ПЕРЕЧИТЫВАЯ ИГОРЯ МИХАЙЛОВА

.
                                                                                Михаил Моргулис
 

Если  бы случилась сейчас какая-нибудь литературная революция, и на баррикадах кричали бы  «Долой помпезность, серостьи литературное враньё!», я бы точно подумал, что это сторонники писателя Игоря Михайлова. Потому что его писательство отличает  невероятная точность изображения
человека, явления, ситуации, времени и страны. Прочитывая его-струпья постоянно вспоминаю стихи Осипа Мандельштама:

.

      Художник нам изобразил 
      Глубокий обморок сирени 
      И красок звучные ступени 
      На холст, как струпья, положил.

.

 Игорь Михайлов может изобразить целый народ на трёх страницах своего рассказа. Он так рисует провинциальную Россию, что в результате и у читателя, а не только у писателя, начинается бредовый смех сквозь слёзы. Он изобразит  лицо человека, и вы уверены, что эту личность видели много раз, и надрывались от смеха,  или плакали, отвернувшись от людей.

Я уже писал, что Игорь Михайлов,  это какое-то современное русское сочетание Гоголя с Чеховым. Будто под ручку идут по России Николай Васильевич с Антоном Павловичем, а рядом с ними умостился глазастый умница Михайлов. Писатели прошлого говорят, подмечают, но, как понимаете, сейчас  писать не могут. И за них пишет  сегодня Игорь Михайлов, которого многие мэтры, полумэтры, и литературные сантиметры стараются не видеть, одни из-за равнодушия к чужим талантам, а другие из-за неопрятной зависти.

Подождите, а где больше всего могут одновременно всеми фибрами  любить и ненавидеть? Угадали, в России. А Михайлов – это неискривлённое отражение России. У страны, как у птицы есть два крыла, они и несут страну, то низко над землёй, то поднимают до верхнего краешка неба. Вот у России одно крыло, это уж точно, духовное. Потому, когда она складывает крылья и  камнем летит к земле, в последний момент духовное крыло оживает, за ним второе крыло, и опять  возвращаются в полёт в глубину неба, ближе к Богу. И Игорь Михайлов летит вместе с Россией.

Игорь-МихайловЕго  строчки хочется перечитывать, раскусывать  мякоть спелого литературного плода, так  чтобы брызгало и доставляло удовольствие, и это  счастливое состояние ничто не заменит, ни водка с коньяком, ни деньги, ни слава. Это великое эстетическое удовольствие, которое осветляет душу читающего человека. Могу и так сказать: Михайлов  наполняет свои эссе и рассказы благородным духом, собранным из  аристократизма имонашества.

Когда читаю его строчки, по-человечески горжусь им и радуюсь, что Господь  слепил такого писателя на земле российской. Вот немного времени пройдёт, и заохают, заахают, мол, как же так, своего то и не заметили.

Ну вот, поэтому, пора  начинать замечать сейчас и быть благодарным, сейчас.

bridgeusa@aol.com

http://www.mk.ru/culture/2014/08/20/krasok-zvuchnye-stupeni.html

 
.
Share

Михаил Моргулис. Звуки жизни, смерти и любви

Звуки жизни, смерти и любви Я сплю хорошо,

Мне мерещится всё,

И запахи, и колыбели,

Лай толстых щенков

Сок арбузных кусков…

И вдруг, остаётся лишь круг

И гаснущий голос свирели…

.

Звуки музыки великого старого джаза постепенно застывали в воздухе медовым сиропом. Они ещё медленно поднимались к небу, но уже утихали, густели янтарно, прозрачно и призрачно, превращаясь в огромную сюрреалистическую  картину, где у моря, под куполами зонтов, сидели прекрасные женщины, а в полях, от сгорающих листьев осени поднимался дым, с грустным запахом ушедшей любви. На этой музыкальной картине мечты в образе ангелов сидели на холмах и манили нас к себе  душистыми крыльями. А вокруг  летали бабочки, сделанные из  тёплого золотистого воздуха. В звуки музыки-картины были вплетены голоса  уходящих поездов, умирающих слонов, улетающих журавлей,  вскрикивающих от восторга волн, падающих на белопесочное тело берега. В звуках был смех младенца и оханье старика, кукованье, уставшей от счёта кукушки, безнадёжный взгляд, прощающихся навсегда людей, стоны  покинутых влюблённых.… И было во всём этом небесное, туманно-синее волшебство музыки…

Я узнал музыканта по звуку. Я не увидел его, но, услышав этот невероятный звук саксофона, понял, он здесь. И я нашёл его. Он, маленький, стоял спиной ко мне  и всем телом выдувал тоску и счастье жизни. Не было лицемерия, фальши и обмана. Это был он, Адик Степанян, необыкновенный  музыкант, чей звук саксофона я ставлю в один ряд со звуком Гамлета в мире старого джаза — саксофониста Стена Гетца (StanGetz). Адик – это духовная тень Стена Гетца ­- одного из самых одиноких джазменов Америки. Все  джазмены играя, закрывают  глаза, но, только слушая больших музыкантов, вы чувствуете, как под их прикрытыми веками проплывают долгие годы человеческих страданий и надежд; под зажмуренными глазами играется сага о любви и смерти, о мире и мечте, о тяжёлой земле и лёгком небе, о человеке и о Боге.

