ПОКОЙ БОЖЕСТВЕННОЙ СУББОТЫ. Ансельм Грюн

Послание к Евреям в конце I века нашей эры ответило запросам очевидно уставших христиан новой теологией, чтобы укрепить их веру. Долгое время считалось, что Послание к Евреям вторично по отношению к Ветхому Завету. Теперь становится ясно, что автор этого написанного на прекрасном греческом языке Послания является наряду с Иоанном и Павлом третьим величайшим теологом Нового Завета. Он мыслит не еврейскими, а греческими категориями. Он по-новому интерпретирует тексты Ветхого Завета, чтобы показать христианам, что значит для них сегодня Иисус Христос и как Он может укрепить их в их потерявшей силу вере.

Так, автор довольно своеобразно толкует псалом 95, которым часто начинается в монастырях вечерняя служба. Там написано: «Ныне, когда услышите глас Его, не ожесточите сердец ваших, как во время ропота, в день искушения в пустыне… Непрестанно заблуждают серд­цем, не познали они путей Моих; Посему Я поклялся в гневе Моем, что они не войдут в покой Мой» (Евр. 3, 7-11). Божественный покой, в который не вошел народ Израиля, это не земля обетованная, потому что ее евреи как раз достигли. Здесь в большей степени имеется в виду «Божественная суббота», или «субботство» (Евр. 4, 9). «Субботство» подразумевает не тот покой, который ожидает нас после смерти. Послание к Евреям мыслит не временными, а пространственными категориями. «Суббота» — это некое потустороннее место, приготовленное для нас Господом. Иисус уже впустил в это место покой Своей смертью. Теперь оно предназначено для нас.

Если мы верим, то оставляем позади этот мир и уже сейчас входим в небесное пристанище покоя. Вера освобождает нас от мира. Она вызволяет нас из беспокойства этой жизни и ведет в обитель покоя по ту сторону, которую Иисус уже принял во владение как предвестник веры. В Послании к Евреям эта обитель покоя понимается не как будущее пристанище, которого мы сможем достичь после смерти по ту сторону, а как место на небесах, которое предназначено нам уже сейчас и в котором мы уже сейчас живем, если мы укрепились в вере, которая есть «осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11,1). Уже теперь, среди беспокойства, в суматохе преследования и вражды, болезней и ранений, наша душа благодаря вере уже живет во Христе, в небесной обители покоя. Это потустороннее место в то же время находится внутри нас. Это вместилище тишины в нас. Святилище, в которое вошел Христос, место, куда нет доступа волнениям этого мира, где Христос одарил нас частицей Божественного покоя.

В Послании к Евреям перечислены состояния, которые делают невозможным достижение этой потусторонней и одновременно содержащейся внутри нас обители. Первое из них — ожесточение. Греческое слово skleros означает «сухой, худой, грубый, резкий, неприятный, уг­рюмый, немилосердный». Кто ожесточился в сердце своем, кто не сострадает, все время брюзжит и отвергает жизнь, которую Бог предназначил ему, тот не найдет пути в эту обитель. Он отрезан от своей души. Он живет на поверхности, не будучи в мире с самим собой. Ему не достигнуть покоя.

Второе состояние — горечь. Греческое слово paprikas переводится как «восстание, бунт, оз­лобление». Кто отравлен горечью, тот постоянно отказывается от себя самого и от Бога. Горечь бродит в нем и не дает душе успокоиться. У многих людей горечь заметна уже по выражению лица. Такие люди чувствуют, что старые раны еще болят, как много лет назад, и не оставляют душу в покое. Они разлагают душу и при каждой возможности снова показываются на свет, находя выражение в горьких замечаниях.

Третье состояние — заблуждение. Душа пребывает в заблуждении, она идет по ложному пути. Она бредет по кругу. Здесь имеются в виду не только внешние блуждания, а внутренняя неуспокоенность. Душа не остается на месте, она разорвана и мечется из стороны в сторону, побуждаемая мыслями. Беспокойное сердце не может положиться ни на Бога, ни на то, что получает от Него.

И четвертое состояние, препятствующее наступлению покоя, —это «сердце лукавое и неверное, отступившее от Бога» (Евр. 3, 12). Сердце называется «лукавым», потому что не верит, потому что оно ожесточилось против Бога и закрылось, потому что оно испытывает Бога, вместо того чтобы позволить Богу подвергнуть себя испытаниям. Автор говорит здесь об искушении грехом, об обмане греха, который ожесточает сердце человека. Тот, кто грешит, обманывает сам себя, а та кой самообман делает душу жесткой и бесчувственной. Неспокойные люди часто бесчувственны. Они не могут положиться на чувства и в итоге бегут от сильных чувств. Они боятся отдаться своим чувствам и поэтому всегда убегают от себя самих. Они сами выключают себя из жизни, потому что невозможно жить интенсивной жизнью без чувств и без способности погрузиться в настоящее, насладиться тишиной и покоем.

Тот, кто верит, входит, согласно Посланию к Евреям, в страну спокойствия, и притом входит именно сей час. Каждый день — это то самое «сейчас» когда мы можем войти в страну спокойствия, в покой «божественной субботы». Бог отдыхал от своих трудов на седьмой день. И для нас создал день спокойствия, когда мы можем приобщиться к вечному покою. Ветхий Завет знает вечную субботу в конце времен, когда мы сможем навсегда освободиться от своих трудов. Однако в Послании к Евреям говорится о «субботе», которая возможна сегодня, если благодаря своей вере мы достигнем «страны спокойствия». Каждую секунду при помощи веры мы можем войти в это внутреннее пространство, где обитает Бог. Это то место, которое Бог предназначил нам от сотворения мира. К этому месту мы имеем доступ через Иисуса Христа, который стал нашим предвестником (греч. prodromos).

Послание к Евреям обозначает это место также через образ «святилища», куда Христос вошел сквозь завесу своей смерти. Это пространство внутри нас, в котором мы святы и цельны, где все в нас хорошо, где мы целиком принадлежим себе, не затронутые грехом и злобой человеческих душ. Там мы пребываем в гармонии с Богом. Там мы можем по-настоящему быть дома, потому что Тайна, сам Господь, живет в нас. К самому священному имеют доступ только священники высших рангов. «Язычникам, мужчинам и женщинам, детям торговцев с их скотом и голубями» — никому нет туда доступа. Мысли и чувства, страсти и желания, заботы и проблемы, внешний и внутренний шум, все это неприемлемо в Святилище. Там находимся только мы сами наедине со Святым Духом, там мы наедине с Богом и самими собой.

В Послании к Евреям спасение понимается через Иисуса Христа как путь, которым Иисус прошел до нас, путь к святости, вечному покою «божественной субботы», в страну спокойствия. В вере в Иисуса Христа, который Сам начало и конец нашей веры, мы уже вступили в страну покоя. В вере и надежде на Иисуса Христа у нас «для души есть как бы якорь безопасный и крепкий, и входит во внутреннейшее за завесу, куда предтечею за нас вошел Иисус» (Евр. 6, 19-20). Здесь перед глазами автора был образ человека, плывущего посреди ненадежного мирового океанаНас раскачивает из стороны в сторону на волнах и валах нашей жизни. Но посреди беспокойного путешествия по жизни мы имеем прочный якорь души. Это наша поддержка во внутреннем пространстве покоя, в святилище, где сам Бог живет в нас, во Христе, нашем предтече и проводнике в святости и цельности, и эта поддержка делает для нас доступ к вечному покою «субботы» возможным.

Из книги «Покой сердца»

Share

Крест лжи. Священник Иоанн Охлобыстин

СВОБОДНАЯ ТРИБУНА САЙТА  MORGULIS.TV
Судьба распорядилась таким образом, что мне приходилось часто давать интервью. По юности меня это изрядно забавляло, я даже приврал где-то, а где точно — забыл. Так и живу частью вымышленной биографией. Все бы ничего, но порой начинаешь вспоминать и с изумлением обнаруживаешь, что никогда не думал так, как говоришь, никогда не интересовался тем, чем интересуешься, и хочешь абсолютно противоположного тому, что должны хотеть такие, как ты. Нахватался чего попало, что раньше помогало сквозь житейский бурелом пробираться. Теперь с таким хозяйством особо не побегаешь. Давно пора разгрузиться от лжи и продолжить осознанное движение дальше.

Итак: где и когда я соврал самое главное? Наверное, когда на собственных, почти случайных, крестинах в восьмидесятых, когда на вопрос священника: “Веруешь?” — утвердительно кивнул. Во что я верил тогда? Во что я верю сейчас? Намного ли подростковое упрямство эволюционировало за тридцать лет?

