Исполняется 103 года со дня рождения Дитриха Бонхёффера, известного на весь просвещённый мир немецкого пастора и богослова, возглавлявшего подпольную евангелическую церковь в нацисткой Германии, – сообщает Михаил Моргулис.

Президент фонда «Духовная Дипломатия» говорит: “Если бы лет 20 лет назад в СССР сказали, что во времена Гитлера в Германия существовала подпольная церковь, ему бы не поверили. Сейчас это известно всем. В 1989 году я рассказал об этом по радиостанции, передававшей «вражеские голоса» на СССР. В одном из писем мне писали: «Зачем вы говорите неправду. Гитлер задавил церковь, она была подавлена».

В радиопередачах я рассказывал, как жил и как умер, великий слуга Иисуса Христа, противник нацизма и насилия, пастор Бонхёффер. 9 апреля 1945 года, за месяц до конца войны, его повесили в нацистском лагере Флоссенбург, в Германии. Ему было 39 лет. Он встречал смерть со светлым лицом, сказав, присутствующим на казне, что отправляется в путь к своему Господу.

В 1992 году в нашем издательстве Slavic Gospel Press мы впервые выпустили в переводе на русский язык выдающуюся книгу Бонхёффера «Следуя Христу…». 10 тысяч экземпляров разошлись в СНГ мгновенно. Книгу передавали друг другу, как ценную реликвию. Если следовать немецкому названию буквально, то оно звучит так – Цена следования за Христом. Сам Дитрих Бонхёффер уплатил за этот путь своей жизнью. 16 лет тому назад я написал к этой книге Вступление, которое вы сможете сегодня прочитать, и порадоваться, что был на земле праведник, не дрогнувший перед мрачной силой нацистского антихриста.

После Бонхоффера остались его богословские книги и письма. А вот, то, что он писал и стихи, знают очень немногие. В приложении к статье-вступлению, мы печатаем стихотворение Дитриха Бонхёффера, в переводе талантливого переводчика Дмитрия Якубова”.

Предисловие к книге «Следуя Христу…»

Отразивший свет Христа

«Кто я?» – спрашивал себя Дитрих Бонхёффер, в своих стихах, написанных в лагере, – и отвечал: «Неважно, кто я. Главное, что я принадлежу Богу».

Эти строки были написаны в июне 1944 года. Тогда Дитрих не знал, что менее чем через год он примет мученическую смерть…

Цель христианства на земле – отражать своею жизнью Христа.

Так как «Бог есть любовь», отражение жизни Христа – есть пребывание в любви к людям. Так как Христос – это любовь, мудрость, справедливость и терпение, отражение Его в нашей жизни – это отражение Его любви, мудрости, справедливости и терпения.

Недолгая, но прекрасная земная жизнь Дитриха Бонхёффера и была таким дивным отражением жизни Христа. А насильственная смерть писателя и богослова символически стала отражением Христова распятия.

Его книги переведены на разные языки. Одна из ключевых работ в его наследие – «Цена следования за Христом» – или, в нашем переводе, «Следуя Христу…». В ней Бонхёффер утверждает, что цена следования за Христом бесконечно высока – это посвящение и отдача Ему всей своей жизни. Он говорит, что эту цену необходимо платить не по большим праздникам, а ежедневно, ежечасно, ежеминутно – всю жизнь.

Что ж, Бонхёффер сполна оплатил свой путь следования за Учителем. Подобно большинству первых учеников Христа, в конце пути он принял мученическую смерть.

Книги Бонхёффера – о долге, о совести, о прощении, о терпении, о дисциплине перед лицом Христа. Жизнь Бонхёффера – замечательный пример практической демонстрации этих качеств, когда, преодолевая собственную боль и страдания, нужно открывать людям свет Спасителя. И когда любовь к врагам должна быть не теоретическими выкладками, а настоящей, реальной любовью, к которой призывал нас Христос.

Его прекрасные письма из тюрьмы, впервые помещенные в журнале «Вопросы философии» (1991г.), не могут в полной мере передать всей глубины и своеобразия сложных теологических концепций Бонхёффера*. Но, и это важно отметить, контрапункт его размышлений, его богословское кредо заключено в ясном понимании того, что христианство – это твой собственный, личный путь вослед Христу. Это твое личное, только от тебя зависящее служение и самопожертвование Христу. Это не подобострастное угождение Богу, это индивидуальный духовный акт, поднимающий человека с земли, приближающий его к Небесному Отцу, дающий ему свободу во Христе. Только ты один, и никто другой, в личном ответе перед Богом.

Если ты нашёл Бога, а Бог нашел тебя, если ты принял решение следовать за Христом, то ты принимаешь обязательство быть в ответе не перед людьми, но перед божественным и мученическим ликом Христа. Жизнь автора этой книги была наполнена пониманием этих обязательств.

Вот несколько штрихов к биографии ученика Христа – Дитриха Бонхёффера.

Он родился в благополучной немецкой семье 4 февраля 1906 года: отец – врач, пять старших братьев и сестер, музыка, театр, с детства прививаемая любовь к природе. В семнадцать лет Бонхёффер говорит учителю и всему классу: «Хочу заниматься богословием!» Позднее он вспоминал: «Момент этот был поистине наполнен радостью. Стены класса отодвигались в бесконечность. Случилось что-то необыкновенное: я торжественно предстоял перед своим классом, а главное – перед своим Богом».

Годы христианской учебы: поездки в Рим, в Америку, Англию. Путь возрастания во Христе. Минуты сомнений, противоречий, непонимания, печали, одиночества. И потом – вдруг, освещающий разум, и душу небесный свет Христа. Вот слова, написанные впоследствии: «Я понял и продолжаю понимать всё глубже, что, только испытав всю полноту земной жизни, по-настоящему приходишь к вере. Когда полностью откажешься от претензий стать кем-то – святым или грешником, проповедником или учетчиком добрых дел, больным или здоровым; когда пройдешь через множество успехов и поражений, только когда отдаёшь себя в руки Богу, принимаешь в глубину себя страдания Бога в этом мире, а не свои собственные страдания, только тогда пребываешь с Христом в Гефсимании. В этом, на мой взгляд, и состоит вера. Только так и становишься человеком и христианином».

Сейчас мне кажется, что в свои 39 лет Дитрих, по милости Божьей, сумел ощутить земную жизнь во всей её полноте, и что слова Христа, сказанные в Гефсиманском саду, стали для него особо близкими. Вот эти слова: «Душа Моя скорбит смертельно». Слова, произнесённые Иисусом перед Голгофским распятием.

Молодой, богатырского здоровья пастор, высокообразованный и деликатный, пользуется уважением и любовью своих и многочисленных друзей, верующих и неверующих. Его служение становится путём неустанного приближения ко Христу.

Но в истории Германии наступает коричневый период – нацизм. В это безумное время человеческой деградации очень немногие в стране находят в себе силы и мужество стать в оппозицию к беспощадному режиму. Дитрих Бонхёффер – черпая силы в Создателе и Спасителе, эти силы находит. Позже он так вспоминал об этом: «Я оказался в положении радикальной и непостижимой оппозиции не только ко всем моим друзьям; мои нелицеприятные оценки происходящего, и людей, руководящими этими событиями, приводили меня к всё большей изоляции к большинству членов заколдованного общества».

Немногим известно, что в Германии во времена нацизма существовала подпольная Церковь. Одним из ее руководителей был Бонхёффер. Это была церковь, спасавшая людей, Церковь, не согласившаяся с античеловеческими идеями нацизма. Мало кто знает, что сотни ее членов были арестованы и погибли в фашистских концентрационных лагерях.

Через несколько лет Бонхёффер, до конца осознав, что Гитлер ведет народ и мир к гибели, вступает в группу сопротивления режиму, планирующую устранение фюрера.

С 1938 он был связан с участниками антинацистского заговора — сотрудниками военной разведки Абвера, наиболее активным из которых был Ганс Остер. В 1939 году Дитрих посетил Лондон, а затем Нью-Йорк, где ему было предложено заняться преподавательской деятельностью. Однако, несмотря на начало Второй мировой войны, Бонхёффер отклоняет это предложение и возвращается на родину. Он так объяснял свою позицию:

«Я должен пережить этот сложный период нашей национальной истории вместе со своим народом, вместе с христианами в Германии. У меня не будет права участвовать в возрождении христианской жизни после войны, если я не разделю с моим народом испытания этого времени».

По его мнению, совершённые во время этой борьбы с нацизмом действия (заговор, убийство и др.), несмотря на высокие мотивы участников Сопротивления, остаются грехами, которые, однако, могут быть прощены Христом. Он считал, что «попытка убрать Гитлера, даже если бы это означало убийство тирана, была бы, по сути, делом религиозного послушания; новые методы угнетения со стороны нацистов оправдывают новые способы неповиновения… Если мы утверждаем, что мы христиане, нечего рассуждать о целесообразности. Гитлер — это антихрист».

Используя свои связи, пастор Дитрих помог нескольким десяткам евреям бежать в Швейцарию.

Бонхёффер идет навстречу своей судьбе. В 1942 году он пишет: «Мы были свидетелями множества злых дел, мы насмотрелись всего на свете, мы обучились искусству притворства. Хватит ли у нас внутренней силы сопротивляться тому, что нам предписывается совершать?!»

В эту кровавую пору бесчисленных моральных человеческих падений Бонхёффер влюбляется в восемнадцатилетнюю девушку – Марию. Любовь становится взаимной. Они обвенчались, но быть вместе смогли лишь три месяца, после чего судьба разлучила их навсегда на этой земле.

В апреле 1943 Дитрих Бонхёффер был арестован, обвинён в «подрыве вооружённых сил» и помещён в тюрьму Тегель.

Для Дитриха начинается последний подъём на Голгофу. Его поведение в тюрьме стало подвигом, длившимся два года. Вот что рассказывал о нем бывший с ним в лагере «Флоссенбург», пленный английский офицер: «Душа его воистину светилась в темном отчаянии нашего заключения. Всегда он являл собою само смирение и кротость, всегда излучал атмосферу счастья, радости, благодарности уже за одно то, что живет. Он был одним из тех немногих людей, для которых Бог был реален и близок».

После неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 года, Дитрих был переведён в тюрьму гестапо на Принц-Альбрехтштрассе в Берлине, в феврале 1945 — в концлагерь «Бухенвальд», а в начале апреля в концлагерь «Флоссенбург» (Бавария). В этот период он смог держать при себе несколько любимых книг — Библию, труды Гёте и Плутарха. В тюрьмах и лагерях сохранял присутствие духа и мужество, не давал окружающим предаться отчаянию, вникал в глубину богословия, писал стихи, в которых отвечал на мученические вопросы своего времени.

8 апреля ему дали возможность провести с заключёнными последнее в своей жизни богослужение.

9 апреля 1945, во «Флоссенбурге», Дитрих Бонхёффер был казнён через повешение. Вместе с ним погибли адмирал Канарис, полковник Остер, а также некоторые другие участники заговора.

Удивительные и великие христианские слова произнёс Бонхёффер накануне казни:

«Это конец, но для меня — начало жизни».

Путь следования Христу завершается, только вместо римских легионеров перед Бонхёффером стоят агенты гестапо. Вот что вспоминал в своих записках врач концлагеря «Флоссенбург», видевший, как умирал Бонхёффер:

«Я увидел пастора Бонхёффера, опустившегося на колени в сокровенной молитве пред Господом Богом. Самоотверженный и проникновенный характер молитвы этого очень симпатичного человека сильно потряс меня. И потом, на месте самой казни, произнеся краткую молитву, он мужественно взошел по лестнице к виселице. За всю мою почти 50-летнюю врачебную деятельность я не видел человека, умиравшего в большей вере и преданности Богу».

Есть своя символика в сходстве судеб многих христиан, погибших в советских застенках, и судьбой немецкого пастора Дитриха Бонхёффера, убитого в нацистском концлагере. Для этих людей не существовало компромиссов, за Христа они платили жизнью. Они отвергали сребреники и искушения благами мира, и шли на смерть, видя в этом возможность идти за Иисусом до конца земной черты.

9 сентября в Москве, присутствуя на первой скорбной годовщине со дня убиения отца Александра Меня, я вспоминал Дитриха Бонхёффера, и думал о том, как трагически схожи пути всех мучеников, идущих за Христом. Когда следуешь по пути Христа, то обязательно подходишь к Голгофе. Это лобное место можно обойти, и большинство из нас его благополучно минуют. И только праведники, исполненные силы и смирения Христа, до конца испивают чашу страданий и поднимаются за Распятым на Голгофу.

Ученик Христа – Дитрих Бонхёффер – прильнул устами к той же чаше, из которой пил Учитель. Я уверен, что люди, читающие по-русски, христиане и не христиане, полюбят Дитриха Бонхёффера, будут все больше и больше узнавать о нём, черпать в его трудах духовную силу. Драматическая жизнь Бонхёффера мелькнула прекрасной кометой на загадочном небосклоне Бытия. Его жизнь и смерть стали исполнением христианской мечты – они отразили свет Христа. За несколько месяцев до смерти Дитрих Бонхёффер написал поэму «Путь к свободе». В ней есть такие слова:

Бог открывается там, где случилась беда,

Где Он осмеян, распят по решенью суда,

Где Он страдает, чтоб смерть победить навсегда -

С Ним христиане разделят всю меру страданий.

Путь к свободе, который предлагает нам немецкий философ и богослов невероятно труден. Для многих, в том числе для самого Бонхёффера, он завершается на месте Распятия – на Голгофе. И всё же, избравшие путь следования за Христом, идут по нему. Избравшие это восхождение видят, что впереди них идёт проводник, – это Он же, Отец Надежды, Иисус Христос.

«Не важно, кто я. Главное, что я принадлежу Богу». Д.Б.

Михаил Моргулис

* Теологические позиции Д.Б. воспринимаются богословами по-разному. Его духовные концепции о спасении, даровой и дорогой благодати, о кризисе Церкви вызывают противоположные оценки. Тем более что и в своих книгах, написанных в разное время, некоторые важные вопросы он трактует неодинаково. Со всем этим, чрезвычайно ценным и интересным, читатель познакомится в предлагаемой книге.

Язычники и христиане. Дитрих Бонхёффер.

Отрывок из поэмы «Путь к свободе».

Перевод: Дмитрий Якубов.

К Богу приходят, когда заставляет нужда,

Хлеба и помощи просят у Бога тогда,

Чтоб от болезней и бед не осталось следа -

Так поступают язычники и христиане.

Бог открывается там, где случилась беда,

Где Он осмеян, распят по решенью суда,

Где Он страдает, чтоб смерть победить навсегда -

С Ним христиане разделят всю меру страданий.

Бог посещает, когда настигает беда,

Он исцеляет, и хлеб нам приносит тогда,

Он милосердие дарит нам вместо суда -

Им прощены и язычники и христиане!

К 55-летию со дня убиения Александра Шмореля

Видео: http://www.youtube.com/watch?v=Y34TZQK5cpA

Священник Яков Кротов

В связи с панихидой по казненном 13 июля 1943 года в Германии Александре Шмореле, его брат, живущий в Мюнхене, передал нам документы и письма, свидетельствующие о глубокой вере А. Шмореля и о его тесной связи с нашим мюнхенским приходом. Бывший приходской священник, а впоследствии архиепископ Берлинский и Германский Александр, посещал А. Шмореля в тюрьме.

Письмо 1941 года показывает, как Шморель вступил на свой христианский путь. Таким людям чужда любая лояльность по отношению к Бого- и человеконенавистническим системам. Неудивительно поэтому, что он категорически отказался просить о помиловании у тогдашних властей. Письма Александра Шмореля, написанные в камере смертников, озаряет неподдельный свет предстоящей ему мученической кончины. Они не нуждаются в комментариях. Однако сегодня, в обстановке споров о прошлом и настоящем КГБ и Штази, они призывают задуматься о духовном опыте людей, верою укрепленных в противостоянии силам зла – во все времена и в разных странах. Да поможет нам этот опыт в наше лукавое время не уклоняться на лукавые стези (Ред.).

Александр Шморель был одним из основателей “Белой Розы”, группы сопротивления национал-социалистам, известной не только в Германии, но и за ее пределами. Он был казнен 13 июля 1943 года.

Отец Александра, д-р Гуго Шморель, вырос в Оренбурге, изучал медицину в Мюнхене, а в начале 1-й мировой войны работал ассистентом при мед. институте по внутренним болезням в Москве. Ввиду растущих антинемецких настроений он был вынужден уехать в Оренбург. Там д-р Шморель женился на Наталии Петровне Введенской, дочери священника. Год спустя, 3/16 сентября 1917 г., у них родился сын Александр, которого крестили в Православие. Но через год мама Таля, мать Шурика (так их до сего дня зовут в семье Шморелей) скончалась от тифа. Второй раз отец женился в 1920 г. в Оренбурге на дочери владельца пивоваренного завода, который был родом из Баварии. Поэтому семья Шморелей, покинув страну во время гражданской войны, в конце концов оказалась в Мюнхене.

Выросший в Германии молодой эмигрант Александр, в жилах которого текла русская и немецкая кровь, осмыслял свою жизнь в свете высшей духовной истины. Как и другие участники “Белой Розы”, он сперва потянулся к движению национального возрождения, привлеченный проповедуемыми там идеалами, но, подобно другим, впоследствии отошел от него. Характерно для исторической ситуации, что отношение А. Шмореля к происходящему определялось постепенно. Но путь этот был прямым и неуклонным. Александр отмечает в своих показаниях “о личных обстоятельствах”, что летом 1943 года должно было завершиться его медицинское образование. Однако путь его завершился летом 43-го не благополучным окончанием университета. Было здесь завершение высшее: исполнение образования внутреннего человека, запечатленное праведной кончиной.