Почти полвека тому, во времена, когда жизнь казалась бесконечной, я впервые услышал эти гортанные, певучие, великозадумчивые, завораживающие, обволакивающие   звуки Степаняна. Падая в реку времени и плывя в прошлую жизнь, я вижу советских полулегальных джазменов среди спикировавших на СССР чёрнокожих джазменов легендарного  оркестра Дюка Элингтона. Тогда, в паутино-серое советское время, приезд этого оркестра в империю зла, был подобен падению гигантского метеорита, на котором вдруг оказалась счастливая разумная жизнь. В их аккордах жила великая вольность духа, их музыка была кислородом свободы, вдуваемым в губы  задыхающейся душе советского человека. В те фантастические дни Элингтон пригласил встретиться с ним и его великими игроками несколько лучших музыкантов Москвы, Киева и Петербурга. Среди них был Адик. Когда советские саксофонисты, до предела сгорбившись и до невозможности поднявшись на носки, сыграли свою импровизацию, Дюк, мерцая выпуклыми глазами и конечно, слегка кокетничая, сказал:  «Зачем нам приезжать, если тут есть такие  как вы…» Потом был знаменитый, гениальный и одновременно «отмороженный» Бенни Гудман. Он  слушал, как играет Адик, цокал языком, смотрел мудрыми с сумасшедшинкой глазами.

Я  различаю два вида игры на саксофоне, которые поднимают исполнение до самой высокой планки:

1. Когда в звуках музыки чувственно и умозрительно ощущается и бьётся мысль, а звуки из всех сил и возможностей стараются донести её к слушающему разуму

2. Когда музыка, — просто поток музыкального сознания, поток звука, передающий аромат  мудрости, любви, тишины и искры ненависти и отчаяния.

Адик Степанян, представитель второго вида – Дон-Кихот саксофонного звука.

У него, рыцаря печального образа, они  плывут в вышину, прорывая дремучие леса суеты, рутину мещанства, грязи и обмана. Эта музыка очищает слушающего её человека. Когда-то давно, нобелевский лауреат Иосиф Бродский, сказал грассируя: «Хорошая поэзия всегда духовна». По-моему, я  добавил тогда: « Хорошая музыка, ещё более духовна…»

Бог присутствует у Баха и Бетховена очищающими дождями, Он поёт у Моцарта и Чайковского, Он в гневе  буйно рокочет  у Вагнера, Он стонет вместе с рабами  в музыке первых чёрных джазменов и у Гершвина.  Он мудр, величествен и нежен  в шёпоте и выкриках  Дюка Элингтона, Луи Амстронга, Эллы Фитцджеральд, Чарли Паркера  и других философов джазовой  музыки.

Итак, тридцать лет спустя, звук саксофона Адика Степаняна, подобно звуку дудочки сказочного Ганса, снова привёл  к нему. Меня мало интересуют его рассуждения о жизни, смерти и  любви. Меня касаются и ранят только его гудящие, сотрясающие сердце звуки  о жизни, смерти и любви.

За годы, что мы не виделись, его музыка стала мудрей, она стала отголоском не отдельной страны, а всего мира: в ней кукурузные початки  и гроздья гнева американского юга, кровоточащая судьба армян, вечная и прекрасная славянская тоска, счастливые и горестные молитвы евреев. В ней переливается разноликий, разноцветный, разноголосый  океан жизни.

Потом я слушал  записи Адика  на дисках и снова они сжимали сердце  и делали меня маленьким перед величием Бога.

Перед расставанием Адик спросил: « Так что же такое жизнь?

И я ответил: «Жизнь, это погружение во что-то… Твоя жизнь, это музыка, в которую ты погружён  и где ты  очаровываешь всех печальных и себя, не зная, что ты счастливый человек….»

Он усмехался и дрожащими руками искал  клапаны саксофона. И было: ба-ба-ба-ба-ба, та-та-та – дада, мир, как океан, а люди волны.… И было в этом: смерть, воскресение и жизнь… coda…

www.morgulis.tv

BridgeUSA@aol.com

 Михаил Моргулис. 

Звуки жизни, смерти и любви

 

 

Share

ЭССЕ МИХАИЛА МОРГУЛИСА

Это эссе написано до «японской трагедии». Удар сверху причинил не только разрушение, он нанёс народу новую психологическую травму, родственную той, что возникла после атомных бомб, упавших на Хиросимо и Нагасаки. И затрепетали старые шрамы, и многие стоя на пепелищах, задавали вопрос небесам: «За что?». Этот извечный вопрос человечества задают многие, пострадавшие народы. А не пострадавших, по-моему нет. Бог молчит, но и в тишине можно услышать Его ответы. Также, как слышны слова Христа, когда Он молчал перед Пилатом. У Бога другая логика, другая любовь, другая справедливость. Она отличается от нашей, человеческой. Но мы продолжаем взывать, настаивать, апеллировать. Может нам попробовать взглянуть на себя глазами Бога? И тогда, возможно, мы сможем понять логику Его справедливости?
Михаил Моргулис,
Флорида

 

ПОГРУЖЕНИЕ В ЗЕЛЁНЫЙ СОН

Михаил Моргулис в саду
Михаил Моргулис в саду Всемирного Центра Святости во Флориде.

Это не очерк, не эссе, это короткий мазок по огромному холсту. Это просто мазок и вдох. Вдох и мазок! И ещё здесь чуть сдерживаемое дыхание страны. И ещё – описание её. Всего лишь песчинка, поднятая с берега океана.
«Голых веток оснежен излом. Круглый месяц на дне Голубом. Ворон на ветке во сне Снег отряхивает крылом». Думаете, древний японский стихотворный жанр – танка? Нет, только подражание ему. И, знаете, кем? Русским поэтом-символистом Вячеславом Ивановым, написавшим это в 1935 году. И где! В Париже! Изменчивая российская судьба. И вечные японские поэтические строчки – штрихи, замирающие в небе.