Я верю в безграничность Вселенной и вероятность существования ее Творца. Предлагаемый мне ортодоксией Символ Веры каждой буквой принимается мной за единственно возможную истину. Точнее, обстоятельнее и понятнее желанную конструкцию Вечного сформулировать невозможно. Но я это говорю как человек разумный, а не как человек уверовавший. Что есть моя вера? Безграничная любовь к духовному отцу и истое желание достичь его уровня веры? Набор удобных приспособлений для ведения семейной жизни? Попытка предельно искреннего общения с другими, чтобы они могли во мне, как в пастыре, обрести способного понять близкого? Тщательное следование богослужебному порядку, чтобы хоть краем глаза увидеть отблески Горнего сияния? Ведь всякий раз, входя в алтарь, я вымерял каждый жест, опасаясь неверным движением отпугнуть “духа мирна”, который раз и навсегда укрепит мою веру.

Правильно ли я поступил, что, потворствуя желаемому при рукоположении меня в священники, я не принял к сведению действительное? Что вера, описанная на тысячах страницах духовных книг, это не совсем то, что я имел на тот момент. Что я считал все, происходящее со мной, Волей Божией, даже отсутствие истинной веры, двигающей горами и воскресающей мертвецов. Что мой религиозный кодекс более походил на абордажный выкрик: прорвемся! Или так правильно? Или так и должно быть? Заслужить честным и точным служением списания части грехов и по факту умирания занять более или менее приличные позиции в Царствии Отца моего Небесного?

Но тут опять возникает ложь. Делай так и так, тогда будет так и так — должен говорить я, но не говорю, потому что Христос — есть правда, и если так, то я должен сказать: делай это и это, и по теории должно произойти то-то и то-то. Справочное бюро получается, а не общение с преподобным. Но врать все равно не хочется. Люди, приходящие в Церковь на поиски Бога, достойны большего. Им приходится переступать через слишком многие приобретенные за жизнь условности, чтобы столкнуться в церковном притворе с делягой от веры или лжецом. Они трогательно беззащитны перед лицом необъятной Тайны, разгадав которую, будут спасены от смерти и окружающей бессмыслицы. На них хочется произвести ощущение человека, сопричастного Разгадке и внятно транслирующего условия ее достижения.

Но это не так. Так в чем мой Христос, если Он и есть сама правда? Меня нельзя назвать верующим человеком, хотя это смысл моей жизни. Я не был свидетелем явственного чуда, которое не смог бы хоть как-то объяснить с точки зрения здравого смысла. Я искренне считаю, что единственным чудом на земле является любовь — настоящая, бескомпромиссная, жертвенная любовь, в пике своем уже не различающая своих и чужих, плохого и хорошего, правильного и нет. Не нуждающаяся ни в чем, кроме себя самой, оправдывающая преступления и попирающая все известные законы, включая духовные, благословляющая этот мир своим присутствием. Ей нельзя научиться, ее можно только воспитать, как маленького ребенка. Но как подсказывает опыт — тщательно следуя рекомендациям Церкви. Вначале — терпение, далее — периодика, потом — привычка и наконец приятие себе подобных как близких, со всеми их человеческими недостатками и талантами. На последнем пункте у меня возникает трудность — я и так всех воспринимаю, ну за исключением тех, кого и людьми-то не назовешь. Не дерзну утверждать, что владею даром любви, но заверяю, что действительно не вижу особых отличий одного человека от другого. Все достойны внимания, а может, и спасения достойны. Хотя — это ересь, а значит, я просто чего-то не учел.

Во что же я верю — во Христа или в то, ради чего Он взошел на Голгофу, приняв грехи всего человечества, Сам пережив все существующие проявления человеческого, кроме греха? Пережив даже богооставленность — непостижимо лишив Себя Самого веры в Самого Себя и тем сокрушив врата Ада и проложив сквозь них для всех дорогу Воскресения.

“Лишил Себя веры в Себя”. Как это сходно с теми чувствами, которые испытываю я. А может, это и не ложь — отсутствие искренней веры? Может, это последнее испытание? Нет. Конечно — нет! Не воскрешен Лазарь, не усохла смоковница, не претворена вода в вино. И грехи в обилии имеются. Нет! В пророки рано. Но что-то неуловимо верное в моих рассуждениях все-таки имеется. Если даже в жизни Бога был момент отсутствия веры, быть может, и у меня есть надежда! Только осталось взойти на крест. Крест лжи в собственную веру.


Священник Иоанн Охлобыстин
“РУССКАЯ НЕДЕЛЯ”, 7 декабря 2010 г.
Опубликовано в журнале “Русский пионер” №16
Share

ПРЕДАНИЕ О ЗОЛОТОМ СЕРДЦЕ. Митрополит Иларион (Алфеев)

Церковь первых трех столетий после Христа жила интенсивным чувством присутствия Христа. Этому способствовали гонения на христиан со стороны римских императоров. Ранняя Церковь знает много примеров мученичества, когда христиане мужественно предавали себя на смерть, будучи уверены в том, что сразу же после смерти они встретят Христа.

В царствование императора Траяна (98–117) антиохийский епископ Игнатий Богоносец был приговорен к смерти. В сопровождении десяти жестоких стражников Игнатий шел в Рим, где его должны были отдать на растерзание львам. Он не боялся смерти, но желал ее, потому что думал о предстоящей встрече со Христом. На пути он написал семь посланий, которые сохранились до наших дней. В одном из них, к Римлянам, он говорит:

Я пишу Церквам и всем говорю, что добровольно умираю за Бога…
Я – пшеница Божия, и пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым…
О, если бы не лишиться мне приготовленных для меня зверей!
Молюсь, чтобы они с жадностью бросились на меня…
Лучше мне умереть за Иисуса Христа, нежели царствовать над всей землей.
Его ищу, за нас умершего, Его желаю, за нас воскресшего…
Живой пишу вам, горя желанием умереть.
Моя любовь распялась, и нет во мне огня, любящего материальное вещество,
но вода живая, говорящая во мне, взывает: иди к Отцу.

В Риме Игнатий был брошен на съедение львам. Идя на казнь, он непрестанно повторял одно имя – “Иисус”. После его смерти среди христиан распространилось предание, согласно которому львы растерзали мученика, но не тронули его сердце: один из воинов рассек сердце мечом и внутри него обнаружил написанное золотыми буквами имя Иисуса. Как бы мы ни относились к этому преданию, фактом остается то, что Игнатий отдал свою жизнь за Христа, Которого любил всем сердцем и всей душой: мистическое чувство близости Христа помогло ему с готовностью и радостью пойти на смерть.

Источник:
http://bishop.hilarion.orthodoxia.org/print/1-3-3-7-14-4

Share

Как выбраться из ближневосточного болота

Вспомнилось: Когда-то, года четыре тому назад, когда Горбачёв пребывал на Ближнем Востоке, журналисты у него спросили: Как найти мир на Ближнем Востоке? И разрушитель коммунизма, утверждающий, что он человек неверующий, неожиданно ответил: “Путь к миру лежит через Иисуса Христа”. Интересно, что ни одна газета не напечатала этот ответ. Ни американская, ни российская, ни европейская, за исключением итальянской католической газеты. Почему? Вопрос не подаётся ответу. Не понимаю. Но возможно, сработал интуитивный защитный рефлекс. ведь ответ Горбачёва равно враждебен для двух противоборствующих сторон, как израильтян, так и мусульман. Но время изменяет наши, казалось незыбмлемые позиции. И сейчас, после того, как исчерпаны все способы для достижения мира, возможно, придётся взглянуть на Этот неиспользованнный небесный ресурс. А что делать, если выхода нет. Ведь гораздо достойней найти мир с тем, кто сказал “Да любите друг друга”, чем пользоваться ожесточённой формулой “Око за око!”, которая кроме крови и слёз принести здесь ничего не сумела. Но как в этой экстремальной ситуации научиться любить?! Невозможно! Тогда остаётся только один выход: надо учиться терпеть. Терпеть, терпеть, терпеть. И, возможно, попозже, на корнях этого терпения начнут появляться первые ростки любви.

Михаил Моргулис

Процесс мирного урегулирования на Ближнем Востоке только что приказал долго жить, но никто, похоже, его не оплакивает, утверждает на страницах The Financial Times Мартин Индик, директор Brookings Institution по вопросам внешней политики и организатор конференции Saban Forum, которая состоится в Вашингтоне в ближайшие выходные.
По мнению автора, Вашингтон и Израиль заняты другими проблемами, на Западном берегу Иордана – экономическое благополучие и порядок, “даже в секторе Газа жизнь входит в нормальное русло”. Возможно, Ближний Восток нашел способ существовать без мирного урегулирования? Но сторонники мирного урегулирования парируют, что оно подобно езде на велосипеде: перестанешь крутить педали – опрокинешься.