В автобиографических показаниях сказано: “Вступая в 1937 году в немецкую армию (я поступил добровольно), я принес присягу фюреру. Я открыто признаюсь, что уже тогда мне внутренне что-то претило, но я объяснял себе это необычностью военной жизни и надеялся впоследствии приобрести иной настрой. Я несомненно обманулся в этой своей надежде, так как в кратчайшее время вступил в конфликт со своей совестью, задумываясь о том, что ношу форму немецкого солдата, а с другой стороны симпатизирую России. В возможность войны с Россией я тогда не верил”

В действительности дело обстояло не так просто. Александр пытался отказаться от принесения присяги. Согласно личным свидетельствам, он пошел не “добровольно”, а надеясь поскорее отделаться от армии, призыв в которую был неизбежен. Симпатизировавшие отказавшемуся от присяги молодому человеку начальники обратились к его отцу и объяснили всю опасность ситуации. Совместно с отцом они добились смягчения позиций Александра. Он принес присягу, а сам инцидент замяли, объяснив все “нервным кризисом”.

Учась в университете, Александр усиленно занялся русской литературой, что еще сильнее укрепило его в любви ко всему русскому. В 1940 г. служивший в санитарной части на западном фронте во Франции, он, наконец, летом 1942 г. провел три месяца в России как фельдфебель санитарной части. Он заявляет следователю, что принадлежность к медицинскому персоналу спасло его от необходимости отказаться от службы, поскольку применение оружия было для него абсолютно исключено.

Тем же летом они с другом Хансом Шоль решили выступить против национал-социализма. Из протоколов следует, что инициаторами были только эти двое. (Но надо учитывать, что Александр не знал, где находятся остальные участники “Белой Розы”, что они уже казнены 22 февраля, среди них и ближайший его друг Христоф Пробст, от которого он еще пытается отвести обвинение). Всего было издано четыре “Листовки Белой Розы” и позже, когда студентами был привлечен проф. Хубер, еще и воззвание “Ко всем немцам”. Поначалу это были сотни листовок, затем и тысячи, распространяемые по территории рейха. Для их рассылки А. Шморель ездил на поезде по Австрии, а для производства приобрел множительную технику. Друзья также писали на стенах лозунги “Долой Гитлера!” – “Свободу!” и т. д. Следствие пытается обнаружить связи с иностранными силами. Но А. Шморель, признавая “государственную измену”, категорически отвергает обвинение в “измене родине”.

Листовки “Белой Розы” свидетельствуют о четком противопоставлении христианских ценностей и культуры нацистскому идоло-языческому варварству. “Самое недостойное для культурного народа, не сопротивляясь, предоставить ‘управлять’ собою клике безответственных властителей, преданных темным страстям…” – так начинается первая из листовок “Белой Розы”, подчеркивающих обращение к высшему Божьему дару, к свободной воле. Отсюда и призыв противостать “атеистической военной машине” (№ 1).

Сопротивление названо “святейшим долгом всякого немца”. И это не только из сострадания к жертвам; надо ощутить свое соучастие и свою вину. “Своим апатичным отношением к этим темным личностям он предоставляет им возможность так действовать, он терпит это ‘правительство’, которое несет такую безмерную вину, да он же и сам виноват, что оно вообще могло возникнуть! Всякий хочет считать себя свободным от такого соучастия в вине, и каждый, поступая так, опять засыпает со спокойнейшей, чистой совестью. Но он не может освободить себя, всякий виноват, виноват, виноват! Но еще не поздно…” (№ 2).

“Не скрывайте вашу трусость под покровом мнимой мудрости! Ибо с каждым днем, пока вы медлите, пока вы не сопротивляетесь этому исчадию ада, ваша вина возрастает подобно параболической кривой все выше, все выше”

“Всякое слово, исходящее изо уст Гитлера – ложь. Когда он говорит ‘мир’, он имеет в виду войну, а когда он именует Всевышнего, то он изрыгает страшнейшую хулу, ибо имеет в виду власть лукавого, падшего ангела, сатаны. Уста его – смрадная пасть ада, и власть его отвержена в самой ее основе. Конечно надо вести борьбу против национал-социалистического, террористического государства рациональными средствами; но кто еще сомневается в действительном существовании бесовских сил, тот далеко не понял метафизическую подоплеку этой войны. За конкретным, чувственно ощутимым, за всеми вещественными и логическими соображениями стоит иррациональное, т. е. борьба против демона, против вестника антихристова. Везде и во все времена бесы во тьме выжидали того часа, когда человек ослабеет, когда он самовольно покинет то свое место в миропорядке, которое ему назначено Богом на основе свободы, когда он поддастся давлению зла, выйдет из послушания силам высшим, сделав первый шаг добровольно, будет гоним ко второму и третьему шагу со все возрастающей скоростью – но и везде и всегда, во времена величайшей нужды человек вставал – являлись пророки, Святые, соблюдшие свою свободу, которые указывали на единого Бога и с Его помощью призывали народ к покаянию. Да, человек свободен, но он беззащитен против зла без истинного Бога, он как корабль без руля, предоставленный буре, как младенец без матери, как растворяющееся облако.

“Может ли быть, так спрошу у тебя, тебя -христианина, может ли присутствовать в этом поединке за сохранение твоих высших ценностей какая бы то ни было нерешительность, игра интриг, оттягивание решения с надеждой, что кто-то другой за тебя поднимет оружие, чтобы тебя защитить? Не дал ли Сам Бог для борьбы тебе силу и мужество? …Хотя мы знаем, что национал-социалистическая власть должна быть сломлена военными средствами, мы ищем обновления для тяжело раненого немецкого духа изнутри…” Познание своей вины необходимо для возрождения, и оно же обязует к борьбе против Гитлера с его пособниками, приспешниками, членами партии, квислингами и т. д. Листовки содержали призывы к поискам ближних-единомышленников, с тем, чтобы “вскрыть и расширить бездну между лучшей частью народа и всем тем, что связано с национал-социализмом”, а что касается соучастников режима, даже самых незначительных, надо сделать так, чтобы никому впоследствии не удалось “в последнюю минуту наспех сменив знамена, делать вид, будто ничего не произошло!” (№ 4). Призыв к “пассивному сопротивлению” во всех областях жизни – культурной, экономической и военной – перерастал в страшное слово “саботаж”.

Вот его первые слова на второй день после ареста: “В первую очередь я хочу снова подчеркнуть, что я по своему мышлению и чувствованию больше русский, чем немец. Но я прошу учитывать, что я не отождествляю Россию с понятием большевизма, напротив я – откровенный враг большевизма” (26.02.43, стр. 1).

А. Шморель здесь отмечает, что война с Россией поставила две задачи: “достичь уничтожения большевизма и избежать потери земли для России”, а также защиты немецкого народа от беды: “В конце концов отчасти во мне есть и немецкая кровь, та же, которая массово уничтожается в настоящей войне”. Результат: “…я не мог довольствоваться ролью тихого противника национал-социализма, но, заботясь о судьбе двух народов, считал себя обязанным внести свою лепту в изменение основ [конституции? - пер.] рейха”. Причем: “То что я сделал, я сделал не несознательно, но я даже расчитывал на то, что в случае обнаружения мог потерять жизнь. Я это просто игнорировал, потому что для меня внутренний долг бороться против национал-социалистического государства стояла выше” (26.02.43 стр. 1 и об.).

Спокойствием и честностью проникнуто и “Политическое исповедание”, которое Александр собственноручно написал 8 марта 1943 г. Он излагает здесь, каким должно быть, по его мнению, правительство народного доверия: оно призвано руководить народом, но руководить учитывая его волю, признавать свои ошибки и исправлять их, и, следовательно, признавать оппозицию, указывающую на эти ошибки. Его соображения об интеллигенции, оторвавшей себя от народа, несомненно навеяны русским опытом. Политика для Александра вторична, первично же – духовно-нравственное измерение.

“Я поэтому ни в коем случае не поборник монархии, демократии, социализма, или как бы ни назывались эти разные формы. Что хорошо для одной страны, даже наилучшее, может быть для другой страны самым неправильным, ей наименее подходящим. Вообще ведь все эти формы правления – лишь внешности”.

Что касается России, то “как русский” (каково это звучит из уст полу-немца в застенке гестапо!) А. Шморель в духовно-нравственном свете исповедует, что царскую власть считает наилучшею для России. “Я этим не хочу сказать, что государственная форма, царившая в России до 1917 года была бы моим идеалом -нет. Эта царская власть* тоже имела свои недостатки, быть может даже очень многие, но ее основы – верные. В царе русский народ имел своего представителя, своего отца, которого горячо любил – и это по праву. В нем видели не столько главу государства, сколько именно отца, попечителя, советчика народа – и опять же с полным правом, ибо таково и было отношение между ним и народом. Не ладно обстояло дело почти со всей интеллигенцией, которая полностью потеряла связь с народом и так больше и не нашла ее. Но, несмотря на смертельно больную интеллигенцию, а следовательно и правительство, я считаю, что для России царская власть – единственно правильная форма”.

Властолюбие лишает национал-социалистический режим возможности откликаться на нужды народа. И вот: “Я даже склонен почти всегда отдать предпочтение авторитарной форме государства перед демократической. Ведь куда нас завели демократии, это мы все видели. Авторитарную государственную форму я предпочитаю не только для России, но и для Германии. Однако народ в своем главе должен видеть не только политического вождя, но и отца, представителя, покровителя. А в нац.-соц. Германии, я думаю, дело обстоит не так”.

На внутренней части конверта письма мачехи к нему, Александр написал в Гжатск русской девушке Нелли, с которой там познакомился летом 1942 г. Письмо это не достигло адресата, т. к. тогда в Гжатске уже были советские войска. Оно было тайно вынесено из тюрьмы, вероятно священником. Александр пользуется старой орфографией и называет себя “Сашей”, а Ханса Шоль “Ваней”:

“Милая Нелли! 18.6.43

Раньше, чем мы все думали, мне было суждено бросить земную жизнь. Мы с Ваней и другими работали против немецкаго правительства, нас поймали и приговорили к смерти. Пишу тебе из тюрьмы. Часто, часто я вспоминаю Гжатск! И почему я тогда не остался в России?! Но все это воля Божия. В загробной жизни мы опять встретимся! Прощай, милая Нелли! И помолись за меня!

твой Саша.”

Предложение просить о помиловании Александр отклонил. Признать за этой системой право распоряжаться его жизнью, признать эту систему даже косвенно, он не мог, не хотел.

В “Штадельхайме” объявляли о предстоящей казни рано утром, а казнили в пять вечера.

В этот день он написал родителям и через них всем своим близким последнее письмо:

Мюнхен 13.7.43

“Мои любимые отец и мать! Итак, все же не суждено иного, и по воле Божией мне следует сегодня завершить свою земную жизнь, чтобы войти в другую, которая никогда не кончится и в которой мы все опять встретимся. Эта встреча да будет Вашим утешением и Вашей надеждой. Для Вас этот удар, к сожалению, тяжелее, чем для меня, потому что я перехожу туда в сознании, что послужил глубокому своему убеждению и истине. По всему тому я встречаю близящийся час смерти со спокойной совестью.

Вспомните миллионы молодых людей, оставляющих свою жизнь далеко на поле брани – их участь разделяю и я.

Передайте самые сердечные приветы дорогим знакомым! Особенно же Наташе, Эриху, Няне, тете Тоне, Марии, Аленушке и Андрею.

Немного часов и я буду в лучшей жизни, у своей матери, и я не забуду Вас, буду молить Бога о утешении и покое для Вас.

И буду ждать Вас!

Одно особенно влагаю в память Вашего сердца: Не забывайте Бога!!!

Ваш Шурик.

В 5 часов вечера мученик покинул землю  под ножом  гильотины.

(Статья напечатана с сокращениями)

Более миллиона российских немцев в Германии – приверженцы Лютеранской церкви.

Проблемы на завтра

Побудительным мотивом к написанию этой статьи явилась книга архиепископа Йозефа Барона «Российское лютеранство. История, теология, актуальность», вышедшая в санкт-петербургском издательстве «Алетейя».

В значительной степени связано это с тем, что к некоторым событиям недавнего прошлого, о которых рассказывается в ней – возрождению Евангелическо-лютеранской церкви России, – я имел самое непосредственное отношение. Кроме того, было интересно, как автор оценивает нынешнее положение лютеран в РФ. А ещё, что естественно, читая книгу, я невольно сравнивал жизнь протестантских общин Германии и России.

Но прежде несколько слов о Йозефе Бароне. Родился он в Литве, окончил факультет иностранных языков Латвийского госуниверситета. Затем изучал богословие в Семинарии при Евангелическо-лютеранской церкви Латвии. Служил викарием и пастором в Ленинграде, других городах РФ. В 1991 г. был рукоположён в суперинтенданты-епископы. С 2009 г. – архиепископ. Совершенствовался при университетах Gregoriana и Angelicum в Риме. Доктор теологии. Своими духовными наставниками и учителями он считает архиепископов Латвии Яниса Матулиса (Janis Matulis, 1911–1985), Эрика Местерса (Erik Mesters, 1926–2009) и епископа немецких лютеранских общин в СССР Харольда Калниньша (Harold Kalninsch, 1911–1997). Кстати, с двумя последними я встречался и имел честь беседовать.

Замечу, что книга о. Й. Барона написана лёгким слогом, а вот вопросы, которых он в ней касается, назвать таковыми никак нельзя: «Жизнь и деятельность Мартина Лютера», «Христианство и Реформация», «Мотивы и сущность Реформации», «Понимание Церкви», «Суверенитет Бога-Творца и статус человека», «Св. Писание и Предание в Церкви», «Идея единой Церкви», «Диалектика личного и Соборного», «Церковь остаётся надэтнической», «Различные течения Протестантизма»…

Подробно и предельно честно рассказывает он также о непростом возрождении лютеранства в России и христианства как такового. «Первая волна всеобщего восторга приобщения к лютеранству после открытия границ бывшего Советского Союза скоро прошла, – вспоминает он. – Постепенно образовались независимые от Запада, Германии, Скандинавии и Америки церкви. Однако единства не было: почти каждая из лютеранских поместных церквей, начиная с немецкой, полагала, что лишь она „единственная“ и „правильная“. Куда-то исчезла обычная человеческая и духовная радость, что мы, христиане, можем теперь свободно и без опаски общаться друг с другом… Было обидно сознавать, что „блага“, которые мы получили от Запада, не только помогли, но и внесли раскол в духовное возрождение россиян…» Иными словами, в ряде случаев материальное возобладало. Хотя это естественно. Далеко не каждый выдерживает испытание деньгами, славой…

Рассуждая о сущности и истории возникновения лютеранства, о. Й. Барон пишет: «У нас в России, когда люди говорят о протестантизме, лютеранство как особое христианское вероисповедание не выделяют. Самой большой по численности в России христианской конфессии – православию – обычно ставят как бы в противовес католицизм и протестантство. Часто люди, говоря о христианстве, подразумевают именно и только православие. Но это большая ошибка: католики и протестанты тоже крещены и верят во Иисуса Христа. Они также являются христианами. Среди протестантов именно лютеранство теснее всего связано с Реформацией и является самой старой и первой формой всей протестантской Церкви. Наиболее точное наименование его – Евангелическо-лютеранская церковь. Именно так полным именем называется одна из христианских конфессий, духовной родиной которой является Германия XVI века».

Кстати, заблуждение: православные – это христиане, а вот католики с протестантами кто-то другие, присуще и значительной части эмигрировавших в Европу и США бывшим «советским гражданам». Впрочем, это так, к слову. Если же возвратиться к книге Барона, то к важному её достоинству следует отнести то, что в ней опубликованы также проповеди и воспоминания преподавателя Санкт-Петербургской Духовной Академии, архимандрита Московского Патриархата Августина (Д. Е. Никитина), архиепископов Яниса Матулиса и Эрика Мастерса, епископа Харольда Калниньша, пастора-викария Евангелическо-лютеранской церкви Аугсбургского исповедания России Игоря Князева и евангелиста-викария Михаила Куденко.

Размышляя о будущем лютеранства в России, все они сходятся во мнении, что оно неоднозначно. В том числе потому, что сегодня там существует несколько лютеранских церквей: национальные немецкая и финская лютеранские церкви, Единая Евангелическо-лютеранская церковь России, Сибирская Евангелическо-лютеранская церковь и Церковь Аугсбургского вероисповедания. Они существенно отличаются друг от друга по национальному составу прихожан, географии распространения, механизму и центрам принятия решений. Но всё же у лютеран, по мнению архиепископа Й. Барона, хорошее будущее в России. Он поясняет почему: «Простое, понятное богослужение, отсутствие излишней обрядовости, небольшие приходы, где каждый человек может лично и подолгу общаться с пастором, делают лютеранскую церковь весьма привлекательной». И всё же, как считает о. Й. Барон, лютеранская церковь останется в России церковью меньшинства. Но это будет «меньшинство деятельное, мобильное и думающее».

Касаясь же проблем «на завтра», автор говорит, что «России необходима своя, национальная лютеранская церковь, центр принятия решений в которой будет находиться в своей стране. Не в Германии, не в Финляндии, ни в США, при всём уважении к этим странам, а именно в России». И первым шагом «к такому национальному лютеранству могло бы стать совместное обсуждение вопроса, в котором приняли бы участие представители всех действующих в РФ лютеранских церквей».

В сердце с Лютером и… без Лютера

Читая эту работу, я вспомнил, что в период начала массового возрождения религии в СССР, в том числе лютеранства, многие российские немцы рассматривали возвращение к вере отцов как возрождение своей национальной самоидентичности.

Ассимилированные в русское культурное окружение, в значительной степени утратившие родной язык, они, обращаясь к лютеранству, как бы возвращали себе «немецкость». Было это непросто, но с каким рвением мои друзья постигали «95 тезисов Мартина Лютера», «Аугсбургское вероисповедание», «Трактат о свободе христианина», конечно же, Библию и другую «не въездную в СССР» литературу, как осаждали московский, ленинградский и прочие горисполкомы, требуя возвращения принадлежавших лютеранам зданий церквей и соборов. А ещё хотели вернуть часы, что венчают здание КГБ (теперь ФСБ) на площади Дзержинского (ныне Лубянской).

Поясню. Эти часы некогда украшали лютеранскую церковь святых Петра и Павла, что располагалась в Старосадском (Космодамиановском) переулке в центре Москвы. В 1918 году эту церковь закрыли, а здание реквизировали. Какое-то время в нём был концертный зал, потом кинотеатр «Арктика», затем – склад и, наконец, студия «Диафильм». В 40-х годах прошлого века часы, располагавшиеся на колокольне кирхи (их хорошо видно на многих сохранившихся фотографиях), сняли и установили на фронтоне главного фасада здания МГБ (ныне ФСБ). А вот орган, считавшийся лучшим концертным инструментом Москвы, ни по красоте, ни по техническим показателям не уступавший органу Большого зала Московской консерватории, в 1941 г. вывезли в Новосибирский театр оперы и балета, где уничтожили, частично пустив на металлолом, частично – на декорации.

