Yevgeny Yevtushenko

Раньше это стихотворение  не публиковалось. Написано было лично маме  скульпора Эрнеста  Неизвестного –  Белле  Дижур,

которую очень долго не выпускали в Америку, для встречи с сыном.

Евгений ЕВТУШЕНКО

 

Евгений ЕВТУШЕНКО
 
И вот «Бабий Яр», мной написанный,
над шаром земным полетел
позорно замолчанной истиной
и стоном закопанных тел.
Охрана моя добровольная
со мной обращалась на «вы» –
команда МЭИ баскетбольная
из дылд самых нежных Москвы.
Но в русскость мою всем ли верилось?
И, чтоб уязвить поверней,
спроворили жлобскую версию,
что я – это тайный еврей.
И надо же так обезбожиться,
упасть до ничтожества столь,
когда и представить не можется,
что боль всех людей – наша боль.
Кровей у меня до двенадцати,
и в странах любых есть мне кров.
Ну что ж, принимаю все нации
я в гостеприимную кровь.
А мать Неизвестного Эрика
звонила: «Писать мне кому?
Мне нужен мой сын – не Америка,
да вот не пускают к нему».
Овировские невыпускатели
по принципу «башли гони!»
ломали мазилок, писателей
и дедушек с бабушками.
В дежурках с красотками баловались
и всё приводили в ажур,
но даже и взятки побаивались
за эту, за Беллу Дижур.
Тогда уж ей было за восемьдесят.
Заметили, что от обид
она никогда не заводится
и служащим не грубит.
Была она невыпущальная.
Я всё же усовестил их.
Им было прощенье печальное
в глазах её, столь молодых.
Великая эта женщина,
дожив до столетних седин,
в Нью-Йорке шепнула мне: «Женечка,
а знаешь, ведь ты мне как сын».
Мы вместе нигде не обрамлены,
но Эрик и вы – мне семья.
Спасибо вам, Белла Абрамовна,
еврейская мама моя.

Примечание

Черносотенцы грозили расправой за поэму БАБИЙ ЯР и ребята из сборнойпо баскету несколько месяцев круглосуточно охраняли Поэта.

 

Share

Отрывок из книги «Это был сон»

Дьявольская интуиция. Отрывок из книги «Это был сон»

Михаил Моргулис

Писатель, журналист, основатель концепции “Духовная Дипломатия”. Личный сайт: morgulis.tv

Флорида, США

Как Россия смогла победить Германию, полностью не объяснит никто. Потому что человеческих объяснений этому недостаточно. Объяснения эти – слепки, продукт массового человеческого понимания. Да, Сталин заливал кровью людей подступы к России, заваливал трупами дороги, и всё же. Если бы он не был служителем дьявола, то не смог бы остановить другую саранчу, идущую со стороны другого служителя  дьявола из Германии. Сердце дьявола разрывалось между двумя лучшими служителями. Но дьявольская суть не может допускать любви и даже  дружбы. При любви и дружбе дьявол катастрофически теряет силу. Вспомните Сталина, тот был прекрасный ученик, и тоже в земной жизни повторял дьявола, не допускал любви и дружбы, потому что узнал от дьявола,  любовь и дружба  вызывают жалость и отбирают силу. И дьявол не мог остановить конфликт лучших учеников, поэтому он придумал других персонажей: У Бога Авель и Каин. А у меня  будут два Каина.  И на них двоих будет кровь невинных, которая вопиет к Богу. Но конечно, во  всю эту дьявольскую затею вынужден был вмешаться Бог.

Честно говоря, я тоже до конца не понимаю Божью логику, когда льётся кровь, а  Он молчит. Но всё же существует некоторое объяснение. После изгнания нас из Эдема, Он взамен Своей защиты дал нам свободу выбора между злом и добром. Также, как дал её в Эдемском саду, когда видел поведение Евы, равнодушие Адама и  высокое искусство дьявола в искушении. И не вмешивался в Эдеме, во время дискуссии дьявола с Евой, и не вмешивается сейчас, когда мы слушаем дьявола,  и почти не вмешивается, когда мы проливаем кровь себе подобных. Он понимает, что мы не понимаем,  что когда мы убиваем человека  – мы убиваем себя. Вмешивается он только тогда, когда по Его Божьей логике начинается экстремальный период истории. Думаю, что в период Гитлера и Сталина Он вмешался из-за когда-то избранного Им народа. Как оказалось – еврейского. И что «когда-то”  – для нас –  для него, это сегодня.  Видимо 6 миллионов умерщвлённых показалось Ему слишком большим наказанием, авелей убили слишком много.