Автор соглашается с тем, что процесс мирного урегулирования прекращать нельзя. Он советует Вашингтону взять паузу и составить новую программу переговоров – посвятить следующий раунд установлению границ между планируемыми двумя государствами. Следует исходить из резолюции СБ ООН 242: “Граница между государствами должна основываться на разделительной линии на 4 июня 1967 года с территориальной коррекцией”. Индик советует Обаме декларировать этот принцип как позицию США.
Израилю автор рекомендует официально признать арабское государство Палестина, а ООП – еврейское государство Израиль. “После этого стороны могут объявить, что вступают в межгосударственные переговоры для установления общих границ”, – пишет автор. Это даст обеим сторонам нечто важное – взаимное признание своего национального самоопределения. Договориться о границах следует к сентябрю 2011 года, когда состоится следующая сессия Генассамблеи ООН. “Возвращение к базовой идее – два государства для двух народов, разделенные оговоренной границей, – хороший почин”, – уверен автор.

Мартин Индик

Источник: Financial Times

Share

Евросоюз – могильщик Европы. Юлия Латынина

За двадцать последних лет Европа – родина свободы и частной собственности – умудрилась спустить все, что копила столетиями. Первенство в мире; первенство в технологиях; первенство в науке – и даже уважение к собственности, размытое до своей противоположности налогами и бюрократией.

Кризис, который разразился в Европе, – это не кризис евро. Это кризис Европы.

Тому, кто хочет понять причины нынешнего кризиса, лучше всего перечитать фултоновскую речь Уинстона Черчилля. Про эту речь все знают, и мало кто ее читал: все знают, что в ней была объявлена “холодная война” СССР.

Немногие помнят, что холодная война была объявлена именно затем, чтобы она не переросла в войну настоящую. Что в своей речи Черчилль сказал, что ничто так не презирает СССР, как военную слабость; что причиной Второй мировой стала беззаботность Запада, что демократии не должны давать тоталитарным режимам повода для искушения. Благодаря этим принципам – даже больше, чем благодаря атомной бомбе – третьей мировой не случилось и коммунистический тоталитаризм проиграл Западу.

Прошло двадцать лет после распада СССР – и выяснилось, что Европа проиграла тоже. Она проиграла не СССР – она проиграла другим видам мягкого тоталитаризма: от собственных социалистов до исламских фундаменталистов и международной бюрократии, желающей регулировать выбросы СО2. Ее не сломил бронированный кулак Сталина – ее загрызли вши.

Европа изменила всем принципам, которые провозгласил в фултоновской речи Черчилль.

Возьмем Amnesty International. Эта организация была создана для защиты свободы, но двумя последними самыми заметными ее акциями стала защита права женщин носить хиджаб и защита Муаззама Бегга, бывшего узника Гуантанамо, разъезжавшего на деньги Amnesty International по всей Европе с лекциями о палачах из США. Когда одна из сотрудниц Amnesty решилась напомнить, что Бегг – член “Аль-Каеды”, ее уволили. Между тем Муаззам Бегг не просто сторонник бен Ладена. Это штатный пропагандист, лгущий согласно инструкциям “Аль-Каеды”. Это новый тип террориста – террорист, использующий кяфиров-правозащитников согласно инструкциям.

Защищать Муаззама Бегга – дело безопасное. А вот если протестовать против исламских фундаменталистов – можешь получить и ножик в сердце, как режиссер Тео ван Гог.

Другая правозащитная организация, Human Rights Watch, строчит доклад за докладом о нарушении прав человека Израилем в Палестине, избегая порицать ХАМАС.

В случае Израиля речь идет о демократическом государстве, которое обороняется от фанатиков, требующих полного его уничтожения. В случае ХАМАС речь идет об организации, которая ставит перед собой людоедские или недостижимые цели только затем, чтобы иметь возможность тотального контроля над своим нищим народом и над деньгами, которые этот народ получает от UNRWA (Комисии ООН по помощи палестинским беженцам).

В случае HRW еще можно говорить о недомыслии. В случае UNRWA о недомыслии говорить нельзя, ибо имеет место стратегическое сотрудничество ХАМАС, заинтересованной в том, чтобы нищета палестинского народа сохранялась вечно, и международных бюрократов, заинтересованных в том, чтобы процесс распределения субсидий длился вечно. Впрочем, и HRW уже трудно признать идеалистами: нарушения прав человека Израилем они изучают на деньги Саудовской Аравии – известного бастиона гуманизма.

В свое время восстание сипаев в Индии было вызвано тем, что колонизаторы-англичане запретили местный обычай самосожжения вдов, а восстание ацтеков против уже победившего Кортеса произошло потому, что Кортес (который ни мягкостью, ни либерализмом не отличался) не смог-таки терпеть чудовищную практику человеческих жертвоприношений и разбил идолов, которым прислуживали жрецы с “волосами, слипшимися от человеческой крови”.

Как жалко, что Кортес не взял с собой ни Amnesty International, ни Human Rights Watch! Они бы живо нашли общий язык с угнетаемыми аборигенами и поддержали бы уникальные местные обычаи, требующие ежегодного принесения в жертву двадцати тысяч человек.

Европа капитулировала перед исламским фундаментализмом не только на Ближнем Востоке, но и в самой Европе. Миллионы мусульман, приезжая в Европу, пополняют ряды безработных. Эта эмиграция не является следствием ни случайности, ни гуманности – она является следствием рассчитанной политики социалистов. Социалисты по всей Европе знали, что для того чтобы увеличить полномочия государства, надо создать избирателя, который будет голосовать за то, чтобы государство распределяло все больше.

Идеальным избирателем такого рода является нищий беженец, который делает своей дочке обрезание кухонным ножом на столе; ненавидит кяфиров за их процветание, презирает их за их легковерие и голосует за соцподдержку.

Проблема мусульманской эмиграции в Европу – это не проблема мусульман, это проблема халявы. В США нет проблем с мусульманами как со слоем населения – потому что в США средний мусульманин зарабатывает в шесть раз больше среднего американца.

В Европе же успех в деле бюрократизации зашел так далеко, что из Германии за последние годы уехало 150 тыс. человек. 52% молодежи хотело бы эмигрировать из Германии. Единственные, кто не собирается уезжать из Европы, – это все новые и новые волны халявщиков.

Европа капитулировала не только перед мусульманским фундаментализмом, но и перед любыми видами диктатур. В 1939 году СССР за войну с Финляндией выперли из Лиги наций. Даже Чемберлену и Даладье не пришло в голову создать по этому поводу комиссию и написать, что, мол, СССР говорит, что это финны напали на них, а финны говорят, что напало СССР, и мы не знаем, кто прав. Россию за войну с Грузией только пожурили, а комиссия Тальявини создала документ, в котором так и было сказано: Россия говорит, что это Грузия напала, Грузия говорит, что Россия, а кто прав, мы не знаем.

Европа капитулировала перед международной бюрократией. Поразительно, но даже “климатгейт” – конфиденциальная переписка климатических алармистов, свидетельствующая о полном забвении ими научной этики и признании ими того, что “сейчас в мире так же тепло, как 1000 лет назад” – нисколько не поколебал могущество ооновской International Panel on Climate Change, готовой путем регулирования выбросов СО2 регулировать всю экономику мира.

Регулирование и фарисейская “защита прав трудящихся” превращают Евросоюз в заповедник для бюрократов, существующий за счет петродолларов, которые арабские шейхи и путинские чиновники вкладывают в элитную недвижимость, дорогие супермаркеты и хворающие производства. Глупо делать вид, что причиной кризиса стала Греция, в которой 90% работающего населения работает с 2-х до 3-х на какой-нибудь липовой госдолжности.

А Андалусия? В ней уничтожено сельское хозяйство, и крестьяне получают субсидии, только чтобы ничего не делать. А Лион? Когда-то лионские ткачи поднимали восстания, борясь за свои права. Теперь все права у них есть, но ткачей в Лионе нет – все производство уехало в Китай. А замечательное германское законодательство, субсидирующее граждан, пользующихся солнечными батареями? Благодаря этому законодательству очень выгодно освещать солнечные батареи электрическими лампочками.

По тому, сколько говорят евробюрократы о возобновляемых источниках энергии, можно решить, что Европа первенствует по количеству энергии, вырабатываемой ветряками. Так вот, первый по ветряной энергии в мире – Китай. Количество разрешений, которые требуется в Европе на установку ветряка, не меньше, чем количество разрешений, которые требуются в Москве на строительство автозаправки.

Начиная с XIV века, Европа, уступавшая тогда богатством и Китаю, и Индии, и Ближнему Востоку, – неуклонно шла вперед. Запад обязан своим могуществом не Amnesty International и не Intergovenmental Panel on Climate Change. Он обязан могуществом Колумбу и Кортесу, Васко да Гаме и сэру Фрэнсису Дрейку, генералу Гордону и коммодору Перри.

Запад обязан могуществом изобретателю паровой машины Уатту (ах, она выбрасывает в атмосферу СО2 и должна быть немедленно запрещена!) и изобретателю прядильной машины Харгривсу (ах, spinning jenny породила почти рабский труд и это надо немедленно отрегулировать!).