Но мы увидели Японию в изумрудно-зелёной изысканности мая.
Мы прилетели из Южной Кореи, где я вдоволь усладил плоть любимой корейской едой, да так, что напрочь пропах пронзительной красной капустой кимчи.
Здесь, в воскресенье, в огромной церкви Манмин (Для всех народов), я сказал перед ста тысячами корейцев: «Понимание святости Божьей придаёт смысл всему христианству. Без него христианство – догма. С ним христианство – очищение души и прикосновение к Богу».
Потом было прощание улыбающихся, скрывающих усталость людей. И потом мы взяли курс на Японию.

Что я запомнил больше всего в Японии, скажу сразу. В Токио, возле Императорского сада, на слегка загаженном озере, танцевал одинокий белый лебедь. По правде говоря, он был не вполне белым, а местами грязноватым. Но, всё равно, в этой жизни он был белым лебедем! Мне казалось, что он танцевал для меня и предупреждал танцем о чём-то… Из воды выпрыгивала большая красная рыба, с открытым ртом и выпученными круглыми глазами.
Почему возле лебедей всегда открытые рты и выпученные глаза?..
Нас спросили: «Вы хотите жить в современной гостинице или предпочитаете гостиницу в старом японском стиле»? Естественно, зажмурившись от собственной смелости, мы ответили: «В старом!». При входе в зелёную гостиницу нам сказали, в номере переодеться в кимоно, в обычной одежде в холл желательно не спускаться. Мы надели кимоно и весь вечер просидели внизу, при свечах, пили зелёный чай и ловили запахи незнакомых цветов и масел.
Потом мы пошли в старинную баню при гостинице, где надо было вначале прыгать в огромную деревянную бочку с очень горячей водой, а из нее – в бочку поменьше, с холоднющей. От японцев шёл пар, когда они прыгали в холодную воду. Мы тоже прыгали туда-сюда, и через полчаса, видимо, лица наши вытянулись, а глаза сузились, и мы стали задумчиво бормотать, что треск ветвей напоминает о приближении старости, а крик жаворонка – что где-то вверху парит наша мечта. В раздевалке старый японец надевал кальсоны, примерно такие носили в России в послевоенные годы. Потом старик, игнорируя нас, надел две пары носков. Он показался мне пришедшим из прошлого самураем.
А, вообще, в этой стране, где сейчас живут 128 миллионов человек, всё уживается очень мирно. Кажется, что она тихо и незаметно переползла из древности в современность, ничего не утеряв по пути. И поэтому сосуществуют, и уникально дополняют друг друга высочайшие технологии и деревянные туфли с холщовыми халатами, рисовыми циновками и крошечными чайными чашечками.

С чем ассоциировалось слово «Япония» 50 лет назад? Иероглифы, самурайские мечи, рисовые поля, солдатские обмотки, сморщенные лица под соломенными шляпами. А сейчас какие ассоциации? Высокие компьютерные технологии, лучшие в мире автомашины, телевизоры, кинокамеры и красивый путешествующий народ. Почему Япония получила такое благословение, при сравнительно средних лидерах, не знаю. Благословение дается по Божьей, а не по нашей логике. Может быть, потому что это единственная страна, которая познала сжигание человеческих тел атомными зарядами.
Я научился говорить «арегото», с ударением на последнем слоге. Это означает «спасибо».
Ещё я запомнил кафе, где кофе разливала женщина с удлиненными грустными глазами, её ресницы иногда вздрагивали, как потревоженные бабочки. Она только один раз взглядывала на человека и потом, на какое-то время, уходила внутрь себя.
Мы бросали в чашечки маленькие кусочки коричневого сахара, они тонули в кофе. И мы тонули в людях.

Вокруг точёные лица, с плавной аристократической горбинкой на носу, с чарующей раскосостью очей. А также простые и добродушные расплющенные булки физиономий, с тёмными изюминками глаз. В целом, японцы очень заметно подросли. А вот ноги у многих женщин коротки, кривоваты и тонки. Хотя не у всех. Когда мы млели под солнцем на траве Императорского сада, вошла и села под дерево девушка с непомерно длинными, как будто по специальному заказу изготовленными ногами, такими, что дух захватывало, пока мы скользили взглядом сверху вниз по их бесконечности.
У японцев своя мода, я о ней потом чуть-чуть расскажу. Но у «белых воротничков» незыблемый чёрный костюм, даже в жару, белая рубашка, тёмный галстук, чёрные туфли. Скука смертельная, японские менеджеры показались мне даже скучнее офисного народа Соединенных Штатов.

В метро чисто и безопасно. Пассажиры спят, или прикованы к мобильным коммуникаторам. Связь со всем миром. Смотришь, пишешь, слушаешь, получаешь, покупаешь, платишь. Живёшь. А на соседей ноль внимания. Это реальное будущее мира.
На ученицах школ форма, похожая на матросскую. Много девчонок с идеальными линиями тела, однако немало – с удивительно толстыми бедрами. Иногда по улицам проходят сосредоточенные люди в самурайских костюмах или ярких кимоно, в деревянных сандалиях, с лакированными волосами, убранными в косичку. Это ревнители японских ценностей, патриоты.