Так что же дало Сталину  умение создать на земле царство дьявола, и присвоить себе имя наместника дьявола в мире. Испытывая при этом глубокое родственное уважение к брату-Гитлеру, он предвидел, что кто-то из них убьёт другого. Вы помните, по дьявольскому учению, любви быть не может. Уважая человека –  его можно легко убить, а любя его, это делать труднее, хотя и возможно. Сталин выпросил у дьявола дьявольскую интуицию, и тот не смог отказать любимому ученику и последователю. Гитлер тоже об этом просил. И тоже получил, и она ему много раз помогала, но это уже была копия  сталинской интуиции, чуть не сказал, Конституции.  Дьявол направил его на евреев, а Сталин  за счёт интуиции понял, что преследование избранного народа надо скрывать и не превращать в официальный лозунг. Достоевский, который имел доступ как к Богу, так и к дьяволу, в минуту нейтрального просветления выразился очень чётко: ежедневно происходит сражение между Богом и дьяволом и место этого сражения – душа человека. Но  всё же, сражаются не  стаи божьих ангелов и легионы падших ангелов, а  люди, люди сражаются на стороне Бога и на стороне дьявола.

Задолго до предательства Гитлера, что по воровским и бесовским законам, карается смертью, Сталин почувствовал, что оно будет. И также, он чувствовал, что только великий страх, который станет осязаемым, а не абстрактным, может парализовать и унизить самых сильных в его стране. Это должен был  быть другой страх, его новая модель. Это должен быть страх, который просит смерти, ещё не испытав пыток. Это страх души и мозга, страх того, что вложил в человека Бог. И  для того, чтобы его  создать в творении Божьем, нужно была сила  противника Бога, его изобретательность. Победить то, что создал Бог, может победить только дьявол, и только на короткое историческое время. Жалко, что эти исторические времена повторяются всегда и  постоянно. Но запомним, страх бывает разным. Апофеоз страха, когда он витает в воздухе, когда он в квартире и на улице, когда он полумёртвый живёт в твоей душе, в твоём сердце, в твоём сознании. Именно тогда человек превращается в безвольного раба, который заранее сдался, хотя плётка ещё не опустилась на его безвольные плебейские плечи.

Вот такие мысли холодят моё сердце, потому что история обладает удивительным свойством повторяться, так-как знает, что люди ничему у неё не учатся.

И есть  только одна возможность спастись от такого всеобщего страха – взять за руку Христа, нет, ни религию, ни церковь, а живого Христа. И подобно первым христианам умирающим на римских аренах, жить и умирать без страха.

Думаю, вам будет интересно прочесть мою колонку Америка пробудилась. Трамп разбудил Америку! и Уроки истории для верующих и неверующих

http://www.invictory.com/columns/2908/

 

Share

ПАМЯТИ ЕВГЕНИЯ ЕВТУШЕНКО

 ЖЕНЯ, НЕ УХОДИТЕ ДАЛЬШЕ…

                                                                                                                        Михаил Моргулис

     Чем дальше уходит от нас Евгений Евтушенко, тем он ближе для меня  становится. В 40-й  день его ухода, я хотел было написать, как ужасно плохо без него стало, но не сложилось.

       Откололся остров от материка жизни, и уплыл. Он – этот остров. А я на берегу материка остался. Вижу,   рядом великая скромница жена Маша, дети недалеко, друзей большущая группа, а почитателей не счесть. Ещё живых. Потом их единицы останутся, а после, говорить и писать о нём  будут  только специалисты по литературе прошлого.

        Вообще, советую  не перечитывать старые любимые книги и не смотреть старые любимые  фильмы. В большинстве случаев  разочаруетесь,  тоскливо станет, теперь это не коснётся прежних сладких ассоциаций, которые как мёд жизни когда-то  растекались по жилам души. Слушайте только  любимую  музыку, которая затаилась где-то на окраине вашего сердца, и не двигается, только слышится. Так что, если не хотите, чтобы загудела голова и душа охнула от разочарования, не возвращайтесь к той части прошлого. Вот я,  стал перечитывать «Фиеста» Эрнеста Хемингуэя, ранее мной обожаемого, как и  всем моим  поколением. И стал, вдруг, мучиться от переизбытка, переобилия  деталей, бессмысленных фраз, пустых выражений, которые когда-то казались выражениями с глубоким подтекстом. Или неосторожно схватил книгу другого известного американца   Бернарда  Маламуда «Самородок» (The Natural), о бейсбольном игроке, книгу, куда Маламуд сумел впихнуть все правила этой скучной игры. Ну как ему удалось, мудрому писателю, написать такую поверхностную и почти бездарную книгу. Даже  если усилить её примитивный  перевод на русский язык, она всё равно будет плохой. И хотя «Нью-Йорк таймс», и «Вашингтон пост»  захваливали её, но всё равно, плохая книга.  Может потому-что я не люблю бейсбол, и меня подташнивает, когда я случайно, краем глаза, вижу эту игру по телевизору. Да, бывают нелогичные вещи и в литературе. И посредственные писатели становятся  известными. Вот, как Серёжа Довлатов, которого Василий Аксёнов  точно называл в газете «Новое русское слово» «бытовым описателем». В жизни Довлатов  был  трусоватый, а в книгах вывел себя мачо. Сумел обмануть захлёбывающих дамочек. Нет, он писатель, хорошего среднего уровня, а вот попал  точно  в  цель –  и стал кумиром массового российского читателя.