Запад обязан могуществом Ост-Индской компании, которую нынче всю, в полном составе, сдали бы в Гаагу, и торговле опиумом с Китаем. Запад обязан могуществом тем людям, которые защищали свою свободу, свою собственность и свои права: и ни один из американских отцов-основателей, защищая свою свободу от английских налогов, не вздумал распространить принципы Декларации независимости на индейцев – а если бы распространили, США ничем сейчас не отличались бы от какой-нибудь Боливии.

Не доверяйте тем, кто защищает чужую свободу и чужие права: права ХАМАС убивать израильтян, права женщин носить хиджаб, права нищих голосовать. Те, кто во имя справедливости защищает чужие права, почти всегда потом отбирают ваши.

Перечитайте еще раз фултоновскую речь Черчилля. Это речь политика, который спас Великобританию от поражения – и проиграл послевоенные выборы, потому что не стал обещать народу золотые горы. Это речь о том, что демократия выживает только тогда, когда она обладает ответственностью. Преемники Черчилля в пять лет просрали Британскую империю.

После конца СССР евробюрократам потребовалось всего двадцать лет, чтобы просрать самое Европу. И оказалось, что Европа все-таки проиграла в третьей мировой войне. Она проиграла не СССР – она проиграла мягким видам тоталитаризма.

Европы больше нет. Есть Евросоюз – а это совсем другая история. Потому что Европа была конгломератом государств, жестоко дравшихся между собой и в Европе, и во всем мире. Евросоюз стал единым бюрократическим целым, стагнирующей квазиимперией, местом трудоустройства бывших президентов и депутатов. Конкурирующая Европа завоевала весь мир. Объединенная Европа потеряла самое себя.

Европа проиграла Евросоюзу.

Нынешний кризис – это не кризис евро и не кризис из-за ненадежной ипотеки. Это кондратьевский кризис – кризис, в ходе которого один технологический уклад сменяется следующим. Особенность нынешнего кризиса заключается в том, что в нем проигрывают не только целые технологии, но целые территории. Проигрывает Европа, выигрывает Китай.

Стратегически Европу может спасти только одно: развал Евросоюза. Возвращение к конкурирующим экономикам и конкурирующим валютам. Если этого не произойдет, поражение потерпит не только часть света под названием “Европа”. Поражение потерпит сама идея того, что демократия может невозбранно долго обеспечивать прогресс общества, не порождая иждивенчества в избирателе, инфантилизма в идеологе и безответственности в чиновнике.

Поражение этой идеи там, где она родилась, будет крупнейшей катастрофой, которая постигнет цивилизованный мир со времен крушения Римской империи.

Share

СМЕЕМ ЛИ МЫ НАДЕЯТЬСЯ НА СПАСЕНИЕ ВСЕХ? Старец Силуан, Два вектора Писания, Ориген. Каллист (Уэр), епископ Диоклийский

“Бог не допускает зла, Он зло исправляет”

св. Исаак Сирин

“Любовь не может этого понести”

Каковы бы ни были наши нынешние познания, все равно остаются вопросы, на которые мы не можем ответить; но не задавать их себе мы тоже не можем. Пытаясь заглянуть за порог смерти, мы спрашиваем себя:
– Как возможно существование души вне тела?
– Какова природа нашего бестелесного сознания между смертью и окончательным воскресением?
– Как связано наше нынешнее тело с “телом духовным” (1 Кор 15, 44), которое получат праведники в жизни будущего века?

Наконец – и это самое насущное – мы спрашиваем себя, смеем ли надеяться на спасение всех?
На этом вопросе я и хочу сосредоточиться. Даже если ответить на него так и не удается, сам поиск ответа существенно проясняет для нас взаимоотношения Бога с миром. Завершится ли история спасения примирением всех со всеми? Каждому ли творению в конце концов найдется место в единой Троице, в безначальном и бесконечном потоке взаимной любви между Отцом, Сыном и Святым Духом?
“Грех в нашей природе, Но все будут в порядке, Всё будет хорошо”.
Вправе ли мы подписаться под столь решительным утверждением св. Юлиании Норвичской, как это сделал Т. С. Элиот в последнем из своих “Четырех квартетов”?
Поставим вопрос более четко, обратившись сначала к словам православного русского монаха XX века, а потом к начальной главе книги Бытия. Волнующая нас дилемма предельно ясно сформулирована в следующем разговоре, записанном архимандритом Софронием, учеником старца Силуана из Афона:
«Для старца Силуана было особенно характерным молиться за умерших, томящихся во аде… Для него было несносным сознавать, что люди будут во “тьме кромешной”. Помним его беседу с одним монахом-пустынником, который говорил:
– Бог накажет всех безбожников. Будут они гореть в вечном огне.
Очевидно, ему доставляло удовлетворение, что они будут наказаны вечным огнем. На это старец Силуан с видимым душевным волнением сказал:
– Ну, скажите, пожалуйста, если посадят тебя в рай, и ты будешь видеть, как кто-то горит в адском огне, будешь ли ты покоен?
– А что поделаешь, сами виноваты, говорит тот.
Тогда старец со скорбным лицом ответил:
– Любовь не может этого понести… Нужно молиться за всех».
1
В том-то и состоит наша проблема. Старец Силуан взывает к Божьему состраданию: “Любовь не может этого понести”. Отшельник же настаивает на человеческой ответственности: “Сами виноваты”. Мы сталкиваемся с двумя явно противоречащими друг другу принципами: Бог есть любовь и человек свободен.
Как же следует понимать и как согласовать эти два принципа? Бог есть любовь, гласит первый, и эта Его любовь щедра, неисчерпаема, бесконечно терпелива. Это значит, что Он никогда не перестанет любить всякое созданное Им разумное творение, но милостиво будет хранить их до тех пор, пока они, быть может, через мириады лет, в конце концов, свободно и добровольно не обратятся к Нему. Но как в таком случае быть со вторым принципом, согласно которому – человек свободен? Где же место для выбора, если Божия любовь все равно восторжествует? Как можем мы быть подлинно свободными, если нам, в конце концов, не из чего выбирать?
Но посмотрим на эти вопросы несколько иначе. На первой странице Библии говорится: “И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма” (Быт 1, 31). Итак, вначале было единство, все творение в полной мере было причастно истине, добру и красоте Творца. Так можем ли мы утверждать, что в конце будет не единство, а разделение (dualism)? Остается ли противостояние добра и зла, рая и ада, радости и муки? Если мы исходим из того, что Бог сотворил мир “хорошим весьма”, но при этом соглашаемся с тем, что значительная часть Его разумных созданий будет на веки вечные отделена от Него и кончит невыносимыми муками, не предполагаем ли мы, что творение “не получилось” и Бог побежден силами зла? Устраивает ли нас такой вывод? Или мы, хотя бы призрачно, смеем видеть за разделенностью окончательное восстановление единства, когда снова “все будет хорошо”?
К. С. Льюис во всеобщее спасение не верил: “Не все будут искуплены, – писал он. – Это утверждение, как никакое другое во всем христианстве, я, будь моя воля, с большой радостью бы оттуда вычеркнул. Но оно находит полное подтверждение в Писании, особенно в словах Самого Господа; его всегда почитал за истину весь христианский мир, и оно согласуется с разумом”.2 Так ли прав Льюис? Действительно ли “универсализм” столь вопиюще противоречит Писанию, преданию и разуму?