Так вот в 1991 году лютеране Москвы, отчаявшись получить разрешение проводить службы в здании бывшей церкви, обратились к властям города с просьбой разрешить им демонстрацию, дабы «принародно потребовать возврата часов с церкви св. Петра и Павла, которые теперь отсчитывают кагэбэшное время». Об этом сообщила пресса, в том числе набиравшая тогда обороты «Независимая газета». И знаете, подействовало. Сначала лютеранам позволили проводить службы в бывшей часовне, воздвигнутой, кстати, по проекту архитектора Франца Шехтеля (Franz Schechtel) – в советское время в ней находились архив и картотека на всех уезжающих навсегда за границу, а в 1992 г. постановлением правительства Москвы передали и здание собора. Сегодня это Кафедральный собор Евангелическо-лютеранской церкви Европейской части России (ЕЛЦЕР). И одновременно один из старейших лютеранских приходов страны.

А теперь несколько, на мой взгляд, знаковых фактов. К 1914 г. Евангелическая лютеранская церковь в России (не считая Финляндии и Польши) включала в себя 1828 церквей и молитвенных домов, прихожанами которых были 3 660 000 человек. В том числе 1 293 000 латышей, 1 100 000 эстонцев, 1 098 000 немцев, 148 000 финнов, 12 000 литовцев, 4000 поляков, 1000 армян, 4000 представителей других национальностей (в том числе русских). Важно отметить, что всякий прозелитизм, т. е. попытки обратить других в свою веру, лютеранам запрещался. Вплоть до Эдикта о веротерпимости 1905 г., после чего разрешили вести литургию также на русском языке.

В 1922 г. в лютеранской церкви СССР осталось лишь 84 пастора, а единственную лютеранскую семинарию в Ленинграде закрыли в 1929 г.

Последние немецкие лютеранские пасторы Пауль и Бруно Райхерт (Paul und Bruno Reichert) были арестованы осенью 1937 г. Их обвинили в шпионаже, контрреволюционной деятельности и создании при церкви нелегальной национал-социалистической группы. Всего же за первые 20 лет советской власти, по сведениям д-ра исторических наук, профессора Поволжского института им. П. Столыпина Ольги Лиценбергер (Olga Litzenberger), из 350 лютеранских пасторов репрессировали около 130, а с остальными расправились в последующие годы.

С началом войны одно лишь упоминание, что человек имеет отношение к лютеранству, впрочем, как и к католицизму, грозило тюремным заключением, а то и расстрелом.

В 1956 г. в Казахстане, в г. Акмолинске (также Целиноград, а ныне Астана) зарегистрировали первую евангелическую лютеранскую церковь. В течение десяти лет это была единственная официально признанная немецкая лютеранская церковь.

В 1965 г. в Сибири появились ещё две лютеранские общины. Это сведения д-ра теологии и психологии, сотрудника Берлинского университета им. Гумбольдта Йоахима Виллемса (Joachim Willems). Он же пишет, что немцы-лютеране стояли перед выбором – либо существовать в узком «корсете» государственных предписаний и подчиняться интересам государства (как это сделали Русская Православная церковь, официально зарегистрированные евангельские христиане-баптисты, официальный ислам и др.), либо уединиться, занять собственную нишу и вести жизнь «параллельную» официальному обществу. Немцы выбрали второе, приступив к выработке собственной системы ценностей и религиозных норм. Поэтому лютеранские общины немцев СССР скорее походили на секты. Кроме того, эти общины, наряду с сохранением религиозной идентичности, стали опорой идентичности национальной.

Но немцы, которых после отмены сталинских указов и постановлений выпустили из закрытых спецпоселений, постепенно ассимилировались. Этот процесс затрагивал не только язык, культуру, но и мировоззрение. Под давлением пропаганды и окружающих их атеистов они отходили от религии предков, становясь равнодушными к ней.

Одновременно усиливалось давление на тех, кто не сдавался: у них изымали Библии, книги церковных песнопений, их детей третировали в школах, а родственников по месту работы.

Только на поздней фазе перестройки положение немцев-лютеран коренным образом изменилось. Библия и другая духовная литература стали в огромных количествах завозиться из Германии. Наряду с так называемыми «братскими общинами» появился и другой тип: общины, которые основывали люди, принадлежащие к кругам, лоббирующим интересы российских немцев. Ну а когда стало ясно, что будущего у немецкого меньшинства, как народа, в России нет, и не предвидится, они стали массово уезжать в Германию.

Но тут, на родине Мартина Лютера (Martin Luther), успевшие не просто познакомиться, но сердцем принять консервативно-традиционное лютеранство российские немцы испытали шок: женщины-пасторы, либеральное отношение к однополой любви и сексуальным меньшинствам, разгул феминизма, оправдание общества потребления, неуважительное, на их взгляд, отношение к Мартину Лютеру и его трудам.

Смириться с этим российские немцы не могли, а «дети сексуальной революции 1960-х, приверженцы Франкфуртской школы», проповедующие здесь в кирхах и более похожие на социальных работников, нежели на пасторов, не могли их понять. В результате российские немцы стали покидать Евангелическую церковь Германии (ЕЦГ) и переходить к баптистам, православным, католикам. Ну а самые несгибаемые создали Церковное общество немецких лютеран из России со своими церквями и пасторами.

По информации д-ра Йоахима Виллемса, порядка миллиона российских немцев позиционируют себя как приверженцы Лютеранской церкви. Это означает, что в почти 30-миллионном сообществе Евангелической церкви Германии (ЕЦГ) доля русских немцев составила примерно 4 процента.

– Это не очень много, – продолжает д-р Виллемс, – но появление в Германии поздних переселенцев бросает серьёзный вызов лютеранским общинам. Дело в том, что количество российских немцев в общинах ЕЦГ очень разнится. Так, Евангелическо-лютеранская церковь Баварии сообщает, что доля переселенцев в отдельных её общинах доходит до 70%, а в нескольких деканатах (церковная единица, примерно соответствующая епархии в православной церкви) более чем 25-процентной доли.

Осмотревшись и освоившись, переселенцы пытались возвратить эти общины на «единственно верный путь, указанный Лютером». Но это уже в прошлом. Лютеранским низам из России так и не удалось переубедить германские пасторские верхи. И в том числе поэтому пустеют старинные, намоленные германские кирхи, о которых Фёдор Тютчев писал:

Я лютеран люблю

богослуженье,

Обряд их строгий,

важный и простой –

Сих голых стен,

сей храмины пустой

Понятно мне высокое ученье.

Александр Фитц

№ 3, 2012. Дата публикации: 20.01.2012

http://www.rg-rb.de/index.php?option=com_rg&task=item&id=5419&Itemid=13

Этим летом отмечается горькая дата : исполняется 70 лет со дня насильственной депортации немецкого народа России. В результате этого сталинского варварского  акта погиб  каждый третий российский немец, т.е. около 600.000 человек.  Мы отмечаем эту трагическую дату публикациями, статьи, приуроченной к этим дням, и рассказа замечательного писателя Владимира Эйснера “Сенокос”. Пусть эти страшные документы прошлого напомнят нашим сердцам, что как только нами забывается чужое горе, другими забывается наше горе.  Но люди  хотят забыть, и забывают, Бог же не забывает, и напоминает нам. И пепел всех народов взывает к нашим равнодушным сердцам: Я – пепел, но я был человеком, таким же, как ты. Вспомни меня… 

Михаил Моргулис

Открытое обращение

участников Международного памятного форума общественности российских немцев

к Президенту Российской Федерации

и Председателю Правительства Российской Федерации

02 августа   2011 г. Москва

            28 августа 2011 года исполняется 70 лет со дня издания Указа Президиума Верховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья».

            Этот день стал очередной чёрной страницей в истории народа российских немцев и началом их национальной трагедии.

            Необоснованно, огульно обвиненные этим указом в пособничестве врагу, они все поголовно были незаконно репрессированы по национальному признаку.

            В результате противоправной, насильственной депортации российские немцы в 1941 году были незаконно лишены своей республики, общественной и частной собственности, вывезены и дисперсно расселены в районах Сибири и Казахстана. Всё их взрослое население, в том числе и женщины на все время войны было мобилизовано в трудовую армию в условиях ГУЛАГа, где погибла третья часть от их общей численности.

            Преследования по национальному признаку, послевоенное спецпоселение «навечно», длительная дискриминация по национальному признаку, запрет на использование немецкого языка и на получение образования – все это явилось прямым ограничением их конституционных прав и основательно подорвало основу национального существования, сохранения и развития народа, его культуры, образования и языка. Официальное отождествление российских немцев во время войны с врагом определило общественное мнение и отношение к ним на долгие десятилетия. Сегодня такое отношение государства к одному из своих народов квалифицируется как геноцид.

            Предпринятые правительством СССР и Российской Федерацией в начале 90-х годов меры по реабилитации российских немцев не были реализованы из-за распада СССР и политического кризиса в Российской Федерации.

            В настоящее время, несмотря на наличие в России всех необходимых предпосылок и условий (политические, правовые, экономические), российские немцы продолжают оставаться не реабилитированным народом.

            Другим репрессированным во время войны народам России, имевшим свои национально – государственные образования вернули почти все, что было незаконно отнято. Только российским немцам ничего не возвратили. Необоснованные и незаконные обвинения с них сняли, а наказание продолжает оставаться.

            На протяжении 70 лет российские немцы – как народ, практически выключены из политической жизни страны. Они лишены своего представительного органа в системе государственной власти Российской Федерации, отстаивающего интересы народа и не имеют возможности использовать свое конституционное право на самоопределение.

            Государственные меры поддержки российских немцев в рамках целевой программы, а также германская помощь по программе МВД  Германии не достаточны, малоэффективны и не ориентированы на создание необходимой национально-культурной инфраструктуры в общей государственной системе культуры и образования.

Межправительственная Российско-Германская комиссия по подготовке совместной программы мероприятий, направленных на поэтапное  восстановление государственности российских немцев изначально отошла от своего целевого предназначения, ограничившись лишь согласованием совместно реализуемых проектов. В результате такой заботы чиновников России и Германии российские немцы утратили даже то, что они имели в начале 90-х годов, в том числе веру и надежду на восстановление исторической справедливости и вынудило их на массовый выезд в ФРГ.

В своей практической деятельности чиновники Межправкомиссии не принимали и не принимают во внимание мнения и предложения самих российских немцев, их федеральных и региональных общественных организаций, настаивающих на реабилитации народа в соответствии с Законом.

Сегодня явно проявились их устремления к изменению целевой установки и основного содержания Межправительственного Российско-Германского Соглашения (Протокол от 10 июля 1992 года). Инициативу в этом вопросе проявляют чиновники Минрегиона России. Подготовка новой редакции Соглашения идет келейно, без широкого участия в этом процессе самих российских немцев.

Общественность российских немцев не может согласиться с тем, что из текста Соглашения была удалена целевая установка       на полную реабилитацию российских немцев в соответствии с Законом Российской Федерации 1991 года «О реабилитации репрессированных народов», т.к. это противоречит основным принципам и нормам права.

            Российские немцы – как народ имеют конституционное право – самим определять свою судьбу.

            Реализовать это право сегодня они могут только через свой общенациональный съезд. Такие съезды, при поддержке органов государственной власти в начале 90-х годов российские немцы проводили трижды.

            В апреле с.г. наша общественность в очередной раз обращалась к Вам, к руководителям  политических партий и их фракций в Государственной Думе с просьбой принять решение по восстановлению исторической справедливости в отношении российских немцев – их реабилитации в соответствии с Законом 1991 года «О реабилитации репрессированных народов». Но, к  сожалению, и в этот раз не  Вы и никто другой нас не услышали.

За последние 15 лет ни одно из многочисленных обращений  общественности до руководителей государства не дошло. Они по старой, проверенной бюрократической схеме отписки были переправлены в адрес чиновников Минрегиона России, которые не наделены и не обладают соответствующими полномочиями для разрешения вопросов, адресованных Президенту России и Председателю Правительства Российский Федерации.

            Не проявили живого интереса к решению проблемы  российских немцев и руководители парламентских политических партий России и их фракции в Государственной Думе.

            Длительное 70 – летнее не снятое наказание народа свидетельствует об устойчивом нежелании руководителей государства принимать решение о реабилитации народа российских немцев,  несмотря на то, что это предписано Законом Российской Федерации 1991 года «О реабилитации репрессированных народов».

 В настоящее время общественность российских немцев не имеет иной возможности преодолеть чиновничьи барьеры и донести до Вас свою боль и тревогу за судьбу нашего народа, кроме как через официальные обращения в соответствующие международные правозащитные  институты, а также через официальные структуры Организации объединенных наций и Парламентской ассамблеи Совета Европы.

            Учитывая это, мы в очередной раз открыто и публично обращаемся к руководству нашего родного Отечества – России с просьбой восстановить историческую справедливость – принять решение о реабилитации своего 600- тысячного народа российских немцев, который на протяжении нескольких веков верой и правдой служит великой России.

 Реабилитацию российских немцев в России ждут и в государствах – бывших республиках СССР проживающие там немцы – наши соотечественники.

Они тоже ждут и надеются…

По поручению участников Международного памятного форума общественности, посвященного 70-летию со дня депортации российских немцев

Президент Союза                               

Баумгертнер В.Ф.

______________________________________________________________________________________

Дорогие читатели! В этом рассказе я пытался передать чувства тех далёких послевоенных лет.

Мы, дети немецких родителей,  не слышали громко произнесённого слова “ссылка”.

Мы выросли в атмосфере страха, доносительства и недоверия и считали это нормальным.

Мы знали, что родители наши должны отмечаться в спецкоммендатуре и считали это нормальным.

Но рядом была другая жизнь.  Наши сверстники, школьники из русских и украинских деревень, вели себя свободней, лучше и по-другому одевались, больше шутили и смеялись,- над ними и их родителями не довлел гнёт страха перед “уполномоченными”, властными над свободой ссыльного.

Конечно, все колхозники были в одинаковой степени рабами системы и с утра до вечера гнули спину ради палочки-трудодня в книжке бригадира.

Но над нашими сверстниками и их родителями не довлело проклятие наказания. Никазания без вины, ни за что, просто за то, что ты немец.

 И это сразу виделось и чувствовалось в человеке. В его осанке, разговоре, манере держаться.

Постоянный стресс, рабский труд,  нужда в самом необходимом – это были будни наших родителей. И наши будни.

Но молодому поколению свойственно смотреть “вперёд и вверх”. Вот об этом рассказ “Сенокос”. И ещё о красоте женской, тайна которой всегда волнует и, надеюсь, волновать будет мужские сердца.

Автор.

                                    СЕНОКОС

                                      (рассказ)

Владимир Эйснер

Cras amet, qui nunquam amavit, quique amavit, cras amet. (Лат.)

Завтра полюбит еще не любивший; уже отлюбивший – завтра полюбит.

1. Сашка-пастух

Звонкое чистое утро. Солнышко. Тополь.

Под тополем сидит двенадцатилетний Виллем, качает больную ногу и плачет. Рядом мама.

Оба смотрят вдаль, за огороды. Там, по зеленому полю, скачет всадник в красной рубахе. Ног лошади не видно. Тёмная полоса от сбитой росы наискось легла на траву.

- Ma! Des is de Saschke! (Ма! Это Сашка! – здесь и далее – диалект немцев Поволжья).

Конопатый мальчишка лет пятнадцати рыжий, как клоун из цирка, въезжает во двор и ловко, фасонисто, лёгкими толчками босых ног разворачивает мокрую по брюхо лошадь, красуясь умением и посадкой.

Это Сашка Клёнов, сирота, подпасок при общественном стаде и посыльный бригадира Ильи Тюленева. Для большего шику он без седла, но как влитой на широком крупе, повод небрежно брошен на гриву, за поясом кнут, рубаха узлом на груди. Оторви да брось!

- Скора? – тихо спрашивает мама.

Посыльный важно поджимает губы:

- Тюлень сказал: завтра.

- Как савтра? Как ше савтра? Сматри, што телает!

Пастушок внимательно смотрит на синюю ногу Виллема и шмыгает носом.

- Сказал: завтра. И то, если в дождь… Дак тебя еще в комендатуру (До 1956 года ссыльные немцы Поволжья находились под наблюдением спецкомендатуры) завозить… Разрешение брать… Некому. Сенокос. Подорожник прикладай!

- Та феть я што толко не телал! Мошет, ты пафесёшь, Сашок?

Подпасок, хмыкнув, разворачивает коня, мигает Виллему:

-Не болей, паря! – и ходкой рысью уходит за огороды. Яркие стеклышки сбитой росы разлетаются из-под копыт.

Такие же радужные искры у Виллема на ресницах. Болит нога, обидно, что друг Сашка не счел нужным спрыгнуть с коня, подойти, глянуть на “рану” и сказать что-нибудь шутливо-ободряющее. И жалко, так жалко самого себя… Эх, жизнь…

2. Мама и Виллем

Мама наклоняется над сыном и осторожно кладёт руку ему на колено.

- Nеt doch, Ma, es tut weh! (Не надо, мама, больно!)

- Aich weiß, mai Kinn… hier, trink e mool…(Знаю, сынок… На, выпей).

Виллем делает пару глотков прохладной “сыворотки из-под простокваши”. Жар, губы сохнут, в висках – молоточки, на ресницах – цветные капли. Три дня назад он спрыгнул с лестницы, загнал себе занозу под кожу на пятке и вытащить эту колючку не удалось. Сегодня всю пятку правой ноги занимает тугой, желтый, как брюхо паука, нарыв, подошва стала черно-синей, ступня багровой, а мелкие красные пятна пошли выше…

Отец и старшие братья на сенокосе. Почти все трудоспособное население этого степного поселка на сенокосном участке в тайге, за двести километров. Сено потом привозят зимой на тракторах.