В Токио живёт 12 миллионов человек. Улицы в часы пик невероятно запружены машинами. В это время станции и вагоны метро до отказа заполнены разноцветной целеустремлённой толпой. Утро перед работой – японское чистилище. Специальные работники в часы пик буквально запихивают пассажиров в поезда, утрамбовывают вагоны спешащим народом. Из-за этих столпотворений некоторые выезжают из дома за три часа до работы.
При этом надо учитывать уклад жизни среднего японца. Тысячи ресторанчиков и кафетериев открыты до ночи. Японцы любят хорошо поесть и выпить сакэ поздно вечером. Они едят всласть и не спеша. Поэтому многие ложатся в два ночи, а просыпаются в пять утра. Понятно, почему во всей Японии хронический недосып. Это массовое явление родило новые веяния в жизни страны. Например, в деловых районах строятся десятки дешёвых домов-гостиниц, где вас помещают не в номер, а в отсек, похожий на что-то среднее между гробом без крышки и корытом. Здесь места хватает только для тела. В уголочке телевизор размером с записную книжку. Зато утром вы пешком добираетесь до работы за двадцать минут. Эти новации дали толчок производству рубашек разового пользования, из прочной бумаги. Для «белых воротничков» явиться в контору в чистой белой сорочке равно по значению самурайской присяге на верность. Без увеличительного стекла вы не отличите рубашку-однодневку от обычной. После рабочего дня ее попросту выбрасывают. Стоит такая рубашка копейки. Японцы рады этому изобретению не меньше, чем победам в компьютерных технологиях.
В Токио мы были на знаменитом рыбном рынке Цукидзи. Он считается самым большим в мире. Какие там картины больших и малых голландцев! Какие картинки в книгах по ихтиологии! Перед сокровищами этого рынка всё выглядит блекло и абстрактно. Это весь подводный мир океана, перенесённый на деревянные столы. Перечислить всё виденное, нет сил и памяти. Это – завораживающий прощальный танец подводного царства. Ошеломлённый, я вначале отмечал только знакомое: скумбрия – любимая рыба одесского люмпен-пролетариата, бычки – апофеоз закуски советского плебса. Встретил ещё пару узнаваемых рыб, а остальное, простите, было совершенно незнакомым и невероятно ярким. Мелькали перед глазами величественные туши двухметровых тунцов, морские раковины всех видов и форм с их экзотическими обитателями, бледно-розовые лососи, гигантские крабы, длинноусые лангусты и ещё тысячи разных морских существ, которых видишь впервые в жизни, не подозревая, о том, что всё это можно употреблять в пищу.

По рынку ходят элегантные японские джентльмены, это метрдотели и шеф-повары лучших японских ресторанов, начинающие утро с осмотра улова Цукидзи. Конкуренция бешеная, поэтому здесь часто кипят страсти, как на Токийской фондовой бирже. На Японию приходится 10% мирового потребления рыбы, то есть каждая десятая рыбина мирового улова съедена японцем. И почти 90% торговли рыбой и морепродуктами в Японии приходится на рынок Цукидзи.
Перефразируя французскую классику – мы были в рыбном чреве Токио, Мекке для гурманов. Вообще, слово «Цукидзи» переводится как «земля, отвоёванная у моря». Но это ещё и улов, отвоёванный у моря. Мы сели перекусить тут же, в крошечном кабачке, одном из десятков подобных. Я смотрел, как старик японец нарезал сырую рыбу. Он делал это с огромным вниманием, не отвлекаясь ни на что, не отвечая никому. Его работа – дело серьёзное. В Японии такая профессия считается очень ответственной и опасной. Становясь мастером подготовки сырой рыбы для еды, ты берешь на себя ответственность за жизнь людей. Ошибешься, пропустишь ядовитую часть рыбы, и всё, конец клиенту и тебе. Почему и «тебе»? Потому что от такой ошибки тебе до конца дней твоих позор и анафема. Поэтому готовят здесь таких мастеров в специальных школах, где курс обучения 6-7 лет.
Мы получаем плошки супа «мисо», плошки с нежными кусками рыбы на клейком чистом рисе с водорослями, свежеприготовленный хрен васаби. Из старого чайника с заваренным зелёным чаем идёт пар, нам наполняют пиалы, чай слегка обжигает губы, шепчутся простые слова молитвы, и в этот момент вы чувствуете, что жизнь прекрасна.

С моста Нидзюбаси, главного входа в Императорский дворец, мы смотрим, как на светлом небе чеканится изящный конус горы Фудзияма, или Фудзи. Это не просто заснеженная гора, для японцев Фудзияма – символ национального духа, великое звено, связывающая прошлое и настоящее страны. Название горы произошло, возможно, от имени богини огня Фусхи у айнов, древнейшего народа, до сих пор населяющего центральную часть Японии. Ну да, Фудзи, по существу, вулкан, время от времени извергающийся. Часто эту священную гору художники отождествляют с прекрасной девушкой, у которой на белом плече ветка глицинии с цветком. О Фудзияма сотни поэтов складывали стихи. Более 300 лет назад поэт Басё писал: «Пускай туман, осенний дождь, не видно мне Фудзи, но греет сердце мне она, В моей больной груди…»
По токийской реке Сумида плывут маленькие лодки и деловые катерки. Токийцы очень любят свою реку и даже создали ее музей. Во всём мире известны картины и гравюры с одной лишь темой: «Любование цветами на реке Сумида». Раз в году на реке проводятся красочные «огненные фестивали». Салют, фейерверки, петарды, хлопушки, праздничные гуляния. В честь чего? Как ни странно, в честь соотечественников, погибших 600 лет назад от чумы.