Два “вектора” Писания


В Новом Завете, как мне кажется, несложно отыскать тексты, недвусмысленно предупреждающие нас о перспективе нескончаемых мучений в аду. Взять хотя бы три речения, которые приписывают непосредственно Христу.
Мк 9, 43; 47-48: “И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геену, в огонь неугасимый. /… / И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь их не умирает, и огонь не угасает” (ср. Мф 18, 8-9; Ис 66, 24).
Мф 25, 41 (из притчи об овцах и козлищах): “Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: “идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его”.
Лк 16, 26 (слова Авраама, обращенные к богачу в аду): “И сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят”.
Трудно и едва ли возможно говорить о жизни после смерти, не прибегая к метафорам и символам. Поэтому не удивительно, что во всех приведенных текстах используется метафорический, “образный” язык – “огонь”, “червь”, “великая пропасть”. Конечно, метафоры не следует воспринимать буквально, но едва ли можно не заметить скрытый в них смысл: огонь, как сказано, “неугасимый” и “вечный”; червь “не умирает”; пропасть непроходимая. Если “вечный” (aionios, Мф 25, 41) на самом деле означает просто “вековой” – длящийся нынешний эон (временной период), но не переходящий в жизнь будущего века, и если пропасть лишь временно непроходима, то почему в Новом Завете об этом не сказано прямо?
Пожалуй, эти и другие “геенно-огненные” тексты лучше рассматривать на фоне других, реже цитируемых фрагментов Нового Завета, которые указуют, скорее, на “универсалистское” направление.
Параллель между всеохватностью греха, с одной стороны, и всеобщностью искупления, с другой, проводится в целом ряде посланий апостола Павла. Наглядней всего она представлена в Первом Послании к Коринфянам, где апостол Павел проводит аналогию между первым и вторым Адамом: “Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут” (1 Кор 15, 22). Несомненно, слово “все” в обеих частях этого предложения несет одинаковый смысл. Похожие высказывания содержатся также в Послании к Римлянам: “Посему как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни” (Рим 5, 18); “ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать” (Рим 11, 32). Можно бы возразить, что в этих трех текстах Павел имеет в виду лишь возможность всеобщего искупления смертью и воскресением Христовым. Но это еще не означает, что все будут или должны быть спасены: спасение зависит от сознательного выбора каждого. Можно сказать, что оно всем предложено, но не все его примут. На самом же деле, апостол Павел не просто предполагает возможность – он выражает твердое упование. Он не говорит: “может быть, все оживут”, но – “все оживут”. По меньшей мере, это вселяет в нас надежду на спасение всех. Следовательно, К. С. Льюис, утверждая бесспорный факт, что “не все будут искуплены”, противоречит апостолу Павлу.
Та же нота безусловного упования еще отчетливей слышна в Первом Послании Коринфянам. Для Оригена это ключевой текст. Христос будет царствовать, утверждает апостол Павел, “доколе [Бог] низложит всех врагов под ноги Свои… Когда же все покорит Ему [Сыну], тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем” (1 Кор 15, 27-28). Фраза “все во всем” (panta en pasin), бесспорно, указывает не на окончательное разделение (dualism), а на всеобщее и окончательное примирение в конце времен.
Отметим также другой текст, существенно повлиявший на арминиан и Джона Уэсли: “Ибо это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу, Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины” (1 Тим 2, 3-4). Здесь, конечно, можно сказать, что автор не утверждает неизбежно спасение всех, но лишь говорит, что это угодно Богу. Но вправе ли мы полагать, что Божия воля может быть нарушена? Выходит, и этот текст оставляет нам, по крайней мере, надежду на всеобщее спасение.
Итак, аппелируя к Писанию, необходимо принимать во внимание всю сложность и противоречивость его свидетельства. Не все в нем указывает в одном направлении, есть два противоположных “вектора”. Некоторые тексты как будто бросают нам вызов. Бог призывает, а не принуждает. Я свободен в своем выборе принять или отвергнуть зов Божий. Будущее неизвестно. Что именно мне определено? Может быть, меня выдворят с брачного пира? Но есть и другие тексты, в которых столь же решительно утверждается верховное владычество Бога. В конечном счете, Бог побежденным быть не может. “Все будет хорошо”, и в конце действительно Бог будет “все во всем”. Наш выбор и всевластие Бога – таковы два “вектора” Нового Завета.