Мама легонько притрагивается к ступне сына, откуда поднимается вверх, к колену, злая багровая опухоль.

Виллем приткнулся плечом к ее плечу, горячей щекой к прохладной маминой щеке и молоточки стучат в мамин висок: “помоги, помоги, помоги…”

Мама шепчет молитву.

Эту молитву Виллем знает. Мама научила. Каждый вечер он так же полушепчет ее перед сном.

- Vater unser im Himmel, dein Name werde geheiligt. Dein Reich kommt… Helfe uns in der Not, lass uns nicht aus deiner Hand fallen… Mache meinen Sohn wieder gesund und munter… aber nicht mein, sondern dein Wille geschehe… (Отче наш, ты, который на небе. Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое… Призри на нас в горе нашем, не дай нам выпасть из Руки Твоей.. верни здоровье сыну моему… впрочем, не моя воля да исполнится, но Твоя…).

Мама вытирает слёзы и отходит к летней печке. Она тут же, под тополем. Рядом с печкой – ворох соломы и сухие ветки. На длинном столе – чёрный противень, белая мука и тесто куполом. Сейчас мама вытопит печку, испечёт хлеба… Вкуснее свежей душистой корочки с молоком нет ничего на свете!

3. Незнакомка

По улице, вдоль забора, идет женщина с узлом на груди. Она останавливается у калитки и смотрит на Виллема.

Нет, сквозь Виллема!

Смотрит вдаль больным тяжёлым взглядом…

Необычная, странная, серая.

Вся серая.

Серый пыльный платок и серое платье.

Серое лицо, серые руки, серый узел на груди.

Детские ножки из узла.

Наконец, прохожая замечает Виллема и, будто сделав выбор, толкает калитку. Медленно подходит к столу, без приглашения садится на скамью и роняет руки на колени.

Мама смотрит.

Серая развязывает платок и тогда видно, что на спине у неё горб. Нет, ещё один узел. В противовес узлу-ребёнку. Посидев с минуту, серая тётя тяжело встает, вытаскивает из горба-узла одеялко, расстилает его под тополем, укладывает на эту постельку спящего ребёнка и, тонкая, стройная, с хрустом прогибается назад в спине.

- Хозяйка, дай хлебца, – говорит она просто.

- Клеп скора пудет… Сичас малако…

Мама приносит из летней кухни кружку холодного молока. Серая тётя благодарит и отпивает глоток.

- Можно муки?

- Мошна.

Виллем смотрит, как женщина берет со стола ложку, набирает в нее муку из миски, сыплет ее в молоко, размешивает и пьёт. И мама наливает ей еще молока. Но когда женщина вновь берет ложку, мама говорит:

- Ни ната мука. Сичас клеп – липёшка пудет.

Из мелких сухих веточек мама устраивает на земле рядом с печью шалашик, подсовывает под него пук горящей соломы, подбрасывает в костер веток потолще и наливает в чёрную сковородку желтое масло. Ножом отсекает кусочек теста и раскатывает. Через минуту – сковородка на углях, тесто твердеет, пузырится, и вот уже ароматная горячая лепёшка прыгает на широкую тарелку.

- Кушай, кушай, мамачка, липёшка луче, чем мука…

Серая женщина осторожно отрывает кусочек и ест. Поднимает с земли своего запищавшего младенца, расстёгивает серую кофту – Виллем видит мелькнувшую вишню – и дает ребёнку грудь.

- Что с твоим парнем? – спрашивает женщина маму.

- Пекает, пегает. Прыкает, прыкает. Криша тоше прыкает… нока укол. Сильна полит. Токтор ехать – ната сначала коментатур расришений получайт… муш – сенакос, тети – сенакос, все – сенакос, прамо пета…

Виллем видит улыбку в уголках губ женщины, когда она слушает маму. С ребёнком у груди, Серая подходит к Виллему.

- Не трогай, тётя, больно!

- Не трогаю, смотрю.

Она легонько нажимает пальцем на середину икры больной ноги. На опухоли остается ямка, которая медленно выравнивается.

Глаза у женщины вовсе не серые, а ярко-голубые, с темными точками грязи в уголках, косы под платком пшеничные, в тонких складках тонкой шеи тонкие ниточки пыли.

Женщина отходит к дальнему концу стола и там шепчется с мамой И мама приносит из летней кухни оселок на длинной ручке. Этим красным камешком папа и старший брат точат ножи и косы.

Серая берет со стола нож и тоже – жик-вжик, жик-вжик – начинает его точить.

У самых ног Виллема она укладывает на траву полено и начинает ножом рубить на нем тонкие хворостинки.

- Видишь, как быстро, а ты, небось, и не знал, что и ножом можно дрова рубить. Так ведь, не знал?

Она бросает хворостинки в костер, мамин огонь вспыхивает с новой силой и Серая несколько раз проводит по пламени ножом, как бы приглаживая красноватые языки, как бы осекая их от углей.

Зачем она гладит огонь? Во все глаза смотрит Виллем на Серую и, не задумываясь, отвечает на вопросы: сколько ему лет, давно ли ходит в школу и в какой класс, как зовут брата и сестру и какие книжки любит читать.

- Ты хорошо говоришь по-русски, – хвалит Серая Виллема. – Так хорошо говоришь, и не скажешь, что немчик, в школе, небось, одни пятерки получаешь?

Виллем не отвечает. И голос, и движения женщины фальшивы и вся она стала другой. Совсем не такой она была, когда вошла в калитку, когда пила молоко, когда говорила с мамой. Уже не странная – страшная женщина! Зачем она все время сует нож в огонь и затем взмахивает им у больной ноги? Зачем села так близко? Зачем она положила руку ему колено? И где мама? Мама, где ты?

- А что там у тебя за спиной? – Серая делает большие глаза и смотрит за плечо Виллема. Но нет, не обманешь! В такую игру играют в школе старшеклассники с новичками из дальних деревень. Стоит только оглянуться, и тебе дадут кулаком в бок, ущипнут за ухо или так толкнут в спину, что упадешь…

И все же Виллем слегка поворачивает голову, и нож тут же ложится на вспухшую кожу. Из вспоротого брюха паука брызжет желтая дрянь. Виллем вскрикивает и хватает тетю за руку.

- Ruhig, Jungche, ruhig, des schlimmste is vorbei. (Спокойно, сын, спокойно, страшное позади.)

Мама рядом.

Она берет в свои руки горячую ступню сына и проводит рукой по подошве от пальчиков к пятке. Гной потоком стекает на солому, и Серая бросает ее в огонь. Мальчик плачет, но боль стихает и дышать становится легче. Женщины осторожно обмывают больную ногу, прикладывают к ранке подорожник и забинтовывают чистой тряпочкой.

Голова Виллема падает на грудь. Серая берет его, тяжелого, на руки и относит на кровать, в прохладу дома.

4. Второе утро

Виллем просыпается от знакомых звуков. Дзынь-дзынь, дзынь-дзынь – слышится из приоткрытого окна.

Мама доит корову. Тонкие белые струйки из упругого вымени ударяют в жестяной подойник, рождая утреннюю мелодию крестьянского двора.

Виллем садится на кровати и пробует, можно ли ступать на больную ногу. Можно. На пальчики.

Виллем – ковыль-ковыль – выходит в сарай, делает свое утреннее дело, возвращается на кухню, наскоро ополаскивает руки под рукомойником, хватает с полки большую “амелиневую” кружку и – ковыль-ковыль – во двор к маме.

Мама доит Малину, приткнувшись щекой к ее круглому мохнатому боку. Перед коровой стоит широкая лохань с травой и картофельными очистками. Малина жует, шумно дышит и смотрит на Виллема влажным черным глазом.

Мама поднимает брови и улыбается сыну навстречу. Виллем прислоняется к ее плечу и подставляет кружку под белую струйку.

По утрам прохладно и росисто. Поэтому Виллем обычно выпивает своё парное молоко с горбушкой хлеба на летней кухне, смотрит, как встает солнце, слушает, как гомонят воробьи, да как с тончайшим нежным звуком лопаются в кружке пузырьки розовой пены.

Но сегодня кухня занята. Там Серая. На низкой скамейке она пеленает ребенка, играет с ним, целует его розовые пяточки и плачет.

“Настенька, дитятко мое милое, кровинушка моя родненькая, зачем ты ушла, зачем спокинула меня-а-а, зачем одну оставила несчастну-у-горемычну-у-у. И как я теперь Сереже свому в глаза посморю-у, что скажу ему, что-о-о?”

Серая тетя стоит спиной к Виллему, но малыш лежит на пеленках лицом к нему. И хорошо видно, что это вовсе не “Настенька” – это “Иванушка”… Розовенький крепенький ребеночек с перетяжками на пухлых ручках-ножках. Но не девочка – мальчик…

Неслышно ступив назад, Виллем возвращается в дом. Кладет хлеб на стол. Там, где пальцы вжались в горбушку, мякиш стал липкой серой массой… Виллем откусывает с боку кусочек, делает глоток молока, смотрит в окно. Затем накрывает молоко и хлеб полотенцем, ложится в постель и долго лежит с открытыми глазами…

5. День

Солнце уже высоко в небе, когда Виллем просыпается во второй раз. Тихонько выходит на крыльцо.

Стол под тополем отодвинут в тень. Значит, все уже позавтракали. За огородами, у пруда, маячит белое платьице восьмилетней сестренки Маргит. Она пасет гусей и “пасет” двухгодовалого братишку Ваню. Румяный пузатенький Ваня – ужасный непоседа. За ним – глаз да глаз. Ножки нетвердые, а бегает как заяц. Однажды наделал переполоху: был тут и пропал… Мама плакала… Нашёл его папа за километр от дома, спящим в высокой ржи… И никого не боится Ваня, только гусака!

На бельевой верёвке полощется платье. Серая тётя в маминой старой одежде сидит за столом и шьет. Мама рядом перебирает фасоль. Вымытые волосы обеих женщин распущены по плечам. Мамины – каштановые с проседью, тётины – цвета спелой пшеницы. Волнистые, густые, блестящие. Длинные – до пояса. И, – Виллем вздрагивает, – в эти волосы хочется зарыться, их хочется гладить, перебирать, смотреть сквозь них на солнце, вдохнуть их запах…

Виллем приковыливает к маме и прижимается к ее плечу.

- Мр-р, мр-р, мр-р, – ласково мурлычет мама, обнимает Виллема свободной рукой и легонько щиплет его за ухо. Такая у них с детства “кошачья” игра. От нее у Виллема потом весь день хорошее настроение.

- Здравствуй, Вильгельм, здравствуй, болезный, – нарочито громко говорит Серая тётя, – завтракать будем, или сначала ножку посмотрим?

“Болезный” и “ножка” не нравятся Виллему. Что она с ним, как с маленьким…

Он молча отодвигается на край стола, шепчет про себя короткую молитву, как мама научила, и принимается за еду: остывшая картошка, молоко, хлеб, и – ура! немножко мёда в крутобоком бочоночке со смешным медвежоночком на липком боку.

Женщины, переглянувшись, продолжают прерванный разговор.

Мама вспоминает о том, что в начале марта со стены сам собой упал портрет Сталина, а потом сказали по радио: умер. И все плакали. И сейчас еще многие плачут. Как жить дальше, что делать без “вождя народов”?

Это неинтересно, эту историю Виллем слышал. Только неправда, что все плакали. Папа не плакал. Сказал:

- Fleicht lasse se uns jezz nouch Haam… (Может, нас теперь домой отпустят…)

А Серая, мама называет её Даша, говорит, что у ней муж “сидел”, а теперь его “отпустили”, и он должен прибыть в Омск, и она идёт на станцию, чтобы на “ветке” или поездом, уж там как получится, доехать до города, и там они встретятся и вместе поедут домой и, может, еще зайдут потом, на обратном пути. Конечно, тяжело с грудничком в дороге, ну да ничего, своя ноша не тянет.

Тоже неправда. Сама говорит: “на станцию”, а сама с той стороны пришла… Говорит: из Николай-Поля, а сама так устала малыша держать – сразу руки уронила… И ни хлеба с собой, ни воды… Виллем ездил с папой на станцию, и брали с собой хлеб и пить… Деревушку Николай-Поль с крыши видно, а эта Даша вся в пыли… И на ребёнка: “Настенька”, а это – мальчик… Вот и пойми…

Сейчас Даша вымытая, отдохнувшая и молодая, но на самом деле уже немножко старенькая. Говорит, ей двадцать два. Значит, на четыре года старше учительницы Зинаиды Васильевны. Это много… Виллем на четыре года старше сестренки Маргит и прекрасно помнит как возился с ней и таскал на закорках и караулил, как она теперь караулит Ваню. А сейчас Маргит выросла, стала вредная и только и ждет, когда у него заживет нога, чтобы самой быть дома с мамой, а Виллема чтобы отправили пасти гусей и смотреть за братом.

- О-ой, устала сидеть! – говорит вдруг тетя Даша, встает, вскидывает руки вверх, к солнцу, и тонкая, стройная, прогибается назад, как вчера, только не устало, а сильно, ловко, упруго.

Виллем замирает… Ах, какая! Тонкая, стройная, ловкая, гибкая… – быстро перебирает он в уме слова. Не хватает еще одного слова. Обязательно нужно это главное слово, чтобы объединило бы, вобрало в себя все остальные. Чтобы – раз и в точку! На уроках русского языка Зинаида Васильевна часто задает игру в слова. Надо из одного главного слова составить как можно больше других слов. И Виллем всегда один из первых в этой игре. Просто поразительно сколько иногда разных слов прячется в одном, главном. Виллем и тут напряженно ищет, как ответ на задачку, аж пот выступил на лбу, а рука сжала ложку, которой выскребал остатки мёда из бочоночка.

- Вильгельм! Ты куда улетел?

Тётя Даша стоит рядом и улыбается, в руке у нее ножницы и тонкая палочка с закругленным концом.

- Держи! – она дает Виллему палочку. – Сейчас займемся твоим ранением.

Вместе с мамой она осторожно разматывает повязку на ноге Виллема.

Опухоли как не бывало!

Подошва ступни еще багровая и вяло-морщинистая, но на самой ступне никаких пятен и боли почти нет.

- Вычищай ранку. Сам. Осторожненько!

Мама опять разводит костерчик у летней печки, а Тётя Даша принимается ножницами срезать старую толстую кожу вокруг ранки на пятке. Виллем вычищает палочкой желтые, плохо пахнущие комочки и пластинки и стряхивает их на солому. В центре ранки – черная полусгнившая колючка. Тётя Даша осторожно вытягивает её тонкими пальцами и говорит:

- Хорошо, что кровь пошла, – ранку промоет.

Но крови немного. Ранка чистая и видно, что там наросла молодая кожа. Розовая, нежная как у младенца.

- Вишь, какая у тебя замечательная пятка, – смеётся тетя Даша, – ни у кого во всей деревне нет такой новенькой блестящей кожи, как у тебя!

Она сидит рядом с Виллемом, её густые волосы прикрыли его плечо, но мальчик перестал сердиться и не отодвигается.

Тетя Даша уже не чужая. Вчера она, сама полуживая от усталости, подняла его больного, засыпающего, на руки и отнесла на кровать, в прохладу дома. Память прикосновения осталась в душе… Не чужая эта тетя Даша. Она просто… просто странная… Она по-другому держит голову, по-другому ходит, по-другому шутит и смеется, чем те женщины, среди которых Виллем вырос. Рядом с ней спокойно и хорошо. Она… она… почти как мама…

А мама накладывает повязку на больное место и говорит:

- Siheste, Jungche, de Herr hot mai Bitt geheert, diese Fraa geschickt. Sie hot e Mool als Krangeschwester gearweidet… Awwer du kannst doch schon e bisl rumlauwe? Aich brauch die Margitt hier… (Видишь, сынок, Господь услышал мою молитву, прислал эту женщину. Она работала медсестрой… Ты теперь уже можешь немножко бегать? Маргит нужна мне здесь.)

Эх, везёт сестренке! Ну, да ладно. Мы тоже не лыком… Виллем проскальзывает в дом и сует в свою пастушескую сумку шахматы и “Приключения Робинзона Крузо.” Собственно, из-за этой книжки потерялся тогда Ваня в высокой ржи… Потом, вечером, Виллем рассказал о своей оплошности маме и Господу. А папе не сказал… Зато теперь, читая книжку, Виллем “раздваивается”. Одним глазом в книгу – другим за братом. А гуси – те сами пасутся.

Братишка Ваня гоняется за бабочками. Он без штанов. Его куцая рубашонка мелькает в высокой траве. Кузнечики да лягушки прыскают у него из-под ножек. Одуванчики он срывает, хватая их пухлыми лапками прямо за “солнышки”, и приносит Виллему:

- Nimm! (Возьми!)

Если Виллем отказывается, Ваня сыплет цветы на книжку и бежит за следующей порцией. Глаза у Вани синие, кудри светлые, а щечки красные.

Мимо пруда идут на ферму доярки. Одна из них, ссыльная эстонка Сузаан, догоняет Ваню, подхватывает его на руки и целует в румяные щечки, да в искусанную комарами попку. Ваня сопротивляется, смеется и колотит тетю Сузаан кулачками. Та подбрасывает малыша в воздух, ловит, укладывает его у себя на руках, как грудничка, и кружится, кружится с ним по траве, как в вальсе.

Сузаан живет одна. Мужа у нее “забрали”, а ребёнок умер. Наверное, скучно тете Сузаан одной в доме.

Наконец, Ваня, набегавшись, засыпает рядом с Виллемом в тени под березой. Виллем наклоняется к маленькому тельцу и слушает как тук-тук, тук-тук, бьется сердце. Такое чудо – сердце брата, такое диво. Затем старший брат укрывает младшего своей рубашкой и вновь открывает книгу.

К воде подъезжает Сашка-подпасок и, напоив коня, отпускает его пастись. Медленно, в развалочку, подходит к Виллему, закуривает “беломорину” и выпускает дым из носа и ушей. Дело это, очевидно, нелегкое: лицо и шея подростка становятся такими же красными как его уши. Виллем вынимает из сумки коробку с шахматами, но Сашка делает отстраняющий жест.

- Подорожником? – кивает он на забинтованную ногу Виллема.