В Императорском дворце расположен древний форт, Меня поразили камни, которыми обложены его защитные стены, более 5 метров длиной и весом около 5 тонн каждый. Как же могли тогда, лет 700 назад, когда строительной техникой были только руки, обкладывать такими камнями стены?! Но вспомнил египетские пирамиды и слова из Библии: «Будете, как боги», и вновь сообразил, что человек может совершить всё… Почти всё…
Токио – во многом, город пульсирующей человеческой энергии. Но в нём и особая гармония, дающая человеку возможность застыть у цветущей ветки или вслушаться в пение птицы, согреть уставшую душу, созерцанием прекрасного помочь ей. В Библии сказано: «Небеса проповедуют славу Божью». Значит, и каждый цветок, и каждую птичью песню…
И здесь люди умеют переключать своё внимание от забот, на ветви, птиц, снежные горы и струящиеся воды реки.

Сверкают ресторанчики, харчевни, забегаловки, в них чревоугодничают уставшие японцы. Они могут оттягиваться по-настоящему, полностью погружаясь в процесс наслаждения пищей.
Брызжет Токио рекламным огнём, открывает тайны приезжим, но не все.
Я понял, это по-настоящему остров Свободы. Не Куба, нищая, рабская, а пережившая атомные удары Япония, сумевшая выстоять и подняться до высот процветания.

Ещё мы побывали в популярных молодёжных кварталах, на улице Такеста, где сотни явно не дешёвых магазинчиков торгуют одеждой, обувью и безделушками, которые предпочитает молодёжь, от 15 до 20 лет. По улицам ходят, стремясь удивить друг друга выдумкой и раскованностью, мальчишки и девчонки. Наполовину рыжие, наполовину синие волосы, в большой моде пирсинг, носы, уши и губы проколоты, вдеты камешки и колечки, из всех дверей несётся возбуждающая громкая музыка. Но надо сказать, что у молодых японцев есть своя, японская мода. Конечно, многие пацаны напоминают американских рокеров, панков и металлистов. И ещё больше они любят чёрный цвет. А девчонки, ну, просто конец света, кружевные чулки, умопомрачительные шорты, сникерсы безумных цветов. И всё же, это японская мода, хотя и с американским влиянием и французской элегантностью, но с японскими линиями, японскими орнаментами, японским лицом, японской гордостью.

Мы прощались с Японией в невероятно старом храме Асакуса Каннон. Он считается самым священным храмом страны. Там есть камни, зелёные от вечности. Повеяло небом и детской мудростью прошлого. Как будто камни приоткрыли уставшие от жизни глаза. Я стал на возвышение и по-английски рассказывал людям о Христе. Они деловито проходили мимо, не мешая, но и не вникая. Меня слушал только буддийский монах. Он приблизился ко мне: «Мы знаем о Нём. Некоторые из нашего народа обратили к Нему свою жизнь. Уже есть такие. Но сегодня не отвлекай своё сердце. Будь с Ним, но не говори громко об этом. Это же любовь…»
Я вспомнил японское слово «сатори». Достигнуть в душе сатори, это значит обрести душевное спокойствие, ощущение небытия, почувствовать внутреннее просветление.
Вся Япония была для нас храмом просветления, хрупкости, углубления в тишину природы. И вежливости.
Как будто мы были погружены в прекрасный зелёный сон.
Арегото тебе!

.

Михаил Моргулис
BridgeUSA@aol.com
www.morgulis.tv
.
Share

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ ПРИШИБЛЕННЫХ ?

 

  (Почти полностью выдуманный рассказ)                                                                  Михаил Моргулис

 

В 65 лет подозрения о том, что жизнь всего одна, реально подтвердились. И я осознал, что  пора собираться в путь. И тогда пришла ко мне перефразированная мысль Экклезиаста о том, что если  время  разбрасывать камни прошло, то наступило время собирать пришибленных этими камнями. Вначале я составил список  пришибленных голиафов, и он получился пусть не бесконечным, но достаточно длинным.

 Это были люди, в которых угодили   камни, которые я когда-то разбрасывал.

 

Первой в списке была женщина, которая давным-давно необдуманно решила, что я влюблён в неё до самого гроба. Когда выяснилось, что это не вполне соответствует  действительности, она возненавидела меня до того же гроба. Вроде виноват не был, но всё же угодил в неё мой камень. И я  решил позвонить этой женщине. С помощью Интернета и знакомых нашёл её  телефон и набрал номер. Вначале раздалось старческое дребезжание, но после того, как я произнёс своё имя, голос  внезапно окреп, и произнёс давно заготовленную фразу: «Это ты, мерзавец!» 

Я извинился, что 45 лет тому назад неосторожно повёл себя и ранил её неокрепшую  душу.  В голосе немедленно  появились трагические нотки: «Теперь настало время сказать правду. Так ты любил меня?»

  Я знал, что любая ложь это грех, но всегда надеялся, что за добрую ложь возможно какое-то прощение. И произнёс, как можно искренней: «Да, я любил». И неуверенно добавил: « Страдал тоже…»  Старушка на другом конце провода засветилась и после счастливой  паузы поинтересовалась:  «А ты стал лысым?» Я ответил, что не вполне.  «Седой?» – ещё  более заинтересованно спросил голос.  «Да, седой…».   Голос удовлетворённо  вздохнул:  «Это хорошо. Значит страдал…».    Я снова извинился, и попросил сказать мне, что теперь я прощён. Голос радостно  хмыкнул: «Простить – прощаю, но забыть этого не смогу» .