Бог – Вселенский целитель


Перейдем от Писания к традиции и обратимся сначала к автору, более, чем кто-либо в христианстве, связанному с традицией универсалистского мышления, – к Оригену Александрийскому. На протяжении веков его превозносили и клеймили с равной силой. Превозносил его, к примеру, его соотечественник, александриец Дидим Слепой, называвший Оригена “величайшим учителем Церкви после апостолов”.3 А св. Винсент Лоранский восклицает: “Кто не предпочел бы ошибаться вместе с Оригеном, чем быть правым с кем-нибудь другим?”.4
Неожиданное, хотя и типичное выражение противоположной точки зрения находим в истории, рассказанной основателем общежительного монашества в Египте св. Пахомием. Во время беседы с посетившими его монахами Пахомий не мог понять, откуда исходит “премерзкий запах”. Вдруг он сообразил, откуда этот запах: его гости были оригенистами. “Узрел, и Бог мне свидетель, что все читающие Оригена и принимающие написанное им, будут ввергнуты в адову пучину. Их участь – тьма внешняя, где плач и скрежет зубовный… Соберите же все Оригеновы писания, какие у вас есть, и бросьте в реку”.5 К сожалению, совету Пахомия последовали слишком многие – труды Оригена безнадежно уничтожались, в результате чего несколько его главных сочинений дошли до нас не в греческом оригинале, а лишь в переводах. Печальная участь постигла, в частности, трактат “О началах”, в котором Ориген наиболее полно излагает свое учение о конце мира. Поэтому нам ничего не остается, кроме как полагаться на латинский, причем не везде точный, перевод Руфина.6
К чести Оригена следует сказать, что он оказался смиренней своих главных критиков – Иеронима и Юстиниана. Ориген никогда не “вламывается” в глубины богословия, но благоговейно склоняет голову перед божественной тайной. Он даже мысли не допускает, что у него есть все ответы. Это смирение проявляется, прежде всего, в том, как он говорит о Последних Вещах и о грядущей надежде. «Конец или совершение есть объявление совершенных вещей, – пишет он. – Это обстоятельство напоминает нам, что всякий желающий читать об этом совершении или познавать его, должен приступать к размышлению о столь возвышенных и трудных предметах с умом совершенным и искусным. /… / Впрочем, мы говорим об этих предметах с большим страхом и осторожностью и более исследуем и рассуждаем, чем утверждаем что-нибудь наверное и определенно».7
Но при всем своем смирении Ориген, тем не менее, был осужден и анафематствован как еретик на V Вселенском соборе, созванном в Константинополе в 553 году в правление императора Юстиниана. Первая из направленных против него пятнадцати анафем гласит: “Если кто утверждает мистическое предсуществование душ и следующий из него чудовищный apocatastasis, да будет тому анафема”.8 Кажется, предельно ясно и недвусмысленно: вера в окончательное “восставление” (apocatastasis) всякого творения и всякой личности, т. е. вера во спасение всех, в том числе и самого дьявола, официальном постановлении Вселенского собора, т. е. наивысшего земного вероучительного авторитета, со всей определенностью названа еретической.
Однако существуют некоторые сомнения в том, что эти 15 анафем действительно были приняты V Вселенским собором. Они могли быть поддержаны “малым собором”, собиравшимся в первые месяцы 553 года непосредственно перед началом основного собора. Но в таком случае они не обладают вселенской полнотой, даже если отцам Собора эти пятнадцать анафем были уже известны и они не пытались ни отменить, ни изменить их.9 Но независимо от этого, формулировка первой анафемы стоит того, чтобы ее рассмотреть. Речь идет не только об apocatastasis’e, т. е. восставлении, но о двух взаимосвязанных составляющих Оригенова богословия: о его рассуждениях о начале, т. е. о предсуществовании душ и предмирном грехопадении; и о его учении о конце, о всеобщем спасении и окончательном всеобщем примирении. Как видим, эсхатология Оригена непосредственно следует из его протологии – и обе они отвергаются.
То, что первая из пятнадцати анафем одной и той же фразой осуждает протологию и эсхатологию, вполне объяснимо – Ориген мыслит их как нераздельное единство. Он полагал, что вначале было царство logikoi или мыслящих умов (noes), существовавших до сотворения материального мира в виде бестелесных разумов. Изначально все logikoi пребывали в совершенном единстве с Создателем-Логосом. Затем произошло предвселенское грехопадение. Все logikoi, кроме одного logikos (ставшего человеческой душой Христа), отпали от Логоса и сделались кто ангелами, кто людьми, а кто и демонами, в зависимости от глубины падения. Они получили тела, отражающие степень их грехопадения: ангелы – легкие, эфирные, демоны – темные, отвратительные и люди – нечто среднее между тем и другим. В конце же, полагал Ориген, этот процесс расчленения будет пущен вспять. Ангелы, люди или демоны – все вернутся к единству с Логосом; изначальная гармония творения восстановится и вновь “Бог будет все во всем” (1 Кор 15, 28). Представление Оригена, таким образом, циклично – конец будет подобен началу.
Итак, первая из пятнадцати антиоригеновых анафем направлена, как уже было сказано, не только против учения Оригена о вселенском примирении, но против всего понимания им истории спасения – против идеи предсуществования душ, предмирного грехопадения и apocatastasis’a, рассматриваемой как единое и неделимое целое. Но предположим, мы отделили его эсхатологию от его протологии; предположим, что мы отвергли все рассуждения о царстве вечных logikoi; предположим, наконец, что мы придерживаемся общепринятого христианского представления, согласно которому никакого предсуществования души нет, но всякая новая личность обретает жизнь в единстве души и тела уже в момент зачатия эмбриона в материнском лоне (или вскоре после того). Но и в таком случае мы вполне могли бы принять учение о всеобщем спасении не как самоочевидную данность (чего, впрочем, не утверждал и Ориген), а как искреннее чаяние сердца, как предвосхищение и надежду. Тем самым мы размыкаем Оригенов круг и не подпадаем под упомянутые анафемы. Об этой возможности еще будет сказано в связи с представлениями св. Григория Нисского, пока же рассмотрим, как Ориген обосновывает конечный apocatastasis.
Многие убеждены, что вера во всеобщее спасение ущемляет данную нам свободу выбора, поскольку она подразумевает неизбежное торжество Божьей любви. Ориген, безусловно, предчувствовал возражения такого рода, тем не менее, при всей своей надежде и, может быть, даже вере в то, что Божья любовь в конце непременно победит, он никогда не умалял исключительной ценности человеческой свободы. Поэтому, утверждая, что “Бог есть любовь”, он не забывает и о другом, дополняющем утверждении: “Человек свободен”. Так, рассуждая о покорении всего Христу, а Христа – Отцу (1 Кор 15, 28), он замечает: “Это покорение будет совершаться некоторыми определенными способами, путем определенного научения и в определенные времена. При этом никакая необходимость не будет принуждать к покорению, так что весь мир будет покорен не силой, но словом, разумом, учением, призванием к добру, наилучшими учреждениями, а также надлежащими и соответствующими угрозами, справедливо устрашающими тех, кто пренебрегает своим здоровьем и заботою о своем спасении и пользе”10. Ориген высказывается совершенно ясно: принуждения или насилия нет. Если Божья любовь, в конце концов, восторжествует, это произойдет лишь потому, что ее, свободно и добровольно, примет вся разумная тварь. Apocatastasis Оригена – не очередной вывод из некой умозрительной теории, это – надежда.
Здесь мы сталкиваемся с трудностью, которая часто возникает не только в связи со спорами о всеобщем примирении в конце времен, но и в связи со всем нашим христианским опытом в “настоящем времени”, т. е. здесь и сейчас. Есть соблазн считать, что Божья милость и человеческая свобода неизбежно противоречат друг другу или даже исключают друг друга; потому нам нередко кажется, что чем сильнее благодать, тем меньше остается у нас свободы. Но разве это не ложная дилемма?
По словам Джона А. Т. Робинсона, “каждый может вспомнить случай, когда всевластная сила любви заставляла его ответить благодарностью. Но даже под столь странным принуждением разве чувствовал кто-нибудь свою свободу ущемленной, а себя униженным? Не в эти ли моменты человек (возможно, лишь на короткий миг) открывает дотоле неведомого “себя”, его жизнь обретает полноту и целостность, непостижимым образом связанную с его откликом на любовь другого? И это верно всегда, каким бы крепким ни было это принуждение любви, и более того: чем крепче оно, тем вернее. Под “принуждением” Божьей любви во Христе каждый из нас раскрывается и осуществляется во всей своей полноте. Опыт поколений свидетельствует, что любовь может стать совершенной только в служении“11.
Несомненно, в жизни будущего века любовь Божия восторжествует в высшей степени. Ее победоносная сила – сила любви сострадающей – и потому ее победа не унижает, а возвышает нашу свободу.
Ориген особенно осторожен, когда говорит о спасении “сатаны и ангелов его”. Совершенно ясно, что он рассматривает это не как данность, а лишь как возможность. В “Комментарии на Иоанна” он только ставит вопрос: “Поскольку люди способны раскаиваться и обращаться от неверия к вере, не отпугнет ли нас утверждение чего-то подобного и об ангельских силах?”12. В сочинении “О молитве” Ориген всего лишь говорит о том, что в будущем веке у Бога есть замысел и о дьяволе, но каков этот замысел сейчас, мы не знаем: “Бог распорядится о нем, но как – мне не ведомо”13. В трактате “О началах” этот вопрос оставлен на суд читателя:
“Против нас враждуют и противоборствуют именно эти существа, которые без всякой осмотрительности ниспали из лучшего состояния и к которым относятся так называемые дьявол и ангелы его, а также и прочие чины злобы, о которых упомянул апостол в чине противных сил. Но, спрашивается, некоторые из этих чинов, действующих под начальством дьявола и повинующихся его злобе, могут ли когда-нибудь в будущие века обратиться к добру ввиду того, что им все же присуща способность свободного произволения, или же постоянная и застарелая злоба, вследствие привычки, должна обратиться у них как бы в некоторую природу? Ты, читатель, должен исследовать, действительно ли эта часть (существ) совершенно не будет во внутреннем разногласии с тем конечным единством и гармонией, ни в этих видимых временных веках, ни в тех, невидимых и вечных?“.14
Здесь Ориген допускает две возможности: либо демоны все еще обладают силой свободной воли, либо они уже пересекли ту роковую черту, за которой невозможно раскаяние. Однако он не выносит приговор, обе возможности остаются открытыми.
Это наводит на любопытный вопрос, который я как-то задал одному греческому архиепископу. Нам предстояло провести четыре часа в дороге, и я надеялся таким образом скоротать время. Итак, если предположить, что дьявол, существо наверняка очень одинокое и несчастное, в конце концов может раскаяться и будет спасен, почему мы никогда не молимся за него? К моему разочарованию (так как в тот момент я не мог придумать никаких других тем для разговора), архиепископ разрешил мой вопрос быстро и безапеляционно: “Не лезьте не в свои дела”, – отрезал он. И был прав. Для нас, людей, дьявол – вечный враг, и потому незачем вступать с ним в какие-либо переговоры, ни молиться о нем, ни вообще иметь с ним дело. Его спасение – не наша забота. Да, у дьявола свои отношения с Богом, о чем мы знаем из пролога книги Иова, когда “Противоречащий” появляется при небесном дворе среди “сынов Божиих” (Иов 1, 6-2, 7). Однако у нас нет ни малейшего представления о характере этих отношений, поэтому заглядывать в них бессмысленно. Тем не менее, даже если молиться о дьяволе не наша забота – это еще не означает, что он окончательно и бесповоротно исключен из милости Божией. Мы действительно не знаем. Говоря словами Виттгенштейна, “когда человек не может о чем-то говорить, он должен об этом молчать”15.
Самый сильный Оригенов аргумент в пользу универсализма содержится в представленном им анализе наказания. Чтобы прояснить его позицию, выделим три основные причины, какими обычно оправдывают применение наказания.
Первая причина – карательная. Принято считать, что злодей заслуживает страданий, прямо пропорциональных совершенному им злу. “Око за око и зуб за зуб” (Исх 21, 24) – только так может быть восстановлена справедливость. Однако этот принцип со всей категоричностью отвергает Христос в Нагорной проповеди (Мф 5, 38). И если нам, людям, Христос запретил таким способом наказывать наших собратьев, по какому праву мы приписываем мстительность и намерение карать Богу? Было бы кощунством предполагать, что Святая Троица обуяна жаждой мести. Да и в любом случае, как нам кажется, Бог поступил бы несправедливо, если бы стал налагать пожизненное наказание в качестве возмездия за ограниченную во времени глупость.
Вторая причина гласит: “наказание нужно для устрашения”. Только перспектива адова огня способна удержать нас от злых поступков. Но, спрашивается, почему в качестве “пугала” для нас годится только нескончаемое, вечное наказание? Не достаточно ли пригрозить потенциальным злодеям мучительным, чрезвычайно долгим, но все же не бесконечным отделением от Бога? Как бы там ни было, но слишком очевидно, и особенно в наши дни, что угроза адова огня больше не срабатывает. Если мы надеемся своей проповедью христианской веры хоть сколько-нибудь серьезно повлиять на других, нам нужна не отрицательная, а положительная стратегия. Не лучше ли вместо жутких угроз попытаться пробудить в людях удивление Божьим миром и способность любить.
Остается третья причина – наказание исправляет нравы. Собственно, такое представление, как считал Ориген, приемлемо с этической точки зрения. Наказание нравственно, когда оно исцеляет злодея, а не только карает или удерживает от зла. Когда родители наказывают своих детей, или государство – преступника, целью должно быть только исцеление, исправление наказуемых. Собственно, ради этого, как убежден Ориген, и посылает нам наказания Бог; Он всегда действует как “врач наш”.16 Иногда доктор вынужден прибегать к крайним средствам, причиняющим мучения больному (особенно так было до открытия анестезии). Он может прижечь рану или ампутировать орган. Но всегда это делается с благой целью, ради того, чтобы вернуть больному здоровье. Так же и Бог, врачеватель душ наших, может посылать нам страдания и при жизни, и после смерти, но всегда движет Им нежная любовь, и цель у Него благая – омыть от грехов, очистить и исцелить нас. По словам Оригена, “ярость наказания Божьего служит средством для очищения душ“17.
Итак, если мы принимаем, что наказание есть средство исправления и врачевания (а только такие мотивы наказания “достойно и праведно” приписывать Богу), тогда очевидно, что оно не может длиться бесконечно. Если цель наказания – исцелить, значит, после выздоровления продолжать наказывать – бессмысленно. Но если допустить, что наказание будет вечным, трудно понять, как в таком случае оно может воспитывать или исцелять. Из вечного ада нет выхода, следовательно, нет и исцеления, значит, наказывать таким адом бесполезно и безнравственно. Итак, описанное нами (третье) представление о наказании несовместимо с понятием о вечных адовых муках, скорее, оно заставляет предположить нечто вроде посмертного чистилища. Но в таком случае оно будет не камерой пыток, а здравницей, не тюрьмой, а лечебницей18. В своем величественном видении Бога как Вселенского Целителя Ориген убедительнее всего.