- Ну.

- А я что сказа-а? Подорожник – перво дело. Еслив с чесноком на чердаке привязать – чертей прогонят. Сильна трава. Ты зачем разрешашь энтой бабе ребятёнка тискать?

- Это ж Сузаан, она хорошая.

- Вот сглазят тебе братана, тогда будешь знать “хорошая!”

- Как это “сглазят?”

- Эх ты, немчура нерусская! И того не знашь!

Слова обидные, но в голосе нет издевки. Просто сказал, что думал. И Виллем отвечает таким же ровным тоном:

- А ты – олух Царя Небесного!

Сашка смеется:

- В книже вычитал?

- Ну.

- А я не люблю чита-а. Я люблю от так, в плероде жить! – Сашка широким жестом обводит пространство вокруг себя. – Что зимой, что летом – хорошо-о! А книжа что? Мечтание. Книжей сыт не бушь… Что у вас за тётка во дворе маячит?

- А пришла с улицы.

- Просто так и пришла?

- Просто так и пришла.

- И что?

- И кушать попросила…

Хмыкнув, Сашка сплёвывает и некоторое время молчит, держа папиросу на отлете.

- Щас всякие шалаются… Берия зеков выпустил, дак чё тока не делают! То барана со стада уведут, то козу, то телку! У кого погребок вычистят, хлеб там, мёд, сметану, масло, вареники-меники – подчисту-у! В Хорошоньках у однова хозяина ночью порося увели. В валенки обули! И не хрюкнул – не-е ! Ум-меют, черти!

В Славянке, тридцать км отсюдова, средь бела дни лошадь пропала. И дитё грудное с покоса. И баба молода… Хором искали. И милицанер Степанов с району, и палнамочный. Как корова языком!

- Зачем же – детей? Они ж плачут, и молока…

Сашка изумленно смотрит на собеседника.

- Ты вчерась родилси или пальцем деланный? Мамка, молоко-о! Да они их на шашлык, понял? На закусь под водочку, ясно? Зеки же, или не дошло-о? Незаконное попустительство и ротозейство на фоне сложной международной ситуации!

Освободившись от застрявшей в памяти радиофразы, подпасок так затягивается папиросой, что его скручивает сухой злой кашель. И когда он, наконец, способен продолжать разговор, в голосе его уже нет чувства превосходства.

- А энта ваша… ну, гостья чё ли, она с дитем?

- Ну.

- Малой или девка?

- Мальчик, – смутно предчувствуя недоброе, отвечает Виллем, и неожиданно сообщает подпаску то, что не сказал даже маме:

- Мальчик у нее, а она его: “Настенька!” И плачет… А чего плакать? Здоровенький, не крикливый… Головку не держит, так мал. Подрастет…

Подпасок отшвыривает папиросу и внимательно смотрит на Виллема рыжими в крапинках глазами. Видно, что какая-то новость трепыхается у него в горле и просится наружу, но сглотнув ком, Сашка говорит совсем другое:

- Дак бабы они чё? Их рази поймешь? Вона я вчерась у Тоньки Малявиной харчевалси. В дом пригласила. Чисто у ей. Рушник на столе, шти с каймаком, (сметана) сало. И мне: “Соточку примешь?”

Ну-к что ж, принял… А она то так зайдет, то эдак, то руку на плечо, то грудью… И жарко от ей – горяча-а! А потом… – Сашка примолк, но плотину уже прорвало и выплеснулось:

- А потом – руку мне под рубаху – и там пощекотала!

Тут Виллем понял, что пора поощрить рассказчика, выпучил глаза и сказал:

- О-о-о!

- Дак ты знашь ли, скока ей?

- Не-а.

- Тридцать четыре! Почти на двадцать лет! Старуха!

- М-да-а… – совсем по взрослому говорит Виллем и осуждающе качает головой. Интуиция подсказывает, что если он сейчас спросит, где именно находится это “там”, то потеряет Сашкино уважение навсегда.

- Тока молчок, понял? Она вдова, и к ей, гуторят, сам Тюлень захаживат, а мне оно надо? Эх-х, бабы-и… Ну, побежал я, коровы разбрелись…

- Погоди! – Виллем достает из сумки огурец, хлеб и молоко. – Возьми, мамка много дала, мне все равно скоро домой.

- А братану оставил?

- На, смотри!

Сашка деловито заглядывает в сумку. Там действительно еще один ломоть хлеба, еще один огурец и, рядом с шахматами, маленькая бутылка с молоком для Вани.

- Годится! Спасибо… Шахматишки потом. Седни сам вишь какой день, суета!

Сашка часто пропускает занятия и учится плохо, но он – лучший шахматист школы и “тренер” Виллема. Зимой Виллем часто прибегает к нему на колхозную конюшню, где у Сашки свой закуток: печурка, кастрюля и чайник.. У Сашки редко бывает хлеб, все щи, да каша. Папа разрешает Виллему брать хлеб для шахматного врага, а мама намазывает этот хлеб свиным смальцем или вообще чего-нибудь вкусненького сунет. Мамочка родненькая…

6. Вечер

Ваня спит, Виллем читает. У комаров, похоже, Mittagspause. (Перерыв на обед).

Но вот над головой заворчало и грохнуло, зашлепали по листьям мокрые ладошки, и кузнечик прыгнул на раскрытую книгу.

Ух ты-и! Виллем подхватывает полусонного “братана” на закорки и бежит домой.

И вовремя. Только укрылись под навесом крыльца, как полило по-настоящему.

Мама подхватывает Ваню и сажает к себе на плечо. Тётя Даша с малышом на руках, Маргит и Виллем – все вместе – смотрят с крыльца как идет дождь, как вонзаются в землю белые прутья, как стекают по тополю светлые нити и в кустах сирени прячутся куры.

С углов крыши в переполненные бочки течет вода и, не успел дождь закончиться, как уже засновали по лужам желто-зелёные утята, процеживая воду черными клювиками.

По улице вдоль забора на мокром коне, в облипочку рубашка, едет Сашка Клёнов.

- Сашко! – кричит ему Виллем и машет рукой, но подпасок не оглядывается.

И тут во двор въезжает телега. Спереди сидит бригадир Тюленев. Он разворачивает лошадей и натягивает вожжи, останавливая телегу в воротах:

- Тпру-у-у!

С широких досок, укрытых мокрым сеном, соскакивает грузный мужчина и откидывает капюшон черного плаща.

Это Михаил Щукин, “палнамочный” по делам ссыльных. В народе поменяли первую букву его фамилии на другую и фамилия эта сразу приобрела звучание соответствующее собачьей должности ее носителя.

- Воровка! – кричит он тете Даше. – Думала, не найдут тебя, ну?

Тётя Даша с криком срывается с крыльца и, поскользнувшись в грязи, падает на одно колено.

- Не спеши, красавица! – Тюленев хватает ее под локоть, но она впивается зубами ему в руку.

- Ах ты!.. – ругнувшись, бригадир отскакивает, но Щукин хватает тётю Дашу за волосы и дергает с такой силой, что она, откинувшись назад, падает теперь уже на оба колена, и сверток с ребенком скатывается на мокрую траву.

Жалобное “у-а-а! у-а-а!” заполняет прохладу вечернего двора.

- Ви што телайт, нинармальный! – мама подхватывает младенца и укачивает его у своей груди. Щукин борется с тетей Дашей, старается закрутить ей руки за спину, а она отбивается, плачет и кричит на всю улицу. Бригадир Тюленев стоит у телеги и заматывает платком прокушенную руку. И делает это нарочито медленно, без конца поправляя и затягивая узелок зубами.

Люди собираются во дворе. В основном, это жены ссыльных, тех, кто сейчас за двести километров от села на сенокосе. Здесь крымская татарка Закинэ, эстонка Сузаан, карачаевка Айшат, чеченка Малика, латышка Майя, калмычка Мелтэ и две соседки Виллема: Мария и Хильдегард. Женщины знают: кто бросится на помощь, того запомнят, с тем “потом разберутся”, и они смотрят и молчат.

Наконец, тете Даше удается вырваться. Ворота заперты телегой, но она подныривает под лошадей и оказывается на улице.

- От дитя не убежишь! -Щукин боком подскакивает к маме и хватает у нее из рук младенца. Новое жалобное “у-а-а”, ребенок сучит ножками и выгибается в больших грубых руках.

Тётя Даша тем же путём возвращается во двор и набрасывается на “палнамочного”. Отброшенная сильным толчком в грудь, она ударяется о крыльцо и сползает на траву.

Красный туман наполняет Виллему глаза. Стиснув зубы, он бросается с крыльца и начинает изо всех сил колотить “палнамочного” по толстому брюху.

- Отстань, щенок! – удар ноги отшвыривает мальчика в лужу, но Виллем тут же вскакивает и бросает в злое лицо застрявший между пальцев кусок грязи.

- Jungche, was machste! (Сыночек, что ты делаешь!) – мaма. крепко обхватывает сына сзади руками прижимает к себе и оттаскивает в сторону.

Тётя Даша медленно встает и прислоняется спиной к стене дома, ее покрытое мокрыми пятнами платье местами прилипло к телу, верхний угол заплатки на подоле оторвался, обнажая белую кожу, и видно как нанизанные на царапину, набухают красные ягоды.

7. Никогда не вернётся

Между лошадиных голов выныривает рыжая Сашкина голова. Лица у него нет. Глаза, да веснушки.

Но Виллем смотрит на тётю Дашу. А тётя Даша, как вчера утром, смотрит сквозь него. Смотрит вдаль больным тяжёлым взглядом. По щекам у нее текут блестящие дорожки, все новые капли скатываются из-под ресниц, грудь тяжело поднимается, руки теребят кончик тонкого пояска.

И вовсе она не старенькая. Она молоденькая! Она лишь чуть старше сестренки Маргит. Тонкая, стройная… Опять не хватает главного слова… Во все глаза смотрит Виллем на Дашу. Даже сейчас, сквозь горе, видно какая она другая, чем женщины, среди которых он вырос… И это светлое платье с пояском… На наших все балахонистое, темное, безрадостно-серое, как злая неволя ссылки.

Во двор входит Пелагея Кулагина, высокая костлявая старуха с пронзительными черными глазами.

Ребенок, чуть прикрытый скользким плащом, извивается и плачет на руках Щукина.

- Дак ты чо, Миша, с бабой воюешь? Чо тут раскомашиваешьси? Верни молодке дитя!

Щукин долго в упор глядит на старуху и, нехотя, цедит сквозь зубы:

- Не её малой. Украла!

- Отдай, отдай, – будто не расслышав, отвечает Пелагея, – твое ли дело – воры? Али с ссыльными мало забот?

- А все – наше дело! Поняла? Всюду контроль, ясно? – совершенно Сашкиным голосом отвечает Щукин.

- Дак ты хошь, чтоб ей молоко в голову бросилось? И так не в себе молодуха, дак ты хошь, чтоб спомерла? Убить?

Верхняя губа Щукина подпрыгивает, обнажая крупные зубы:

- Это она – убийца! Свово заспала, мертвого в постеле бросила, чужого с покосу схватила и – деру! Тридцать вёрст по жаре! В другой район! Тока от нас не уйдешь, у нас везде глаза-уши!

Женщины перестают перешёптываться, все смотрят на Дашу, а Щукин, торжествуя, бросает на весы еще одну гирю:

- Ще мало. Свекор у ей больной – паралик. Без обиходу бросила. Может помирает щас. А ты…

- Аха-а, так вы все на первородку свалили! На ей корова, огород, порося. На ей больной, да грудной. На ей вся хозяйства, а вы единственну спомощь, мужа, – на сенокос! Дак тут не то – заснешь, умрешь, не встанешь!

- Ты спи, да ухо имей. Дитя задавила!

- Чо мелешь, чо мелешь – язык без костей! Ты видал? В окно подглядал? Дак чо несешь тогды? Иного дитя Бог во сне приберет… Вона – все бабы, спроси! А ты, коль за правду, – косу в зубы, да вместо ейного мужа – комарей кормить! Там-от пузо растрясешь, да может человеком станешь, гля.

Лицо Щукина медленно наливается помидорным цветом, но с Кулагиной не поспоришь. Она не ссыльная. Она из тех первых, “столыпинских” переселенцев, кто тяжким трудом поднимали здесь целину, копали колодцы и строили заимки. Её муж, герой Гражданской войны, погиб в Отечественную. На мужа она получает “пензию”, а сын, шкаф-детина по кличке “Лёня маленький”, мать в обиду не даст.

А голос Пелагеи все лезет вверх, как змей на ветру:

- То в “черном вороне” ездил, а щас друго время приспело, дак на телегу пересел? Спомяни мое слово – недолго вам осталось! Дитю титьку надо, али свою сунешь?

Щукин вздрагивает. Нелепость происходящего, похоже, только дошла до него. Преступница на свободе, а он с плачущим ребенком на руках в кругу “врагов народа”.

Резко отвернувшись, не удостоив Кулагину ответа, он кладет, почти бросает малыша на мокрое сено телеги. Молодая мать вмиг оказывается рядом и подхватывает ребенка на руки.

- Отвернись, бесстыжий! – верхние пуговки платья у тёти Даши оторваны, она отходит в круг женщин и дает ребенку грудь. Жалобный плач сразу стихает.

Уполномоченный Щукин столбом стоит у телеги, бригадир Тюленев все возится с повязкой на руке, закатное солнце зажигает тополь, рисует клетки в окнах и кладет тени на лица.

И опять шлепают по мокрой траве лошадиные копыта. Уютная пролетка на красиво выгнутых рессорах останавливаются у забора. Высокий седой мужчина протискивается мимо лошадей в воротах и проходит вперед.

Это “дядька милицанер” Степанов. Его уважают, потому что он “за правду”.

Детей у Степановых нет, и они взяли на воспитание двоих сирот. Жену Степанова, молчаливую тетю Лену, говорят, видели на Пасху в городской церкви.

Ни взглядом, ни словом не удостоив “черного ворона”, Степанов негромко, твердо говорит:

- Гражданка, пройдёмте со мной. А вас, граждане, прошу разойтись!

Он помогает тёте Даше подняться в пролетку и накидывает ей на колени одеяло.

- Н-но-о!

Лошади медленно разворачиваются в длинных медных лучах.

Неужели не оглянется, неужели не вспомнит, неужели…

Медленно поворачивает Даша голову.

- Спасибо, люди добрые, спасибо за хлеб-соль, за приют, за уют, за все, за все,.. дай вам Бог… дай вам Бог…

В поднявшемся шуме и плаче Виллем не слышит последних слов.

Ну взгляни же, взгляни!

И она нашла его взглядом, легонько кивнула, улыбнулась уголками губ и наклонилась к ребенку.

Степанов тронул лошадей шагом, затем пустил их рысью. Виллем следил за пролеткой, пока она не растворилась в сумерках, пока не зарябило в глазах.

Первое осознанное сердца замирание перед тайной красоты, первый звонок из взрослой жизни, первое ранение…

Виллем приходит в себя оттого что мама тормошит его за плечо:

- Des Entche dort weint aach, helf ihm doch! (Там утёнок тоже плачет, помоги ему!)

У самого входа в сарай застрял утенок в коровьей лепёшке. Он отчаянно пищит и машет куцыми крылышками, но перепончатые лапки прочно засели в липкой зеленой жиже. Рядом стоит мама-утка и хрипло тревожно крякает.

Виллем накрывает ладонью пушистое невесомое тельце, осторожно вытаскивает утенка из плена, обмывает в луже его испачканное желтое пузечко, споласкивает малыша в чистой дождевой воде из бочки и опускает на землю рядом с мамой-уткой.

- Jezz awwer schnell schlouwe gehe! – Sis schon dungel. (А теперь быстро – спать, уже темно).

Пока возился с утенком, слезы высохли.

8. Кто плохой, кто хороший?

Этой ночью Виллем прибежал к маме и ткнулся ей в плечо:

- Ma, hot se werklich des Kinn gestoole?*

- Aich denk jo, sie hot es,- вздыхает мама.

- Awwer du host doch gesaagt: Herr Gott hot se geschickt… Stehle – is Sinde. Ne Sinderin geschickt?

- Aan jeder hot sei Sinde in diesem Leewe, mai Kinn…

- Unn die anre Motr, die richtige, die hot geweint?

- Aich denk, ie hot sehr geweint…

- Unn der schlechte Mann, der «palnamotschni», der wollt des Kinn der richtiger Motr zurickgewwe?

- Jo, der wollt.

- Unn Stepanoff aach?

- Stepanoff aach…

- Unn Stepanoff macht es aach?

- Er macht es aach…

- Alsoo – dann sinn die Männer net schlecht, awwer die Tande Dascha, die is schlecht! Meinste, Ma, sie hot werklich ihr Kinn dootgedrickt?

- Aich denk, es Kinn is doot, awwer ob sie daran schuld is, des kamma net wisse…

- Awwer, Ma, des muss ma doch wisse… wer gut unn wer schlecht is!

- Du host doch gesehe, Kinn, Dascha is kaa schlechte Fraa. Bloß so jung, bloß so e grooses Leid, deshalw…

- Wos,“deshalw”, Ma, was? Deshalw hot se des Kinn gestoole? Unn Herr Gott hot es zugelasse?

Мама долго молчит, ее мягкая рука тихонько гладит затылок сына. С грустью шепчет она в ночную тьму:

- Du werrst es schwer hawwe in deinem Lewe Willi… Geh mool schlowe, geh mol schloowe, mai Kinn, der Morchent werrt schon alles annerst unn leichter mache…

И с такой же горечью Виллем:

- Никогда, никогда я её больше не увижу.

Виллем никогда больше не видел тётю Дашу…

9. Вечная ссылка

Через некоторое время всем припомнились слова Пелагеи Кулагиной. Власти отменили комендантский режим, куда-то подевались, как сквозь землю провалившись, все “палнамочные”, а ссыльным семьям из прибалтийских республик и ссыльным народам России разрешено вернуться в родные места.

Лишь татарам Крыма да немцам Поволжья – вечная ссылка…

10. Годы как воды

Прошло пятьдесят лет.

Пушистые елочки на могилке родителей стали стройными елями.

Сестренка Маргит стала матерью десятерых детей, моложавой бабушкой шустрых внуков и вместе с русской родней уехала в Германию.