И камень описав в воздухе дугу, вернулся и ударил меня в область сердца.

 

Затем я позвонил богатому человеку. Когда-то в России, он продал гуманитарную помощь, которую я привёз  детям.  Я несколько раз упоминал об этом, не публично, но в присутствие  людей знавших его. Естественно, он сильно обиделся. Был  неприятен жадностью и цинизмом. Но перед этим я дал слово Одной личности, что  буду стараться любить всех.  И позвонил ему,  и с ходу извинился за то, что рассказывал о проданных им лекарствах. Богатый человек внимательно выслушал  меня  и заметил: «Я рад, что каешься. Но думаю, что тебе надо каяться ещё и ещё. Чаще кайся, и потом звони мне… Звони, не стесняйся… Помни, ты сильно обидел меня…».

И ещё один камень глупым рикошетом вернулся ко мне, куда он ударил, не понял, но боль была противная. Кстати, а бывает не противная боль?  

 

Несколько обалдевший, но ещё не полностью погасший, я позвонил человеку, который всю жизнь завидовал мне. И как ни старался я   не давать поводов для зависти, но этот  неукротимый пожар погасить не смог. Я извинился, что  причинял ему неудобство своим присутствием в жизни и мало интересовался состоянием его души. Во время пыхтящей паузы, я понял,  сейчас он завидует мне  за моё извинение.  После слабого скрежета зубами, он задумчиво спросил:  «А у тебя не рак?»

 Я подумал, что такому он не позавидует и,  перекрестившись, прошептал: «Да, тяжёлая форма…».   Он тут  же горько произнёс: «Ты и из этого  сможешь создать победу! Ты всё можешь повернуть в свою сторону!»

Он почти застонал от зависти: «С тобой дружили Виктор Некрасов, Василий Аксёнов, несчастный Довлатов, мог бы и меня с ними познакомить…»

Я извинился и за эту ошибку.  Он со вздохом поинтересовался: «А народ к тебе тянется?»

 Я испуганно ответил: «И рак у меня, и народ ко мне не тянется».

 После этого он меланхолически произнёс: «Дуракам всегда везёт».

И добавил: «Ты везунчик, ты вылечишься, а мне за тебя страдать…».

Я спросил, простит ли он меня сегодня?  «Ты что, – взвыл он, – мне станет ужасно, потом жить из-за тебя не смогу».

Я понял, он  будет страшно завидовать, если я получу от него прощение.

И снова извинился, и как можно тише положил телефонную трубку.

И ещё один камень  ударил меня по печени и в горло. И напомнил мне, что массового прощения со стороны пришибленных не предвидится. 

 

Четвёртым был друг, которого я знал много-много лет. Он  моментально снял трубку и легко произнёс: «Что-нибудь случилось?»

Я поблагодарил его за дружбу, и сдавленно произнёс: «Один раз ты  меня чуть-чуть обманул, и я никак не могу это забыть. Хотя, такая  мелочь… Прости меня…»

– Это ложь! – сказал он хрипло. – Я стараюсь никого не обманывать, тем  более тебя. Мне очень обидно от твоих слов…

–  Я хорошо понимаю твои переживания, поэтому  хочу извиниться, что не смог забыть эту ерунду, и за то, что напомнил  тебе об этом.

–  Не знаю, что думать, наверное к концу жизни ты перестал верить в дружбу.

–  Почти – промямлил я и снова извинился за  своё недоверие.  И попросил простить меня.

Он вздохнул, очень горько: «Мне тебя прощать, не за что».

Казалось, он млеет от своего благородства, и вот выдохнул:  «Ты мой друг!»

И  мы красиво попрощались. А камень со свистом вернулся обратно, и врезался в  душу, и застрял в ней.

И я решил больше никому не звонить.  Видимо не существует времени, когда можно собирать  пришибленных.

 

И тогда я обратился к Богу. «Господи,  прошу у Тебя прощения, за то, что я  не всем оказал милость, что не плакал с теми, кто плакал, что не всегда радовался Твоей любви. Прости, за то что страдания  моей   жизни не воспринимал как великую возможность  почувствовать в них отражение Твоих страданий. За то, что забывал о Тебе, за то, что  не так сильно любил Тебя, за то, что своих ближних любил не одинаково, за то, что не всегда помнил Твою заповедь – Да любите друг друга! За всё это, и  за другие прегрешения,  прости меня, Господи!»

 

И наступила в душе безмерная тишина, и голос из сердца произнёс: «Прощаю!»

 

Флорида. 2010.

  http: www.  morgulis.TV

Share

ПРОЩАНИЕ С ИЕРУСАЛИМОМ

Дочке Валерии,   разделившей жизнь на белое и чёрное.

 

 

 

 

Прощание, снова прощание, теперь с Иерусалимом.

 

Сколько стоит молчание.  Бывает,  что   дороже жизни. Вот   молчание Иисуса перед Пилатом.

Я точно знал, что уезжаю из Иерусалима навсегда. Знал, что больше сюда не вернусь. Может быть только облаком. Перед этим я поговорил на улице со стариком – сабра. Это был иерусалимский таксист, с большим лбом. Он смотрел на меня  спокойными  маслинами глаз. Я знал, что навсегда прощаюсь и с ним.  И  с этими горлицами, ходящими по карнизам старого дома, и с воробьём, чинно сидящем на краю балкончика, надеющимся на счастливую судьбу в виде крошек.