            Евтушенко, это  совсем другой уровень, высоты его сразу и не увидишь, это вулкан огнедышащий, фантазёр, реалист, ребёнок, провидец, полупророк, полунаив, полумудрец, а иногда мудрец, голый король и  наряженный мальчик, а может быть, наряжённый король и голый мальчик. В общем,   остался я Робинзоном Крузо на материке кишащим  людьми, умными,  и глупейшими, хитрющими и дураками, с наростами грехов на всех частях тела, но правду сказать, встречаются другие, хоть и редко встречаются, с незагрязнёнными  сердцами.  Это люди, близкие к праведникам.

            А он, Женечка,  уплыл на отколовшемся острове. И стало у меня в жизни, как ночью случается, когда особенно страшно чувствуется одиночество.

О нём уже так много написали, и хорошего и плохого, хорошего гораздо больше, потому что он был хороший гораздо больше. И я сам писал, как и многие, что с ним закончилась эпоха.

            Ну, а что потерял лично  я, и где  случилось невосполнимое.  Оказывается, Евтушенко заполнял жизнь других людей своими поисками правды на земле,  пусть  часто  им придуманной нежизненной  правды, ненужной, но потом, именно благодаря этому, в мудрости сознательного возраста стал тайным богоискателем.  И в нём ушедшем  Евтушенко я потерял живущее в нём правдоискательство и богоискательство. А это было очень важным делом на земле. Помните его пророческие слова, «Поэт в России больше, чем поэт». Он, как и все мы, приближаясь к  рубежу жизни, там где придёт конец и начнётся новый отсчёт времени, начал  искать то, во что трудно поверить, т.е.  искать ЕГО. Но вот что абсолютно духовно  значимо – Евтушенко  не призывал Бога в страхе, а искал в спокойном  самосозерцании духа, чувствую Его небесное  дыхание.

             А кроме того, ему была дана великая  чеканка слов, из которых выковывались строки бесконечно нежной любви и громоподобной патетики. Это было как бы присутствие Зевса в поэзии, удары, раскаты, молнии с неба. Он водружал флаги-стихи  на могилах своих ушедших увлечений, на могилах прошедшей  любви к женщинам. Но в вершины новых  открытых  им гор,  втыкал  свои новые флаги символизирующие правду,  любовь,  Бога.

            Так что же я потерял?! Я потерял  в нём остаток прекрасных надежд, я потерял часть очень значимой жизни, которые жили в нём, остаток любви, который в нём никогда не исчезал, его вечный цветок. Я потерял в нём  духовно-психологический фильтр, который пропускал через себя людей, и я выявлял через его сердце-фильтр, насколько они чисты или грязны, или просто запачканы, как все мы, но  хоть не конца.

Он мне несколько раз звонил из больницы, перед операциями.  И я повторял, как заклинание, слова апостола Павла: «Нет ни одного праведного среди вас. Все согрешили, и лишены славы Божьей».

            Ах, Женя-Женя-Женечка! Бог подарил мне перед концом жизни вас, реку жизни, скалу среди мелких памятников, но утекла река, а вода – это жизнь, и осталась лишь скала, безмолвно говорящая  миру. Но я слушаю вас, слышу, не прощаюсь. Это вы не мне написали, но читаю, как для меня:

Со мною вот что происходит:
ко мне мой старый друг не ходит,
а ходят в мелкой суете
разнообразные не те.

О, сколько
нервных
и недужных,
ненужных связей,
дружб ненужных!
Куда от этого я денусь?!