Давно не бьется сердце братишки Вани. Братишка Ваня, колхозный механизатор и отец пятерых детей, умер в сорок лет в жаркий “давай-давай, быстрей-быстрей” день на сенокосе…

Сашка Кленов стал отцом многочисленного потомства и фермером. Его буйная шевелюра поредела.

“Тихо льётся с кленов листьев медь…”

Еще много было “звонков” подобных первому, теперь все чаще звонят “оттуда”, а главного слова все не находилось. И вот, однажды, глядя на собственную двадцатидвухлетнюю дочь, как она, привстав на цыпочки, срывает яблоко, Виллем нашел это слово: юная.

Да, оно.

Юная, юность, юн.

Голова стала белая.

Память не выбросишь.

…Злой, грубый мужчина рвет ребенка из рук молодой матери.

Ссыльные смотрят и молчат…

Горит, горит тополь, облитый вечерним золотом.

Болит сердце, болит.

Пояснение к тексту:

*Ма, она правда, украла ребенка?

- Я думаю, да…

- Но ты же сказала: Господь ее прислал… Воровать – грех. Грешницу прислал?

- У каждого свой грех в этой жизни, сын…

- А другая мама, настоящая, она плакала?

- Я думаю, она сильно плакала…

- А плохой дядя “палнамочный”, он хотел отдать ребенка правильной маме?

- Да, он хотел.

- И Степанов тоже?

- И Степанов тоже…

- И Степанов отдаст?

- Да, он отдаст.

- Но тогда дяди – не плохие, это тетя Даша плохая… Ты думаешь, ма, она вправду задавила своего ребенка?

- Я думаю, ребёнок умер, но виновата ли она – это неизвестно…

- Ма! Но ведь это надо знать, кто плохой, а кто хороший!

- Ты же видел – она хорошая… Просто – очень молоденькая и такое большое горе… Поэтому…

- Что “поэтому”, ма, что? Поэтому она украла ребенка? И Господь допустил?

- Тяжело тебе будет в жизни, Вилли… Иди-ка спать, пора спать, сыночек, утром все будет по-другому, все будет не так…

 2004 г.

Однако о мести христиан в Сабре и Шатиле узнали все. Советская и западная пресса моментально превратили это событие в знамя борьбы против Израиля и тающей христианской общины Ливана. Город Дамур расположен в 20 км. южнее Бейрута, в предгорьях Ливана у шосе Сидон — Бейрут. С другой стороны шосе — морское побережье. В городе проживало 25000 христиан, было пять церквей, три часовни, семь школ и одна больница, которая обслуживала также и мусульман из соседних деревень.

9 января 1976 года, спустя три дня после праздника Крещения, городской священник, отец Лабэки, благословлял новую церквь на окраине города. Раздался выстрел, пуля ударила в стену церкви. Затем — пулеметная очередь. Город был окружен силами 16000 палестинских и сирийских арабов и пятнадцати формирований наемников из Ирана, Афганистана, Пакистана и Ливии.

Отец Лабэки позвонил мусульманскому шейху района и попросил его, как религиозного лидера, помочь городу. “Я не могу ничего сделать”, – ответил тот: “Это – палестинские арабы. Я не могу остановить их.”

Стрельба и артобстрел продолжались весь день. Отец Лабэки звонил политическим лидерам, взывая о помощи. Все выражали сочуствие, но говорили, что не могут помочь. Он позвонил Кемаль Джамблату, депутату округа. “Отец”, — сказал тот: “я не могу ничего сделать, все зависит от Арафата.” Он дал номер Арафата священнику. В разговоре с Арафатом отец Лабэки сказал: “Палестинцы обстреливают город. Как религиозный лидер, я уверяю вас, мы не хотим войны.” Арафат ответил: “Отец, не волнуйтесь. Мы не причиним вам вреда. Если и разрушим город, то только по стратегическим причинам.”

В полночь были отключены телефоны вода и электричество. Вторжение началось в час ночи. Город оборонял отряд христиан в церкви на окраине. Атаковав церковь, мусульмане убили пятьдесят человек. Оставшиеся в живых, отступили к следующей церкви. Отец Лабэки, услышав крики, вышел на улицу. Он увидел женщин в ночных рубашках, бежавших с криками: “Они убивают нас!”

Отец Лабэки продолжает: “Утром, несмотря на артобстрел, я добрался до соседнего дома. Увиденное повергло меня в ужас. Вся семья Кенан была убита, четверо детей мать, отец и дедушка. Мать все еще обнимала одного из детей. Она была беременна. Глаза детей были выколоты, конечности отрублены. Одни туловища без рук и ног. Это было невыносимое зрелище. Я выносил трупы в грузовик. Мне помогал единственный, оставшийся в живых, брат Самир Кенан. Он вынес со мной остатки своего брата, отца, невестки и детей. Мы похоронили их на кладбище, под снарядами ООП. Пока мы их хоронили, люди приносили трупы, собранные на улицах.

Город пытался защититься. Я видел отряд юношей, вооруженных охотничьими ружьями, большинству из них было не больше шестнадцати. Жители собирали мешки с песком, складывали их перед дверями и окнами на первых этажах. Непрерывный обстрел привел к серьезным разрушениям. Палестинцы блокировали город, перекрыв поставки продовольствия, отключили воду и не позволили Красному Кресту вывозить раненных.”

23 января начался заключительный штурм. Отец Лабэки продолжает: “Это походило на Апокалипсис. Они надвигались тысячами, крича Аллах Акбар! И они убивали всех на своем пути, мужчин, женщин, детей…”

Семьи христиан целиком убивали в их домах. Многих женщин перед смертью насиловали. Насильники делали фотографии, которые позже предлагали за деньги газетам. Выжившая 16 летняя Самавия, видела, как убили ее отца и брата, как ограбили и сожгли ее дом, как захватчики собирали награбленное в грузовики.

Отец Лабэки нашел обугленные тела своего отца и брата в их доме, посторонний человек не смог бы определить, принадлежали ли эти тела мужчинам или женщинам.

В безумии грабежа, перешедшем пределы мыслимого, мусульмане разрывали могилы, разбрасывая кости мертвых.
Люди пытались бежать. Некоторые пробирались к морю. Но когда придет спасение с моря не известно, а враг мог настигнуть их в любую минуту.

Тех, кто не успел убежать и избежал расстрела (в основном, женщины и дети), палестинцы бросали в грузовики для отправки в лагерь Сабра. В этом лагере палестинцы создали тюрьму для народа, который шестью годами ранее приняли палестинцев как беженцев, после их неудачного путча в Иордании. Новоприбывших заталкивали в переполненную тюрьму, они спали на земле, страдая от зимнего холода.

После захвата города, арафатовцы казнили двадцать пленных милиционеров, неуспевшее убежать гражданское население было выстроено вдоль стены и растрелено из пулемета. Неизвестное количество женщин было изнасиловано, младенцы растреляны в упор, их тела изувечены и расчленены.

В течении 15 лет войны, Арафат и ООП погрузили Ливан в пучину насилия, изуверств, грабежей и убийств. Из 1,2 миллионов христиан (по переписи 1970г), более 40000 были убиты, 100000 ранены, 5000 остались калеками.    Многие христиане вынуждены были покинуть родину, спасаясь в США и в Европе.  Христианское население Ливана стремительно тает.      Если в начале 70-х годов христиане составляли большинство — 60%, то в 90-е они уже стали меньшинством — 40%, а к 2000 году их осталось 30%.

Хаим Соколин

 Я ВДОВОЛЬ ПОСМЕЯЛСЯ НАД ТАКИМ СУМАСБРОДНЫМ ПРОЕКТОМ…

    Сто лет назад 26-летний американский инженер Вильям Керер изобрёл кондиционер. Это устройство было сразу же признано и нашло применение в одной из бруклинских типографий. Сегодня оно прочно вошло в жизнь сотен миллионов людей. Но судьба многих других выдающихся изобретений и открытий была не столь гладкой. Ниже приводятся курьёзные высказывания современников, пытавшихся оценить новые идеи в силу своего скромного воображения, ограниченного понимания и неограниченного высокомерия. Несмотря на впечатляющий и  драматический прошлый опыт, история сплошь и рядом повторяется. Всё новое, необычное, выходящее за рамки существующих представлений, отвергается и осмеивается. Поэтому собранные автором курьёзы должны служить поводом не только для улыбок и развлечения, но и предостережением:

    1. Проект следует отвергнуть прежде всего потому, что, как всем известно, ни одна лампа без фитиля гореть не может. Постановление Французской академии наук по поводу газового освещения, предложенного Филиппом де Боном, 1797 г.

    2. Фантасты, которые хотят освещать улицы светящимся газом в трубках, могут с таким же успехом освещать Лондон куском Луны.  Чарльз Уоллстон, английский физик, 1802 г.

    3. Предположение о том, что воздух состоит из азота и кислорода, абсурдно, ибо огонь, воздух, вода и земля давно признаны простыми элементами. Боме, французский академик, изобретатель ареометра, – по поводу сообщения Лавуазье о химическом составе воздуха, 1789 г.

    4. Ко мне пришёл некий молодой человек из Бирмингема. Оказалось, что он пытается получить патент на: наборную машину. Я вдоволь посмеялся над таким сумасбродным проектом:  Роберт Николсон, редактор газеты <Таймс>, 1821 г.

    5. По мнению председателя гильдии портных Генри Тальбота, сообщение о швейной машине мистера Зингера, поступившее к нам из Америки, – это смехотворный курьёз. Г.Ньюмен, редактор раздела <Новости техники> газеты <Таймс>, 1851 г.

    6. Что может быть абсурднее предположения, будто локомотивы могли бы ехать со скоростью в два раза большей, чем почтовые дилижансы?

Питер Карделл, инженер, журнал <Куотерли Ревю>, 1825 г.

   7. Путешествие по рельсам на большой скорости совершенно невозможно, поскольку пассажиры не смогут дышать и умрут от удушья.  Деннис Ларднер, автор книги <Паровая машина с разъяснениями и картинками>, 1830

    8. Строительство железных дорог нанесёт ущерб общественному здоровью, ибо движение со скоростью больше 40 км в час неминуемо вызовет сотрясение мозга и сумасшествие, а у публики, находящейся возле такой дороги, – головокружение и тошноту. Баварский королевский медицинский совет, 1837 г.

   9. Предложение господина Фултона об установке паровой машины на морских судах – сущая нелепость. Паровая машина не может заменить паруса.  Франсуа ле Мойн, французский адмирал, комиссар по делам флота, 1803г.

    10. Во всех европейских столицах полно авантюристов, которые носятся по миру и предлагают правителям свои фантастические изобретения. Все они – шарлатаны и обманщики, жаждущие только денег. Этот американец – один из них. О Фултоне не хочу больше слышать. Наполеон – о проекте парохода Роберта Фултона, 1803 г.

    11. Почему вы так поздно предупредили меня, что изобретение Фултона может изменить лицо мира? Если бы я знал об этом раньше! Ведь он приходил ко мне:  Наполеон, 1812 г.

    12. Как показали тщательные немецкие опыты, уловить мимолётное изображение человека абсолютно невозможно не только с точки зрения техники. Такая попытка к тому же кощунственна. Человек создан по образу и подобию Божьему, а Божий образ нельзя уловить ни одним аппаратом, созданным человеком.  Франц Опель, химик, журнал <Лейпцигер Анцайгер> – по поводу изобретения фотографии Луисом Дагером, 1839 г.

    13. В данном случае речь идёт об искусном чревовещании, ибо нельзя допустить, что простой металл может заменить благородный голосовой инструмент человека. С.Буйо, французский академик, – по поводу фонографа Эдисона, 1878 г.

    14. Проект прокладки подводного кабеля между Европой и Америкой нельзя считать серьёзным. Согласно теории токов, по такому кабелю электричество не сможет передаваться. Единственный способ соединить Старый и Новый Свет – это построить мост через Берингов пролив.  Марсель Бабине, французский физик, газета <Ревю ле Монд>, 1893 г.

    15. Электричество никогда не станет практическим источником энергии, так как потери в проводах слишком велики. Осборн Рейнольдс, английский физик, 1888 г.

    16. Поскольку гребной винт предлагается установить за кормой, то управление судном станет невозможным. Между кормовой и носовой частью возникнет вращающий момент, и судно будет ходить по кругу.  Заключение комиссии специалистов Британского адмиралтейства, 1805 г.

    17. Будь этот Белл специалистом, он никогда не придумал бы такое нелепое устройство. Томас Эдисон, выдающийся физик и изобретатель, – о телефоне, изобретённом преподавателем риторики Александром Беллом, 1876 г.

    18. Телефон имеет слишком много недостатков и никогда не станет практическим средством коммуникации. Публика сможет убедиться в этом, как только утихнет сенсационная шумиха вокруг аппарата Белла.  Р.Бейкер, президент компании <Вестерн Юнион>, 1876 г.

    19. Идея бескабельной передачи электрических сигналов через Атлантический океан весьма забавна. Неужели господин Маркони не понимает, что его сигналы просто исчезнут в атмосфере?  Кевин Тейлор, английский физик, – по поводу трансатлантичес-кого телеграфа Маркони, 1900 г.

    20. Хотя технически телевидение возможно, оно совершенно бессмысленно с коммерческой точки зрения.  Ли Дефоре, изобретатель электронной лампы, 1926 г.

    21. Телевидение неизбежно выйдет из моды, потому что людям надоест каждый вечер смотреть на один и тот же деревянный ящик.  Дарел Занук, кинорежиссёр, 1946 г.

    22. Я думаю, что мировой спрос на компьютеры составит примерно пять – десять штук. Стивен Келли, председатель Совета директоров компании <Ай-би-эм>, 1943 г.

   23. В феврале 1929 г. на заседании Британского медицинского

 общества Александр Флеминг впервые сообщил о феноменальном воздействии открытого им пенициллина на стафилококковые бактерии. Коллеги отреагировали на это ледяным молчанием. Докладчику не было задано Hи одного вопроса, что свидетельствовало как об отсутствии интереса к работе, так и о непонимании её важности. Зато следующий доклад по весьма второстепенному вопросу вызвал продолжительную оживлённую дискуссию. Cпустя 23 года, когда лауреат Нобелевской премии сэр Александр Флеминг находился на вершине славы, он всё ещё с содроганием вспоминал то заседание, koторое задержало его исследования на 11 лет. Сэр Генри Дейл, президент Британского медицинского общества, 1959 г.

    24. В 1936 г. Михаил Гуревич (впоследствии соавтор истребителя МиГ) сделал поразительное открытие: оказалось, что под воздействием сильного механического удара кристаллическая решётка железа перестраивается и броня становится снарядонепроби-ваемой. Стaтью об этом открытии он направил в  <Журнал экспериментальной и теоретической физики>, откуда получил  уничтожающую рецензию, подписанную известным академиком. Рецензент  указывал на <теоретическую невозможность такого явления, которое находится в вопиющем противоречии с фундаментальными представлениями об знергетике кристаллической решётки>. Статья была отклонена. Вскоре по личному указанию Сталина работа Гуревича была засекречена. А в 1941 г. на фронте появились первые танки КВ и Т-34, оснащённые его снарядонепробиваемой бронёй. Воспоминания доктора технических наук Вильяма Гуревича, сына Михаила Гуревича, 1998 г.

    25. Мы полагаем, что копировальный процесс, основанный на электрофотографии (первоначальное название ксерографии. – Х.С.), не имеет технологической и коммерческой перспективы, и не намерены вкладывать средства в его разработку. П.Меллори, глава исследовательского отдела фирмы <Кодак>, – ответ на предложение изобретателя ксерокса Честера Карлсона о совместной разработке копировальной машины, которая вскоре завоевала весь мир, 1959 г.

    26. Я полагаю, что все мыслимые изобретения и открытия уже сделаны. Поэтому в дальнейшем существовании патентного бюро нет необходимости. Предлагаю упразднить эту ненужную организацию.  Томас Клайд, директор Федерального патентного бюро США, – письмо президенту Улиссу Гранту, 1876 г.

    27. Hic deficit orbis – <Здесь кончается мир>.  Надпись на античных географических картах у Геркулесовых столбов (Гибралтарский пролив).

     Основные принципы и правила

    1. Высмеивать непонятное есть признак ума быстрого, но не глубокого. Мишель Монтень, французский философ (1533 – 1592).

    2. Учёный должен быть готов выслушать любое, даже самое  фантастическое предположение. Майкл Фарадей, английский физик (1791 – 1867).

    3. Опыт без фантазии может дать не много. Эрнест Резерфорд, английский физик (1871 – 1937).

    4. Основная ткань исследования – это фантазия, в которую вплетены нити наблюдения, рассуждения, измерения и вычисления. Джеймс Максвелл, английский физик (1831 – 1879).

    5. Способность удивляться принадлежит к числу чрезвычайно важных элементов научного творчества. Владимир Энгельгардт, советский биохимик (1894 – 1971).

    6. Наука – это истина, помноженная на сомнения. Бенджамин Франклин, американский физик (1706 – 1790).

    7. Если сомневаешься, лучше промолчать, чем отвергать. Джордж Сантаяна, американский философ (1863 – 1952).

    8. Когда учёный говорит: <Это предел, ничего больше сделать  нельзя>, – он уже не учёный. Эдвин Хаббл, американский астрофизик (1869 – 1953)

С почтением –Михаил Моргулис

Дитрих Бонхёффер

(4 февраля 1906 – 9 апреля 1945)

Немецкий поэт, богослов, пастор лютеранской церкви, антифашист.

Дитрих Бонхёффер родился 4 февраля 1906 года в городе Бреслау (сегодня это Вроцлав) в многодетной семье известного врача-психиатра и преподавателя университета Карла Бонхёффера. Семья имела глубокие аристократические корни и уважительное отношение к церковным традициям: они вместе отмечали христианские праздники, читали Библию, исполняли духовные песни, но в церковь не ходили. Дети получили прекрасное образование. Дитрих был увлечён музыкой, изучал иностранные языки, но, как признался спустя годы, он искренне хотел научиться одному – верить. В 17 лет он открыто заявляет о своём желании изучать богословие и стать пастором. Это был особенный момент в его жизни: «Случилось что-то необыкновенное: я торжественно предстоял перед своим классом, а главное – перед своим Богом».