Прощание проходило утром. И светлый рассвет, выйдя из тёмного   тела ночи, всех рассматривал, всем улыбался, всё обещал, зная, что большинство  обещанного не исполнится. Его невидимые веера охлаждали лица и успокаивали сердца. Мы с таксистом подняли глаза к рассвету, поняли, что он небесный успокоитель, посмотрели друг на друга и разошлись.

Уже у входа в отель я обернулся: таксист смотрел мне вслед и тоже прощался, он,  как и я знал, что это навсегда. А не навсегда прощаться даже не обязательно. Прощаться нужно только навсегда.

 Мимо меня прошёл  хасидский еврей с прищуренными вовнутрь глазами, за ним брела жена с бескровным, выпитым жизнью лицом.

Я поднялся в лифте на девятый, последний этаж отеля, там была терраса, с которой  был виден  Город, охваченный душами прошлого  и наполовину живущий в   небе. Его золотое лицо прихорашивалось закатом. Церкви, синагоги и мечети  привычно разглядывали умиротворенную синь и  свет небес. Крест большой церкви выглядел  ужасно одиноким. Синагога казалась приземистой, она  не спускалась с неба, она была упавшей с неба. Полумесяц мечети вспарывал щучье брюхо неба.

Недалеко от меня стояла у барьера прелестная бронзовая девушка.  Она неотрывно смотрела вниз и иногда сама себе показывала пальцем на что-то увиденное.  Палец у неё был трогательно тонок, а ноготь, по-младенчески розовый. Левую руку обвивал нежный  браслет из причернённого серебра. Рыбка, застывшая на бронзе тела. Иерусалим на мгновенье задержал усталый взгляд на ней, на нежном браслете, на розовом ногте, оценил хрупкость руки.

Из-за  купола одинокой церкви  осторожно выглянуло лицо Пилата.  Он презрительно растянул тонкие губы  и кивнул в правую сторону.  Я проследил за его кивком – справа,   прислонившись к облаку  и понурив  седую    голову, стоял Иисус. Почувствовав мой взгляд, Иисус медленно поднял глаза к небу  и застыл так, как будто кого-то ожидая. На  лице, покрытом засохшей кровью, виднелись бороздки  от прокатившихся когда-то слёз.     Волосы  светились  на  золотом закате Иерусалима.   Казалось, Он что-то хочет сказать, но не говорит. Он ждал.

Из глубины неба к нему прилетела птица. Она трижды облетела вокруг его головы,  села на плечо и стала склёвывать  с лица засохшую кровь. Мельком глянула она на  мою руку, в которой я держал Библию. Глаза у неё были человеческими, голубыми с поволокой, как у прекрасной женщины из северной сказки.

Бронзовая девушка как-то странно прислушивалась к небу, потом помахала птице тонкой рукой с серебряным браслетом-рыбкой. Я, запоминая, смотрел на Иисуса, но поплывшее облако стало закрывать Его. И всё же я спросил: «Равви, это на Тебе голгофская кровь?»

Мне ответила птица с северными глазами: «Нет, это от второго, христианского распятия…»

И тогда захотелось умереть в Иерусалиме.  И я стал прощаться со всеми: во-первых, с родными. Всё прошло спокойно, только младший сын долго не отпускал мою руку.

Иисуса уже не было видно.  Снова высунулся из-за купола Пилат  и махнул мне плешивой головой, приглашая куда-то. Глаза его светились презрением. Голубоглазая птица летела вверх. Она что-то проворковала, но я не понял её слов.

И тогда я стал прощаться с Иерусалимом.  Его лицо из золотистого стало золотисто-земляничным. Синагоги, церкви, мечети  покрылись  этим прекрасным светом. И я сказал: –  Прости меня, Иерусалим, за то, что всю жизнь я предавал тебя тем, что забывал тебя…  Что не прилетал, как птенец, под крылья твои…  Скоро я улечу и приземлюсь  под другими небесными крыльями…  Прости меня, радость земная, прости меня горе земное, прости меня, Иерусалим…

Бронзовая девушка подошла ко мне и стала ощупывать моё лицо. Она была слепой. Её тонкие пальцы коснулись моих слёз и вытерли их. И я даже почувствовал нежное прикосновение розового ногтя.

И потом  услышал, как кто-то поднимается  по лестнице. Я уже знал, кто идёт. Это был клоун, на нём были солдатские ботинки, надетые на босу ногу. Они тяжело громыхали по ступеням. Клоун  с придыханием прошептал: «Я за тобой пришёл. Все уже давно ждут… Без тебя там не начинают…»

И мы с ним взлетели.

Михаил Моргулис

 

Флорида. Октябрь, 2009 года.