Примечания:
1Archimandrite Sophrony (Sakharov), Saint Silouan the Athonite, 48.^
2The Problem of pain 2 (London: Geoffrey Bles, 1940), 106.^
3См. предисловие Иеронима к сочинению Оригена, Homilis on Ezekiel: ed. Baehrens, 318.^
4Commonitorium 17 (23): tr. C. A. Huertley, Nicene and Post-Nicene Fathers, second series, II (Oxford: James Parker, 1894), 144. ^
5Paralipomena 7: ed. Halkin, 130-32; tr. Armand Veilleux, Pachomian Koinonia, Cistercian Studies Series 45-47, 3 vols. (Kalamazoo, Ml: Cistercian Publications, 1980-82), 2: 28-29.^
6Возникает также вопрос – насколько мы можем полагаться на точность греческих цитат, содержащихся в “Письме Юстиниана к Мине” и использованных Коэчо в его издании сочинения Оригена “О началах”?^
7Ориген, О началах 1. 6. 1, РА, Самара, 1993, с. 77. ^
8Греческий текст см. Franz Diekamp, Die origenistischen Streitigkeiten im sechsten Jahrhundert und das funfte allgemeine Condi (Munster: Verlag Aschendorff, 1899), 90. Ориген заимствовал термин apocatastasis из книги Деяний 3, 21.^
9См Grillmeier and Hainthaler, op. cit., 403-404. Следует отметить, что существует две группы анафем, выдвинутых против Оригена. десять анафем, перечисленных в письме Юстиниана к Патриарху Константинопольскому Мине в 534 году, и пятнадцать, упомянутых в письме Юстиниана 553 года, адресованном епископам, собравшимся в Константинополе накануне открытия Пятого Вселенского Собора Кроме этих пятнадцати анафем, есть еще четыре, касающиеся вопроса о “трех главах”, которые были формально одобрены Пятым Вселенским Собором, а в одиннадцатой содержится общее осуждение позиции Оригена, однако термин apocatastasis отдельно не упоминается.^
10О началах 1 6. 1, с 236^
11Maximos the Confessor, Ambigua (PG 91, 1164B)^
12Nicolas Berdyaev, Dream and reality: Essays in Autobiography (London, 1950), p. 46^
13On Prayer 27. 15; tr. Greer, 146.^
14О началах 1. 6. 3, ее. 80-81.^
15Из предисловия к Логико-философскому трактату.^
16О началах 2. 10. 6, с. 150.^
17О началах 2. 10. 6, с. 151.^
18Православные богословы, как правило, подвергают сомнению учение о чистилище, поскольку оно получило развитие в средневековой, а затем в позднейшей католической теологии, но в то же время большинство из них признают возможность некоей формы очищения после смерти. См. мою книгу (опубликованную под именем timothy Ware) Eustratios Argenti: A Study of the Greek Church Under Turkish Rule (Oxford: Clarendon Press, 1964), 139-60. В другом месте я высказываю идею, что отличие между католическим и православным восприятием “промежуточного состояния”, наступающего после смерти, не так велико, как может показаться на первый взгляд. См. мою статью “One Body in Christ: Death and the Communion of Saints, ” Sobornost 3: 2 (1981), 179-91. ^

Источник: « «ВНУТРЕННЕЕ ЦАРСТВО»

Share

Выбор сердца. Григорий Померанц

Не субъективных и неодносторонних точек зрения нет, и каждый вправе сказать то, что думает: целостность истины складывается из множества осколков. В иных случаях эти острые осколки, попадая в чужую плоть, вызывают жгучую боль, и когда Анна Шмаина писала мне о страданиях, с которыми сочиняла послание мне, я вполне ее понимал. С таким же страданием (еще более долгим и, может быть, еще более глубоким) я писал Солженицыну в 67-м и потом полемизировал с ним в 74-76гг. Я думаю, что такие страдания плодотворны. Так возникают многие тексты: от колючки, попавшей в душу, от боли, которую ты сам испытал или причинил другим. Невозможно мыслить, писать – и никого не задеть. Не только в разговоре о живых людях. С живыми идеями – то же самое.

Я ничего не могу поделать: заведомая мертвечина не вызывает меня на спор. Мне неохота даже думать о ней. Разве отшутиться, вспомнив анекдот или вопрос армянскому радио.Задевает ложь, скрытая личиной живой истины. Хочется эту личину сорвать. И я иду на то, чтобы обидеть людей, которые верят лжепророкам. Но это еще сполгоря. Настоящее горе, когда ложь вплетается в самую сердцевину истины, вырастает из пророческой страсти (в основе своей святой и истинной). В попытке анализа такой болезни невозможно быть совершенно правым, невозможно не резать по живому. Мало того, что людям невыносимо само прикосновение критической мысли к кумиру. Ты сам сознаешь, что антитезис, противопоставленный тезису, тоже не совсем верен и как бы выгнут в сторону от истины, противоположную выгибу твоего противника. И хотя стараешься смягчить противопоказания спора и впрыскиваешь в текст оговорки – в то, что утверждаешь в одном тексте, ограничиваешь в другом, – и споришь с самим собой – но все это не помогает. По крайней мере, на политическом уровне плохо помогает; может помочь очень внимательному читателю; глубоко и спокойно мыслящему; но на обыденном уровне этого читателя нет. И я иду на риск и даже неизбежность политических искажений и несу на себе груз партийной ненависти, который стал гораздо тяжелее с тех пор, как Стендаль записал свою заметную фразу – что  «каждая партия может считать его членом партии своих врагов».

«Ты думаешь правда проста? Попробуй скажи…» (М. Петровых)

«Я верю в способность человека решать, когда соблюдать заповеди (писал я в «Письмах о нравственном выборе»), а когда взять на себя ответственность за нарушение закона… Тот, кто не идет на риск нравственного выбора, зарывает в землю свой талант. В Гефсиманском саду родился новый нравственный порядок – для иудеев соблазн, для эллинов безумие. И этот порядок требует  личного нравственного риска». Мы живем в мире, где законы сталкиваются, спорят друг с другом. И мы должны понять: безгрешного выбора нет, безупречно разумного выбора нет. Мы должны быть готовы решать так, как хорошо выбранные присяжные: из глубины сердца. Допуская право сказать явному преступнику: не виновен.Есть только одно непоколебимое основание: «так я стою и не могу иначе»…

«Записки гадкого утенка»
Гл. «Неразрешимое»

Share

ДУХ МИРА И ДУХОВНОЙ СВОБОДЫ КОСНУЛСЯ АРАБСКИХ СТРАН

Для Ахмадинежада может начаться обратный отсчет, пишет французский философ Бернар-Анри Леви в статье, переведенной газетой Corriere della Sera.Произошло событие, которое осталось незамеченным: это одно из тех огромных, колоссальных событий, которые могут изменить карту планеты. Речь идет о решении, принятом Объединенными Арабскими Эмиратами, о проверке судов, входящих в их территориальные воды и связанных, более или менее напрямую, с Ираном или с торговлей с Ираном”, – пишет издание. Кроме того, ОАЭ приняли решение о закрытии 41 банковского счета, принадлежащего иранским компаниям и тем организациям, которые могут служить прикрытием для контрабандных операций в рамках ядерной программы Тегерана.Иными словами, пишет автор статьи, речь идет о том, что Эмираты присоединились к тем, кто выполняет новую резолюцию ООН по ужесточению санкций в отношении Ирана. Официальное сообщение о решении правительства ОАЭ было сделано через несколько дней после публикации во французской газете Figaro статьи об убийстве в январе этого года в Дубае агентами “Моссада” одного из лидеров “Хамаса” Махмуда аль-Мабхуха. По мнению автора статьи Жоржа Мальбрюно, обстоятельства этой истории очень похожи на мизансцену. “Эмираты работают в тесном контакте с Израилем, чтобы сделать более надежными свои границы, чтобы защитить нефтяные скважины и противостоять возможным иранским операциям по дестабилизации”, – подчеркивает автор статьи и напоминает о том, что Саудовская Аравия открыла свое воздушное пространство для израильских военных самолетов. И это решение, в первую очередь, наводит на мысль о возможной внезапной операции ЦАХАЛа против иранских ядерных объектов.Автор статьи приходит к выводу о том, что решение правительства ОАЭ действительно имеет огромное значение. Во-первых, оно напоминает, что ислам – это не блок, что существует мирный ислам и ислам воинственный. Во-вторых, фронт противников иранского режима и его планов тотальной войны расширяется и укрепляется. В-третьих, средства, находящиеся на 41 замороженном банковском счете, наполовину принадлежат самой Исламской Республике Иран, наполовину Корпусу стражей исламской революции, иными словами, своим решением ОАЭ нанесли настоящий удар по иранскому режиму. “Тот факт, что арабская страна впервые осмелилась сказать “нет” попытке иранского “вооруженного ограбления” … является проявлением стремления к выживанию и одновременно демонстрацией зрелости, своевременного разъяснения позиций. И если это решение будет выполнено, больше ничего не будет, как прежде. И для Ахмадинежада начнется обратный отсчет”, – пишет издание.