Окончив в 1923 году гимназию, Дитрих Бонхёффер изучает теологию в университетах Тюбингена и Берлина. В 1927 защитил дипломную работу, посвящённую философскому и догматическому исследованию фундаментальных категорий церковной социологии. Прошел научную стажировку в Португалии, Англии, Америке. 
С 1929 — доктор теологии.
В 1928-1929гг. — помощник пастора в немецкой евангелической общине в Барселоне.
После 1931 года становится пастором Лютеранской Церкви и начинает преподавать богословие в Берлинском университете. Пишет статьи и книги, в которых ищет ответы на острые религиозные вопросы, не подозревая, насколько тяжёлое испытание предстоит выдержать его вере…

В 1933 году к власти в Германии приходит Гитлер. Немецкий народ принял Гитлера как «спасителя Германии». Церковь тоже признала его власть: над церквями появились нацистские флаги, а в католических классах рядом с распятием повесили портреты Гитлера и изображения свастики. Фюрер не сомневался, что он легко подчинит себе церковь. Лишь немногие пасторы смогли противостоять идеям нацистов, их лишали приходов и всяких возможностей заработка, арестовывали, отправляли в тюрьмы и концлагеря. Эти люди, включая Дитриха Бонхёффера, основали Исповедующую церковь, которая выступала против попыток гитлеровцев подчинить себе лютеранскую церковь, осуждала фашизм и поддерживающих его христиан.

В 1935 году Бонхёффер становится директором небольшой семинарии Исповедующей церкви, которая занимается подготовкой пасторов. Он неустанно трудится: рассылает письма и воззвания с объяснением религиозной и политической ситуации в стране, читает доклады и произносит проповеди о верности Христу. В итоге его лишают права преподавания, увольняют из университета, запрещают публиковать свои работы и выступать публично, а позже закрывают и семинарию.

Дитрих постоянно находился в оппозиции Гитлеру и его ближайшему окружению, особенно в «еврейском вопросе» и в вопросе о религиозных реформах, проводимых Гитлером. Категорическое неприятие идеологии Третьего Рейха привели его в 1938 году в ряды участников заговора против Гитлера. Причастность его непосредственно к покушению до сих пор остаётся предметом спора среди историков, однако в одном они сходятся — Дитрих не просто сочувствовал заговорщикам, но активно их поддерживал.

Вместе с тем Бонхёффер периодически выезжает в Америку, где ему предлагают спокойную и безопасную работу – преподавание в Нью-Йоркской богословской семинарии. Друзья уговаривали Дитриха не возвращаться в Германию, предупреждая о грозящей ему опасности. Однако Бонхёффер считает своим долгом остаться на родине и пишет своим друзьям: “Я должен пережить этот сложный период нашей национальной истории вместе с христианами в Германии. У меня не будет права участвовать в возрождении христианской жизни после войны, если я не разделю с моим народом испытания этого времени…” Тогда же он разработал теологическую концепцию, оправдывавшую сопротивление диктатуре и даже убийство диктатора. В 1943 году Дитриха Бонхёффера арестовывают, впереди – два года заключения. Однако тюрьма не сломила его: Дитрих продолжает писать о судьбах мира, Церкви, о сущности веры, много работает, читает и регулярно отправляет письма родным и супруге, с которой успел обвенчаться за два месяца до ареста.

Богословское творчество Бонхёффера можно разделить на два этапа. Первый связан с годами преподавания в подпольной семинарии. Книги «Следуя Христу» и «Жить вместе» нацелены преимущественно на развитие искусства внутриобщинной жизни. Бонхёффер никогда не идеализировал церковное сообщество. Он считал, что в любой христианской общине немало слабых и далеких от совершенства душ. Тем не менее, согласно его убеждениям, встреча человека с Богом чаще всего происходит именно в церковной общине.

Второй этап богословских размышлений начинается у Бонхёффера с момента его ареста. Он ищет верные пути служения Богу и ближнему, пытается определить сущность христианства, его коренное отличие от других религий. К счастью, жизнь в тюрьме не лишила его внутренней, духовной свободы. Множество его писем, статей, стихов, созданных в годы тюремного заключения, впоследствии будут изданы в виде сборника «Сопротивление и покорность», который войдет в золотой фонд современной христианской классики.

Незадолго до окончания войны Гитлер отдал приказ повесить всех заговорщиков. Бонхёффер оказался в камере смертников и накануне казни сказал: «Это конец, но для меня — начало жизни».

8 апреля 1945 г. в концлагере он смог провести последнее в своей жизни богослужение. 
9 апреля 1945 г. Нацисты привели в исполнение приговор о повешении. Виселица была особой, высокотехничной, человеку не давали умереть мгновенно, поэтому Дитрих умирал в муках…

Каждый год, 4 февраля (в день рождения) и 9 апреля (в день казни), мы вспоминаем замечательного немецкого поэта, богослова и пастора Дитриха Бонхёффера. В своих главных трудах «Хождение во след», «Жить вместе» Бонхёффер не раз говорил о том, что средоточие жизни человека — это «существование для другого», «жизнь для других» и именно с этого начинается Церковь. Его стихи переведены на многие языки мира и, став песнями, используются в лютеранских богослужениях. «Я, окружённый силами благими…» стал гимном западных христиан разных конфессий.

Я, окружённый силами благими…
Последнее стихотворение, написанное перед казнью пастором-мучеником, антифашистом Дитрихом Бонхёффером.

Я, окружённый силами благими, 
Под сенью светлых и незримых крыл, 
С друзьями быть стремлюсь – хочу, чтоб с ними 
Грядущий год меня соединил. 

Смущают сердце давние печали, 
Как будто ад придумал эти дни… 
Дай Бог, чтоб мы чуть-чуть смелее стали. 
Прошу, Господь: спаси и сохрани! 

Но вместо утешенья и покоя 
Даёшь нам чашу горестей земных - 
Мы примем подношение любое 
Из ласковых и добрых рук Твоих… 

Ты нам однажды Рай подаришь снова, 
Дыханьем Света уничтожив тьму… 
И мы, оставив помыслы былого, 
Воскреснем вдруг по слову Твоему. 

Мерцают свечи, ярко умирая. 
Пред их лучами отступает мгла. 
Но я мечтаю, чтоб любовь святая 
В сердцах огнём всесильным расцвела. 

Чем трепетнее тишина планеты, 
Тем ближе, осязаемей, слышней 
Незримый мир, таинственный, воспетый 
В молитвах и псалмах Твоих детей. 

Всегда хранимы силами благими, 
Мы каждый миг под сенью светлых крыл! 
Ты создал дни, и, что даётся ими, 
Спокойно принимать благословил… 

Von guten Mächten 

Von guten Mächten treu und still umgeben, 
behütet und getröstet wunderbar, 
so will ich diese Tage mit euch leben 
und mit euch gehen in ein neues Jahr. 

Noch will das alte unsre Herzen quälen, 
noch drückt uns böser Tage schwere Last. 
Ach Herr, gib unsern aufgeschreckten Seelen 
das Heil, für das du uns geschaffen hast. 

Und reichst du uns den schweren Kelch, den bittern 
des Leids, gefüllt bis an den höchsten Rand, 
so nehmen wir ihn dankbar ohne Zittern 
aus deiner guten und geliebten Hand. 

Doch willst du uns noch einmal Freude schenken 
an dieser Welt und ihrer Sonne Glanz, 
dann wolln wir des Vergangenen gedenken, 
und dann gehört dir unser Leben ganz. 

Lass warm und hell die Kerzen heute flammen, 
die du in unsre Dunkelheit gebracht, 
führ, wenn es sein kann, wieder uns zusammen. 
Wir wissen es, dein Licht scheint in der Nacht. 

Wenn sich die Stille nun tief um uns breitet, 
so lass uns hören jenen vollen Klang 
der Welt, die unsichtbar sich um uns weitet, 
all deiner Kinder hohen Lobgesang. 

Von guten Mächten wunderbar geborgen, 
erwarten wir getrost, was kommen mag. 
Gott ist bei uns am Abend und am Morgen 
und ganz gewiss an jedem neuen Tag.

Язычники и христиане 

К Богу приходят, когда заставляет нужда, 
Хлеба и помощи просят у Бога тогда, 
Чтоб от болезней и бед не осталось следа - 
Так поступают язычники и христиане. 

Бог открывается там, где случилась беда, 
Где Он осмеян, распят по решенью суда, 
Где Он страдает, чтоб смерть победить навсегда - 
С Ним христиане разделят всю меру страданий. 

Бог посещает, когда настигает беда, 
Он исцеляет, и хлеб нам приносит тогда, 
Он милосердие дарит нам вместо суда - 
Им прощены и язычники и христиане! 

Christen und Heiden 

Menschen gehen zu Gott in ihrer Not, 
flehen um Hilfe, bitten um Glück und Brot, 
um Errettung aus Krankheit, Schuld und Tod. 
So tun sie alle, alle, Christen und Heiden. 

Menschen gehen zu Gott in Seiner Not, 
finden ihn arm, geschmäht, ohne Obdach und Brot, 
sehn ihn verschlungen von Sünde, Schwachheit und Tod. 
Christen stehen bei Gott in Seinem Leiden. 

Gott geht zu allen Menschen in ihrer Not, 
sättigt den Leib und die Seele mit Seinem Brot, 
stirbt für Christen und Heiden den Kreuzestod 
und vergibt ihnen beiden. 

Покаяние Ионы 

Здесь царство волн – от края и до края! 
Морской котёл кипит из глубины… 
Ветрами смяты и ослеплены, 
Пред ликом смерти силы надрывая, 

Они пытались говорить с богами… 
«О боги вечные! Кому ваш приговор? 
Кто душегуб, клятвопреступник, вор? 
Кто согрешил – и кто отвергнут вами? 

Заплатит тот, кто нас привёл сюда… 
И мы исполним приговор закона!» 
«Меня убейте, – отвечал Иона, - 
Я предал Бога. Я прошу суда. 
Невинные погибнуть не должны! 
Послужит Правде кто? Друзья, не вы ли?» 

Он брошен в море, и они застыли 
Среди благословенной тишины… 

Jona 

Sie schrieen vor dem Tod und ihre Leiber krallten 
sich an den nassen, sturmgepeitschten Tauen, 
und ihre Blicke schauten voller Grauen 
das Meer im Aufruhr jäh entfesselter Gewalten. 

“Ihr ewigen, ihr guten, ihr erzürnten Götter, 
helft oder gebt ein Zeichen, das uns künde den, 
der Euch kränkte mit geheimer Sünde, 
den Mörder oder Eidvergeßnen oder Spötter, 

der uns zum Unheil seine Missetat verbirgt 
um seines Stolzes ärmlichen Gewinnes!” 
So flehten sie. Und Jona sprach: “Ich bin es! 
Ich sündigte vor Gott. Mein Leben ist verwirkt. 

Tut mich von Euch! Mein ist die Schuld. Gott zürnt mir sehr. 
Der Fromme soll nicht mit dem Sünder enden!” 

Sie zitterten. Doch dann mit starken Händen 
verstießen sie den Schuldigen. Da stand das Meer. 

Им помогал, конечно, всегда и во всём дьявол, князь тьмы, Олицетворённое зло. Где был Бог при Холокосте, Хиросиме, Чернобыле, последней японской катастрофе? Где? Там где всегда! Он был на небесах, но при покаянии  мог войти в сердце каждого человека. Во все времена большинство людей этого не хотели, они не каялись и оставались без Бога.  А дьявол не ожидал решения человека, как это делал Бог. Бог давал человеку право выбора. А дьявол, как вор забирался в сердце и сознание человека. И после фальшивой эйфории, которую создавал в человеке дьявол, тот становился орудием дьявола. Человек став таким убивал, жёг, взрывал, лгал, даже мог лживо плакать. Поэтому были убиты миллионы, и “оживут ли кости сии” знает только Творец.  Бог допускал всё это, потому что исполнял Свой Божий закон  – после изгнания людей из Эдемского сада  в решения человека больше не вмешиваться. А дьявол был и есть беззаконик, он нарушал и нарушает все законы, Божьи и человеческие, и делает человека своим рабом, носителем зла, противником Бога. 

.      Люди избрали  свободу без рая. И выяснилось, что  это оказался всемирный концлагерь , где заключены человеческие души. Кто комендант лагеря? Он, конечно, искуситель и убийца, враг Бога и любви, он – сатана, дьявол. 

После изгнания из рая,  мы сами отвечаем за наши решения.. Но часто, как мы уже  знаем, это решения не наши, а решения дьявола, вошедшего в нас. 

        Да и многие поступки, совершаемые лидерами  мира, совершаются без планетарного согласия людей планеты. Но тем не менее, мы вместе отвечаем за все злодеяния на земле. Почему? Потому что, если мы ничего не делаем против этих злодеяний, то становимся участниками этих преступлений. Потому что мы члены одной земной семьи. Потому что, когда мы отворачиваемся от Бога, тогда мы поворачиваемся к дьяволу. Когда мы не говорим с Богом, с нами начинает говорить дьявол. Когда мы не совершаем добро, дьявол нашими руками совершает зло. Когда мы забываем о любви Бога, дьявол учит нас ненавидеть людей. 

         Посмотрите, что мы сделали с прекрасным миром! Мы его изуродовали, заразили, загадили. 

Мы на финишной прямой нашей цивилизации, только вместо финишной ленточки нас ждёт страшный обрыв, куда должно свалиться вся эта непокорная Богу масса, все самоуверенные рабы дьявола, все изуродованные им люди. Надеюсь только на одно, там возле обрыва, увидя нас бессмысленных и загнанных, к нам выйдет Бог, и ещё раз спасёт по своей любви и милости. 

         А сейчас прочитайте ещё про одно злодеяние, которое совершил дьявол руками людей. 

Но мы также знаем, рядом со слугами дьявола всегда были праведники. Об одном из них рассказывается ниже. Праведники не принадлежат к определённой религии, праведники могут ходить в разные храмы, но служить единому  Богу. Некоторые священные книги говорят, что  в рай войдут праведники всех религий. И даже те, кто не знал, что служат Богу, но  кто поступал согласно Божьей любви. 

Михаил Моргулис 

www.Morgulis.tv 

ИНТЕРВЬЮ С КОМЕНДАНТОМ ЧЕРНОБЫЛЯ

26 апреля 1986 года, в тот день, когда на 4-м энергоблоке прогремел взрыв, Михаил Горбачев назначил Михаила Бергмана военным комендантом Чернобыля. Бергман вывез из зараженной зоны более 110 тысяч человек, после этого год пролежал в госпиталях, перенес пять полных переливаний крови и до сих пор поправляет свое здоровье. Во время распада СССР ликвидатор последствий ядерной аварии вновь занялся тушением пожаров, теперь уже в горячих точках. В самые критические моменты он служил комендантом в Баку, в Тбилиси, в Приднестровье… а потом, когда истек срок давности, издал книги, раскрывающие некоторые жутковатые тайны.

Досье. Михаил Михайлович Бергман родился в 1948 году в Тирасполе. Два высших образования: педагогическое и юридическое. Имеет 25 правительственных наград, и все ордена у него боевые, в том числе “Красной Звезды”, “За личное мужество”, “За службу Родине” и “За заслуги перед Отечеством”. В 1997 году, согласно опросам СМИ, назван “Человеком года”. Он был первым военным комендантом Чернобыля. 13 лет Михаил Бергман служил плечом к плечу с генералом Александром Лебедем. Мастер спорта по самбо. Он был постоянным представителем Республики Хакасия при президенте Российской Федерации.

- Михаил Михайлович, скажите, пожалуйста, вы приехали в Израиль в гости или по делам?

- У меня дочка здесь, и, честно говоря, я приехал в Израиль лечиться. В связи с тем, что я побывал в Чернобыле, у меня нашли такое заболевание, которое в Москве не очень-то берутся лечить. Это связано с лучевым ожогом.

- Там, в Чернобыле, вы получили изрядную дозу облучения?

- Могу рассказать, как это было. Там, в Чернобыле, рядом с третьим реактором упал и сгорел вертолет. Вертолетчики – два капитана и два прапорщика – были моими друзьями. Они два срока, целых 4 года отслужили в Афганистане – и остались живы. А вот в Чернобыле они погибли, выполняя очень важную в тот момент работу. Состояла она в следующем. С вертолета сбрасывали смолу в реактор, она вытягивала на себя радиацию, а потом ее отвозили и закапывали в отстойниках в специальной зоне для захоронения ядерных отходов. Из-за ветра вертолет зацепился за подъемный кран и упал. Раздался взрыв. Этого нельзя передать словами. Мы тогда все выскочили, бросились туда, в пекло, без костюмов, прямо как были. У кого-то пострадала печень, у кого-то…

- Скажите, мысль: “Я “схватил” лишнюю дозу” пришла сразу, или тогда вам было не до того?

- Нет, конечно, я ничего тогда не знал. Просто начал резко терять вес.

- Сколько вам было лет?

- 36.

- Что ощущает человек, побывавший в аду? Откуда, из каких резервов вы почерпнули силы на то, чтобы сохранить “спортивную форму”, то есть чтобы не упасть духом, не разочароваться в жизни?

- Я был третьим ребенком в семье, а моя старшая сестра была глухонемой. Ее все время обижали. Чтобы не дать ее в обиду, я начал тренироваться. В 17 лет я уже стал мастером спорта по самбо и выступал за сборную. Я, по натуре, лидер… Видимо, сыграл роль знак зодиака (смеется). Я родился 22 декабря, а Козероги, они идут напрямик к цели. Понимаете, быть впереди – для меня это естественная потребность…

- Ну, раз вы попали в Книгу рекордов Гиннесса, то сумели сделать то, что не удавалось другим. Никто до вас в чине полковника не выигрывал судебных процессов у двух министров обороны.

- Я еврейский мальчик, который дослужился до генерала…

- Вы закончили службу в чине генерала?

- Да, я генерал-майор запаса.

- Вы могли бы попасть в Книгу рекордов как еврей, который сделал такую блестящую военную карьеру.