Share

ЗВУКИ ЖИЗНИ, СМЕРТИ И ЛЮБВИ

( Маленькое эссе о музыканте)                               Михаил Моргулис

 

Я сплю хорошо,

Мне мерещится всё,

И запахи, и колыбели,

Лай толстых щенков

Сок арбузных кусков…

И вдруг, остаётся лишь круг

И гаснущий голос свирели…

 

Звуки музыки великого старого джаза постепенно застывали в воздухе медовым сиропом. Они ещё медленно поднимались к небу, но уже утихали, густели янтарно, прозрачно и призрачно, превращаясь в огромную сюрреалистическую  картину, где у моря, под куполом зонтов, сидели прекрасные женщины, а в полях, от сгорающих листьев осени поднимался дым, с грустным запахом ушедшей любви. На этой музыкальной картине мечты в образе ангелов сидели на холмах и манили нас к себе  душистыми крыльями. А вокруг  летали бабочки, сделанные из  тёплого золотистого воздуха. В звуки музыки-картины были вплетены голоса  уходящих поездов, умирающих слонов, улетающих журавлей,  вскрикивающих от восторга волн, падающих на белопесочное тело берега. В звуках был смех младенца и оханье старика, кукованье, уставшей от счёта кукушки, безнадёжный взгляд, прощающихся навсегда людей, стоны  покинутых влюблённых.… И было во всём этом небесное, туманно-синее волшебство музыки…

Я узнал музыканта по звуку. Я не увидел его, но, услышав этот невероятный звук саксофона, понял, он здесь. И я нашёл его. Он, маленький, стоял спиной ко мне  и всем телом выдувал тоску и счастье жизни. Не было лицемерия, фальши и обмана. Это был он, Адик Степанян, необыкновенный  музыкант, чей звук саксофона я ставлю в один ряд со звуком Гамлета в мире старого джаза – саксофониста Стена Гетца (Stan Getz). Адик – это духовная тень Стена Гетца ­- одного из самых одиноких джазменов Америки. Все  джазмены играя, закрывают  глаза, но, только слушая больших музыкантов, вы чувствуете, как под их прикрытыми веками проплывают долгие годы человеческих страданий и надежд; под зажмуренными глазами играется сага о любви и смерти, о мире и мечте, о тяжёлой земле и лёгком небе, о человеке и о Боге.

Почти полвека тому, во времена, когда жизнь казалась бесконечной, я впервые услышал эти гортанные, певучие, великозадумчивые, завораживающие, обволакивающие   звуки Степаняна. Падая в реку времени и плывя в прошлую жизнь, я вижу советских полулегальных джазменов среди спикировавших на СССР чёрнокожих джазменов легендарного  оркестра Дюка Элингтона. Тогда, в паутино-серое советское время, приезд этого оркестра в империю зла, был подобен падению гигантского метеорита, на котором вдруг оказалась счастливая разумная жизнь. В их аккордах жила великая вольность духа, их музыка была кислородом свободы, вдуваемым в губы  задыхающейся душе советского человека. В те фантастические дни Элингтон пригласил встретиться с ним и его великими игроками несколько лучших музыкантов Москвы, Киева и Петербурга. Среди них был Адик. Когда советские саксофонисты, до предела сгорбившись и до невозможности поднявшись на носки, сыграли свою импровизацию, Дюк, мерцая выпуклыми глазами и конечно, слегка кокетничая, сказал:  «Зачем нам приезжать, если тут есть такие  как вы…» Потом был знаменитый, гениальный и одновременно «отмороженный» Бенни Гудман. Он  слушал, как играет Адик, цокал языком, смотрел мудрыми с сумасшедшинкой глазами.

 

Я  различаю два вида игры на саксофоне, которые поднимают исполнение до самой высокой планки:

1. Когда в звуках музыки чувственно и умозрительно ощущается и бьётся мысль, а звуки из всех сил и возможностей стараются донести её к слушающему разуму

2. Когда музыка, – просто поток музыкального сознания, поток звука, передающий аромат  мудрости, любви, тишины и искры ненависти и отчаяния.

Адик Степанян, представитель второго вида – Дон-Кихот саксофонного звука.

У него, рыцаря печального образа, они  плывут в вышину, прорывая дремучие леса суеты, рутину мещанства, грязи и обмана. Эта музыка очищает слушающего её человека. Когда-то давно, на именинах  у Довлатова, нобелевский лауреат Иосиф Бродский, сказал грассируя: «Хорошая поэзия всегда духовна». По-моему я  добавил тогда: « Хорошая музыка, ещё более духовна…»

Бог присутствует у Баха и Бетховена очищающими дождями, Он поёт у Моцарта и Чайковского, Он в гневе  буйно рокочет  у Вагнера, Он стонет вместе с рабами  в музыке первых чёрных джазменов и у Гершвина.  Он мудр, величествен и нежен  в шёпоте и выкриках  Дюка Элингтона, Луи Амстронга, Эллы Фитцджеральд, Чарли Паркера  и других философов джазовой  музыки.

Итак, тридцать лет спустя, звук саксофона Адика Степаняна, подобно звуку дудочки сказочного Ганса, снова привёл  к нему. Меня мало интересуют его рассуждения о жизни, смерти и  любви. Меня касаются и ранят только его гудящие, сотрясающие сердце звуки  о жизни, смерти и любви.

За годы, что мы не виделись, его музыка стала мудрей, она стала отголоском не отдельной страны, а всего мира: в ней кукурузные початки  и гроздья гнева американского юга, кровоточащая судьба армян, вечная славянская тоска, счастливые и горестные молитвы евреев. В ней переливается разноликий, разноцветный, разноголосый  океан жизни.

Потом я слушал  записи Адика  на дисках и снова они сжимали сердце  и делали меня маленьким перед величием Бога.

Перед расставанием Адик спросил: « Так что же такое жизнь?

И я ответил: «Жизнь, это погружение во что-то… Твоя жизнь, это музыка, в которую ты погружён  и где ты  очаровываешь всех печальных и себя, не зная, что ты счастливый человек….»

Он усмехался и дрожащими руками искал  клапаны саксофона. И было: ба-ба-ба-ба-ба, та-та-та – дада, мир, как океан, а люди волны.… И было в этом: смерть, воскресение и жизнь… coda…

 

Share