Share

Нетварный Свет. С.В. Посадский

Нетварный Свет — светоносное действие Божественной благодати Святого Духа, явленное Иисусом Христом апостолам на горе Фавор (Фаворский свет), апостолу Павлу на пути в Дамаск, просиявшему ликом первомученику Стефану и иным, созерцаемое православными подвижниками по мере очищения и приобретения бесстрастия.

Учение о нетварном свете есть древнее христианское учение, всходящее к многочисленным словам Самого Спасителя, сказавшего О Себе «Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Ин. 8,12). Раскрыв Себя человечеству как Свет просвещающий всякого человека, Господь сообщил спасаемым возможность созерцания Своей предвечной славы. На горе Фавор Его ученики видели нетварную славу Божества — «сам сверхразумный и неприступный свет, свет небесный, необъятный, надвременный, вечный, свет сияющий нетлением» (св. Григорий Палама).

По учению Церкви, Нетварный Свет не есть чувственный свет или свет естественного человеческого разума. Следуя св. Дионисию, этот свет «ни помыслить, ни описать, ни каким-либо образом рассмотреть невозможно». Не являясь умопостигаемой или чувственно воспринимаемой реальностью, нетварный свет превосходит тварные сущности и потому есть свет сверхсущественный. Будучи сверхразумным и сверхчувственным, он познается только в благодатном опыте. Неизреченно соединяя человека с Богом, нетварный свет и есть благодать обожения — «свет обоживающий обоживаемых» (св. Григорий Палама).

Учение о нетварном свете было документально закреплено Церковью в знаменитом Святогорском Томосе 1339г., составленном св. Григорием Паламой, подписанном старцами и игуменами Св. Горы Афонской, утвержденном на Соборе 1347г. При этом обоживающий нетварный свет был отнесен не к непознаваемой Божественной сущности (природе), а к Божественным действиям или энергиям. «Озарение, или Божественная и обoживающая благодать, есть не сущность, а энергия Бога», – говорит св. Григорий Палама. Как энергия Бога, нетварный свет есть личный или «ипостасный» свет, называемый св. Максимом Исповедником «ипостасным воссиянием благого Духа», в котором человек видит сияние Божественной красоты и удостаивается беседы с Богом лицом к лицу (св. Григорий Палама).

С.В. Посадский

http://azbyka.ru/dictionary/13/netvarniiy_svet-all.shtml

Share

ЛЕВЫЕ НАЧИНАЮТ И ВЫИГРЫВАЮТ… ЛОЖЬЮ

Пилар Рахола – испанский политический деятель, журналистка, а также активист крайне левых в Испании. Ее статьи публикуются в испанских газетах, и ведущих изданиях Латинской Америки. В своей речи на одной из конференций она высказала резкие замечания по поводу пропалестинских демонстраций.

– Почему мы не видим демонстраций против исламских диктаторских режимов, проводимых в Лондоне, Париже и Барселоне? Или демонстраций против диктатуры в Бирме? Почему нет демонстраций против рабского положения миллионов женщин, вынужденных жить без всякой юридической защиты? Почему никто не демонстрирует против использования детей в качестве живых бомб в тех районах, где существует конфликт с исламом? Почему мы не слышим голосов руководителей стран в поддержку жертв исламской диктатуры в Судане? Почему мы не бываем свидетелями возмущения в связи с террористическими актами против Израиля? Почему мы не слышим шумных протестов европейских левых против исламского фанатизма? Почему они не защищают право Израиля на существование? Почему поддержка палестинского дела так легко превращается в защиту палестинского терроризма?

– И, наконец, вопрос на миллион долларов: почему левые в Европе и во всем мире до такой степени зациклены на двух таких наиболее прочных демократиях, как Соединенные Штаты и Израиль, но не желают говорить о самых худших диктатурах на планете? Две самых прочных демократии страдают от наиболее кровавых атак терроризма – и левые даже ухом не ведут?

Возьмем, например, концепцию свободы. На каждом пропалестинском европейском форуме я слышу, как левые с пылом вопят: “Мы хотим свободы для народов!” Это ложь. Их никогда не заботила свобода народов Сирии, Йемена, Ирана, Судана или других подобных стран. И их никогда не тревожило то, что ХАМАС уничтожает свободу палестинцев. Их заботит только одно – использовать концепцию свободы палестинцев в качестве оружия против свободы Израиля. И последствием этой идеологической патологии являются манипуляции прессы.

Международная пресса наносит громадный вред, публикуя свои сообщения об израильско-палестинской проблеме. Когда она говорит на эту тему, она не информирует – она занимается пропагандой.

Публикуя сообщения об Израиле, большинство журналистов забывает об этике журнализма. И поэтому любое действие Израиля, направленное на самозащиту, превращается в резню, а каждая конфронтация – в геноцид. Об Израиле было написано так много дурацких вещей, что не осталось ни одного обвинения, не высказанного против него.

В то же самое время эта пресса никогда не обсуждает сирийское или иранское вмешательство, направленное на поддержку террора против Израиля, или индоктринацию детей и коррупцию среди палестинцев. А когда пресса говорит о жертвах, то о смерти или ранении каждого палестинца сообщается как о трагедии, но об израильских жертвах или не сообщается вообще, или говорится вскользь, а иногда и с явным презрением.

Позвольте мне также добавить кое-что об испанских левых. Можно привести много примеров, иллюстрирующих антиамериканские и антиизраильские настроения, определяющие испанских левых. Например, одна из левых партий Испании недавно исключила из своих рядов человека, который создал произраильский вебсайт. Вот выдержка из постановления об исключении: “Наши друзья – народы Ирана, Ливии и Венесуэлы, угнетаемые империализмом, а не такие нацистские государства, как Израиль”.

В другом примере мэр-социалист городка Кампоцуэлос заменил день Шоа (Катастрофы), проводимый в память о жертвах Холокоста, днем палестинской Накбы, который отмечает траурное для палестинцев событие – образование государства Израиль, тем самым выразив свое пренебрежение жизнями шести миллионов евреев, убитых в Холокосте. А что можно сказать о моем родном городе Барселона, где городской совет решил отметить 60-летие образования государства Израиль проведением недели солидарности с палестинским народом? В частности, они пригласили Лейлу Халед, известную террористку 70-х годов и нынешнего лидера Народного фронта за освобождение Палестины, террористической организации, как ее характеризует Европейский Союз.

Испания испытала на себе самую кровавую террористическую атаку в Европе, и она находится под прицелом каждой исламской террористической организации. Как я уже писала раньше, они убивают нас с помощью мобильных телефонов, получающих сигналы от спутников, подключенных к Средним векам. Однако испанские левые проявляют самые сильные антиизраильские настроения в мире.

А потом они заявляют, что их антиизраильская позиция объясняется солидарностью. И это полное безумие, которое я хочу осудить на этой конференции.

В заключение добавлю – я не еврейка. Идеологически я отношусь к левым, а по профессии я журналист. Почему я не настроена против Израиля, как мои коллеги? Потому что передо мной, как перед не еврейкой, стоит историческая ответственность бороться против ненависти к евреям, а сейчас и против ненависти к их исторической родине, Израилю. Борьба против антисемитизма не является обязанностью евреев, это обязанность не евреев.

Как журналист я обязана искать правду без каких-либо предубеждений, лжи и манипуляций. Никто не говорит правду об Израиле. Как человек, относящийся к левым, которые стоят за прогресс, я обязана защищать свободу, культуру, гражданское образование для детей, сосуществование и законы, которые объявлены в Скрижалях Завета универсальными принципами.

Принципами, которые систематически уничтожаются исламским фундаментализмом. Другими словами, у меня как не еврейки и журналиста, относящейся к левому лагерю, существует тройной моральный долг перед Израилем, потому что если Израиль будет уничтожен, будут уничтожены свобода, современный мир и культура.

Борьба Израиля, даже если мир не хочет признавать это, является борьбой всего мира.

Share