- Нет, это неверный ракурс. Человек чего-то добивается, потому что он к этому очень стремится. Так вот я стремился быть достойным и быть впереди. Я получил “Орден Красной Звезды” из рук Горбачева.

- Это за Чернобыль.

- Да. Когда СССР распался, в России вместо самой вышей советской награды “Ордена Ленина” был введен “Орден за личное мужество”. Я получил этот орден за приднестровский конфликт – одним из первых, в Кремле, из рук Ельцина. Судьба забрасывала меня в самые горячие точки. Я был комендантом в Баку, в Тбилиси служил во время тяжелых событий, в Приднестровье вернулся тогда, когда там начиналась война.

- Где вы познакомились с генералом Александром Ивановичем Лебедем? В Баку или в Приднестровье?

- В Баку. Всю комендатуру мою туда перебросили, вместе с бронетехникой. Наша задача была вывезти армянское население.

- Михаил Михайлович, как случилось, что вы столько лет прослужили вместе с генералом Лебедем?

- Мы с ним познакомились незадолго до того, как в Приднестровье началась настоящая война. Самое страшное было то, что из 14-й армии, которая в то время находилась и в Украине, и в Молдавии, стали растаскивать оружие. Нужно понять, что, когда распался Советский Союз, из всех групп войск, которые находились в Германии, в Польше, в Венгрии, в Чехословакии, все оружие стягивалось в Одесский военный округ и именно в 14-ю армию. В Колбасном находились самые большие склады. Все оружие свозилось туда, на территорию 59-й мотострелковой дивизии.

- Там было и ядерное оружие?

- Было, конечно.

- Вы писали о пропавшем ядерном оружии. Как такое могло случиться? Это был результат коррупции или халатности?

- В Бендерской крепости находилась ракетная бригада, на вооружении которой состояли тактические ракеты. Бригада прикрывала западные рубежи СССР от Румынии, Германии. Среди прочих видов вооружений были имитаторы ядерного взрыва. Они предназначались для больших, фронтовых учений. Имитатор создает облако, поднимает гриб, производит выброс пыли и шумовой удар.

- Допустим, что такой имитатор попадает в руки террористов. Как они могут его использовать, и будет ли от этого большой вред?

- Нет. Если привести эту установку в действие на территории какого-то города, она принесет незначительные разрушения. Погибнуть от такого взрыва нельзя.

- В чем же тогда состояла опасность?

- Давайте вернемся к той же гипотетической ситуации: имитатор привели бы в действие не на военных учениях, а на территории города. Только вообразите, какая бы началась паника, если бы штатские люди вдруг увидели, как над крышами домов вырастает гриб! Ведь то, что эффектно выглядит на экране, наяву неизбежно вызвало бы нервные потрясения, инфаркты, травмы, в общем – непредсказуемые последствия. Кроме того, тогда обнаружились и другие пропажи. Когда Лебедь был секретарем Совета безопасности, мы работали с ним бок о бок. Так вот он поднял вопросы об исчезновении имитаторов ядерного взрыва и ядерных чемоданчиков. После него эту информацию подтвердил академик Яблоков. Но почему-то сегодня никто не хочет реагировать и расследовать это преступление.

- Что это такое – ядерные чемоданчики?

- Будем считать, что это мини-бомба, только ядерная.

- Вы допускаете, что такая бомба есть у “Аль-Каиды”? Ведь эта организация угрожает ядерным терактом.

- Не исключено.

- Что было самым страшным последствием аварии в Чернобыле?

- То, что уран разлетелся на огромную территорию и произвел разрушительное действие. Мы собирали его с участка в 150 километров. Что происходило в более отдаленных районах, просто не просчитывали… У меня на третий день пребывания там… не осталось волос на голове.

- Волосы у вас так и не выросли?

- Нет.

- Как собирали радиоактивный материал?

- Работали химики-разведчики, находили урановые осколки и отмечали их флажками. А затем солдаты, одетые в специальные защитные фартуки, за 30 секунд должны были найти желтый флажок с ядерным символом (видели, такие по телевизору показывали), собрать материал, сбросить в отстойник и укрыться в свинцовом бункере. После одной такой уборки мы солдат сразу увольняли с воинской службы, понимая, что они больше не смогут служить. Они уже были не жильцы, потому что за разрешенные 30 секунд никто не успевал справиться с работой. Мы бесконечно обязаны людям, которые жертвовали собой, выполняя необходимую и опасную работу. Так вот мы не собрали, не смогли собрать весь разбросанный уран. Между тем председатель правительственной комиссии на совещании сказал, что у страны отсутствуют средства, необходимые для эвакуации населения из всей зараженной зоны. Он сказал мне тогда: “Больше на эту тему ни с кем никогда не говори. Выполняй приказ”.

- С тех пор прошло 25 лет.

- Вот поэтому я об этом и говорю. Прошло много времени, и теперь можно сказать: там фонило так, что… не с чем, просто не с чем сравнить.

- Скажите, кто-то отслеживал, что происходило с этими людьми, которых не смогли вывезти?

- Конечно, никто не отслеживал. Тогда главная задача была закрыть взорванный реактор.

- Построить саркофаг…

- Да, но сперва нужно было развернуть бетонные заводы. Министерство тяжелого машиностроения монтировало этот саркофаг. А самую тяжелую работу в Чернобыле сделали метростроевцы-добровольцы, которые приехали и прорыли тоннель под станцией. И еще те рабочие, которые трудились в тяжелейших условиях, собирали скопившийся на крыше уран. Думаю, большинства из них нет в живых, и мы все перед ними в неоплатном долгу.

- Что вы думаете об аварии на японской АЭС? Вы согласны с тем, что “Фукусима” – это повторение Чернобыля?

- Говорю вам впервые: случившееся в Японии – это 1% от чернобыльской катастрофы. Чернобыльская авария отличалась от взрыва ядерной бомбы отсутствием светового излучения и ударной волны, но было и одно сходство. Оно состояло в распространении радиации. На “Фукусиме” же наблюдается небольшое излучение в паровом облаке.

- Это вы говорите теперь, а 25 лет назад вряд ли кто-то мог сразу оценить масштабы трагедии.

- Я приступил к исполнению обязанностей коменданта 26 апреля, в 19.00. Я понимал, что случилась беда, но то, насколько она велика, стало ясно потом. Я занимался эвакуацией и вывез из зоны поражения почти 110 тысяч человек. Многие из этих людей были обречены, в особенности – дети. На детей радиация действует моментально.

- Что вы думаете об использовании ядерной энергии в гражданских целях – нужно строить АЭС или лучше повременить?

- Нужно сперва разобраться в том, что случилось, усовершенствовать технологии, а уж потом решать. Академика Валерия Легасова, руководившего локализацией последствий аварии в Чернобыле и расследовавшего ее причины, через восемь лет после катастрофы нашли мертвым. Я считаю, что его убили.

- За что?

- За разоблачение причин аварии. Чернобыльскую АЭС строили второпях, на скорую руку, чтобы сдать к дню рождения Брежнева. Были, наверное, и другие обстоятельства. Легасов общался с прессой, пытался поднять “запретную тему” и привлечь к ней общественное внимание.

- Вы говорите, что в СССР “перевыполняли” планы и заботились не о том, о чем следовало. Но японцы строили основательно, по всем правилам. А результат тот же – случилась авария.

- В Японии авария была результатом стихийного бедствия, и там уран не выбросило в воздух, как это получилось в Чернобыле. Среди прочих причин чернобыльской аварии надо указать, что тех инженеров, которые отвечали за безопасность, в нужный момент не было на работе. В случае аварии Чернобыльская АЭС должна была уйти под землю и закрыться саркофагом. Почему этот механизм не сработал? Мы 25 лет говорим, что накрыли станцию саркофагом. А на самом деле там осталась щель в 13 см. То есть четверть века продолжается радиоактивное излучение. На недавно проведенном минздравом симпозиуме, в котором я принимал участие, приводились данные о том, что онкологические заболевания стали самыми распространенными и опередили сердечно-сосудистые. Самое ужасное, что у нас распространилась детская онкология, забиты все больницы. Все это – последствия Чернобыля.

- Вы считаете, что радиация распространилась во все стороны?

- Сто процентов, что это так. Это невидимый враг. Я военный, всю жизнь держал в руках оружие, а тут – непонятно, в кого стрелять.

- Что вы делаете для поддержания своего здоровья?

- За время, проведенное в Чернобыле, я похудел на 23 килограмма. Жена меня не узнала, когда я вернулся домой. Меня сразу положили в госпиталь, и я перенес пять полных переливаний крови. Делали это японцы. Тогда японцы помогали в наших госпиталях. У меня был лучевой ожог сигмовидной кишки, нашли непроходимость и решили, что нужно оперировать. Я был совсем молодым, за Чернобыль досрочно получил подполковника… Вот я и сказал врачам, что хотел бы еще родине послужить, а после такой операции меня спишут. Один врач отозвал меня в сторонку и посоветовал проситься в санаторий в Львовской области, в Моршино. Там есть целебная вода “Джерела”. Я добился, что нас, десять офицеров, которых уже, считайте, похоронили, отправили туда. Мне помогла эта вода. С тех пор я каждый год 30 дней лечусь в этом санатории.

- Вы приезжаете в Израиль лечиться, потому что тут есть специалисты в нужной вам области?

- В России много отличных врачей, но то, что я увидел в Израиле… Многие мои сослуживцы, которым я рекомендовал обратиться в израильские клиники, приезжают и благодарят. Все мы говорим, что то, что делается здесь, достойно уважения и подражания.

- Вы знаете, что израильские врачи бастуют и говорят о том, что наша система здравоохранения в кризисе.

- Что касается меня лично, то я готов перед израильскими врачами стать на колени.

- Вы пользуетесь системой так называемого медицинского туризма?

- Да. Прекрасные врачи, достойные люди. Вот им надо давать “героев”.

- Как вас выбрали “Человеком года”? Это тоже связано с Чернобылем?

- Связано и с Чернобылем, потому что я потерял очень много близких людей.

- Как в России выбирают “Человека года”?

- Рассматривают яркие события, случившиеся за год, и проводят голосование. В период назначения на должность министра обороны маршала Сергеева в армии начался развал. Солдаты дезертировали, захватывая оружие, устраивая стрельбу, убивая ни в чем не повинных людей. В Тирасполе, когда я служил комендантом, произошел такой случай. Солдат, его звали Максим Крылов, ушел с поста и с автоматом засел в железобетонном доте времен Великой Отечественной войны. У него было 120 трассирующих патронов. Потом уже я узнал его историю. Паренек из Иваново. Мать убили, отец умер, 85-летняя бабушка не воспротивилась тому, что его взяли в армию. Он в течение полутора лет просился в отпуск, навестить бабушку, а когда понял, что не отпустят, ушел с поста, захватив с собой оружие, готовый убивать всех, кто ему помешает уехать домой. После того как он был обнаружен, из Москвы поступил приказ командующего генерал-лейтенанта Евневича открыть огонь на поражение и уничтожить дезертира. Вокруг были цистерны с бензином, оружейные склады с боеприпасами. Одна трассирующая пуля – и мы все бы взлетели на воздух. Я принял решение: попытаться уговорить мальчишку сдаться. Для этого я снял с себя амуницию, перепрыгнул через забор, крикнул пареньку в доте, что я без оружия. А потом сказал, что если он откроет огонь, то погибнет сам и погубит своих друзей, которые пойдут в первой цепи. Я дал ему слово, что уволю его с военной службы, если он добровольно сдаст оружие. Предварительно я уже переговорил с военкомом, все выяснил и предложил ему реальную альтернативу. Он, как сейчас помню, переложил автомат в левую руку, медленно протянул его мне, а потом сел и заплакал. 31 декабря 1997 года 98,9 процентов журналистов проголосовали за меня. Так я стал “Человеком года”.

- Вы еще так и не рассказали, чем рассердили двух министров обороны.

- Когда сняли Александра Ивановича Лебедя, стали сразу расправляться с его близким окружением. Прилетел министр обороны Грачев и сказал мне примерно так. “Я сейчас соберу пресс-конференцию, ты сядешь и расскажешь о том, какой плохой Лебедь”. Лебедь тогда набирал силу, и этого многие боялись.

- Это произошло, когда Лебедь ушел в политику?

- Да. Но сыграло роль то, что Лебедь критиковал министерство обороны за неумелые военные действия в Чечне и за использование танков в Грозном, где погибло много военнослужащих. Александра Лебедя можно сравнить с Денисом Давыдовым. Это два человека в России, которые были неудобны властям. Так вот я тогда ответил, что Лебедь прекрасный человек и я не скажу о нем ничего плохого. Не прошло и дня, как меня отстранили от должности.

- Вы тогда еще служили в Тирасполе?

- Да, я был комендантом. Это был 1995 год.

- Про этот период, когда вы служили в Тирасполе, рассказывают совершенно невероятные вещи. Говорят, что вы создали Приднестровью имидж “криминально-коммунистической республики”. Но ведь это искусство. Вот, например, в нашей стране не умеют пропагандировать и проигрывают в информационной войне. Может, вы могли бы в Израиле сделать на этом карьеру.

- Я выступал два раза в неделю по телевизору и говорил, что каждый должен понять сам, чего ему надо в жизни, и выбрать свой путь. О чем говорит то, что из 800-тысячного населения в Приднестровье осталось всего 300 тысяч человек? Почему люди, родившиеся там же, где и я, решили уехать? Президент Смирнов узурпировал власть, назначив одного из своих сыновей начальником таможни, а второго – управляющим Газпромбанком. Приднестровье задолжало России 2,5 миллиарда долларов за газ.

- Что было, когда началась война?

- Когда началась война, мы готовили решающую операцию. Войска Молдовы, Румынии должны были перейти через Днестр. Вдруг позвонил мне израильский посол в Молдове, помню, что его звали Шимоном, и передал мне просьбу премьер-министра Израиля. Он просил вывезти еврейское население из Дубоссар, Рыбницы и Бендер. В Приднестровье жили представители 40 национальностей, и только Израиль попросил вывезти своих людей. Я был горд тем, что когда все стандарты перевернулись вверх дном, именно израильтяне и только они проявили заботу о спасении населения, о вывозе стариков, женщин, детей. Военная операция планировалась на рассвете. Я позвонил Шимону и сказал, что утром можно будет подогнать автобусы и вывезти людей. Так и случилось. Прошла операция, а потом израильтяне провели акцию по спасению своих граждан.

- Вы бы пошли в политику, если бы не Лебедь? Вот в Израиле это больной вопрос, генералы идут в политику, такое случается часто, и сразу разгорается спор, это хорошо или плохо. Каково ваше мнение?

- Мое мнение – это страшная ошибка, когда военные идут в политику. Нас учат не тому, и менталитет у нас другой. Военный не должен быть политиком, но может состоять на административной службе. Я после армии курировал при президенте России и Красноярский край, и республику Хакасия.

- Разве “курировать” – это не значит заниматься политикой? В Красноярском крае вы ведь, кажется, были вице-губернатором.

- Это исполнительная власть.

- Как вы попали в Хакасию?

- Последние 13 лет я все время был с Лебедем…

- Когда он погиб, вы тоже были…

- Это случайность. Из двадцати человек, находившихся в том вертолете, погибло только восемь.

- Вы были в том вертолете?

- Я должен был лететь, был в списке седьмым. Но у внука был день рождения, и я улетел вместо Красноярска в Израиль. Заранее договорился с Лебедем, а список пассажиров не стали менять. Когда Лебедь погиб, указом президента Путина я был назначен представителем республики Хакасия при президенте. Даже после смерти Лебедь заботился обо мне.

- Чем вы теперь занимаетесь?

- Живу в Москве, занимаюсь бизнесом, пишу книги. Я работаю над немного фантастическим проектом. Это книга “Генералы”, она о войнах, которые были и которые могут быть. Речь пойдет о странах, которые могут оказаться втянутыми в войну, в их числе Россия, Китай, Израиль. Китай заслуживает особого внимания, потому что это страна, которая обладает огромным потенциалом ядерного оружия, огромным ресурсом людей, и это страна, которая помогает Ирану. Я расскажу, что такое Иран, что к власти там пришел второй Гитлер, и о том, что может произойти, если Россия окажется втянутой в войну.

- Вы считаете, что иранская угроза велика?

- Это страшная угроза. За всем тем, что происходит сейчас в мусульманском мире, стоит Иран. Я вижу это как человек военный. То, что мы схлестнемся с Китаем, это тоже всем ясно. У них уже под 2 миллиарда населения. Им жить негде. Если Россия окажется втянутой в противостояние с Китаем, американцы будут на нашей стороне. А если в это время поднимется мусульманский мир, то Израилю придется нелегко, потому что Америка и Россия не смогут воевать на два фронта. Вот это страшный сценарий, и я хочу его заранее описать. Я хочу предостеречь, убедить, что нужно принять меры, договориться, объединиться, объявить Ирану мораторий на ввоз-вывоз оружия. Израиль упустил момент: еще пять лет назад нужно было разбомбить все их реакторы. Если бы я был президентом Израиля, то сделал бы это, не спрашивая ни у кого разрешения. А теперь видите, что происходит. Египтяне, по результатам опросов, хотят расторгнуть мир с Израилем, президент Асад вооружается.

- Сирия скупает российское оружие, а Иран – технологии, на которых базируется его ядерная программа.

- Отвечу вам так. Визит президента России Медведева был важен для израильской безопасности. А из-за чего этот визит отменили? Из-за забастовки в МИДе. Хотя в интересах государства было отменить забастовку и принять президента. И еще немного об имидже. Очень хорошо, что в Израиле тщательно производится таможенный досмотр. Мы учимся этому. Но всем нам надо быть гибче, дипломатичнее, умнее, дальновиднее. Демократия не должна идти вразрез с интересами государства, бдительность необходима, но она граничит с абсурдом, если противоречит политическим целям и дипломатической корректности. В наших общих интересах – предотвратить ту войну, которая может случиться, и значит, мы можем в этом преуспеть, если будем избегать категоричности и ограниченности.

- Вы столько успели в жизни, наверное, у вас много завистников?

- Нет, у меня очень много друзей. Завистники, наверняка тоже есть. Но не на мою болезнь. Я бы хотел, чтобы люди завидовали на моё служение страдающим и умирающим людям