Но остался для вас, Женя, и для меня, Он, Бог! В одной из книг, которые вы мне подарили есть ваша  надпись мне  «…С искренней радостью и общей верой в Бога, частью которого есть Совесть, и в  Совесть, которая есть часть Бога». Любящий вас, Женя Евтушенко.

Bridgeusa@aol.com

Share

ЛЮДИ И КНИГИ

 Рецензии. Впечатления

                                                                      Журнал «Радуга», Киев

 Феномен Моргулиса

Михаил Моргулис. Тоска по раю. – С.-Птб.: Издательский Дом «Христофор».

Издана в России и Украине

Маленький роман о любви и пятьдесят рассказов книги  «Тоска по раю» – это мучительная попытка писателя  Михаила Моргулиса выйти за границы привычного и объяснимого мира, это прыжок в космос без скафандра, туда, где все подчинено иным законам, не искусственным, не человеческим, но Вселенским, и где найдено равновесие между Светом и Тьмой. Это попытка проникнуть в самую суть не только Божественной природы человека, но и оборотной ею стороны, принадлежащей к миру Искусителя и «князя тьмы».

Но субъективность взгляда на таинственные процессы и жизненный опыт автора, отягощённый поисками пути к Истине, исключили возможность преодоления творческой гравитации как силы, останавливающей полет мятущейся мысли в Царство Вселенской Гармонии. Однако, стоит заметить, что недостижимость поставленной цели никак не исключает её значимости в том сложном процессе развития духа, от грехопадения до искупления вины и очищения, который и до сих пор остаётся для нас тайной. Более того, она как путеводная звезда  вечно сияет на небосклоне человеческой мечты о справедливом мироустройстве и земном счастье, и путь к ней тернист, извилист и недосягаем.

Именно в этом пространстве, между начальной точкой отсчёта и точкой недостижимости, точкой абсолютного, воплощённого в мечте идеала, с одной стороны, и временем, освобождённым от пространства (ибо никто не знает, в каком его историческом отрезке развернуться очередные события), с другой стороны, и  раскрываются в прозе Михаила Моргулиса картины замысловатых и фантасмагорических представлений, где реальный жизненный опыт автора, фрагменты фантазий, воспоминаний о встречах с друзьями-писателями ( тут и Довлатов, и В. Некрасов, намёком), и упоминаний о В. Набокове и Э. Хемингуэе самым непостижимым образом сочетаются со сказочными перевоплощениями героев романа, перемещениями во времени и переселениями душ. Поистине  нужно обладать отчаянной смелостью, чтобы взяться за такую работу и, самое главное, суметь закончить её. И скорее всего, с невероятным напряжением, ибо войти в океан всегда легче, чем потом выбраться из него.

И верно заметил Е. Евтушенко в предисловии к роману, что «Точных аналогов у этой книги нет…», и через тире добавил: «есть только нежные точки соприкосновения с «Маленьким принцем» Сент-Экзюпери  или с повестью «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» – одного американского пилота Ричарда Баха…» – и тут же, как говорится, съехал с темы, поскольку даже эти « нежные точки соприкосновения» были придуманы им, чтобы хоть как-то определить местоположение романа в русской американской литературе. А то, что роман и почти все пятьдесят рассказов являют собой ярчайший пример симбиоза русского по своей сути духа с американским мировоззренческим опытом, никаких сомнений не вызывает. Об этом говорит каждая строка романа и почти каждый рассказ. Перед этим феноменом не устоял даже такой титан русской американской литературы как В. Набоков. Чего только стоит его «Лолита» в этом контексте. Да и сам Е. Евтушенко, проживший в Америке больше двадцати лет, тоже к концу своей жизни был уже немного американец. Я уже не говорю о В. Аксенове, который, переехав из России в Америку, пытался даже писать по-английски. Единственный, кто не поддался, кто сумел сохранить в себе исконное начало, так это А. Солженицын, также отдавшей часть своей жизни Америке и лишь за несколько лет до смерти вернувшийся в Россию. Но он-то был из другой когорты! Прошедший через войну и советские лагеря, он до самого тёмного дна  познал, что такое русская душа и что такое быть русским.

А в то время, когда он жил в Америке, в Советском Союзе читали Хемингуэя, Фицджеральда,  Воннегута, Апдайка, Стейнбека, Фолкнера и многих других, сразу же всплывающих в памяти писателей, как только начинаешь окунаться в прозу Михаила Моргулиса. Смею предположить, что и сам Моргулис, выросший в Киеве, так же, как и все молодые советские литераторы той незабвенной эпохи, был покорен такими произведениями как «Фиеста», «Великий Гэтсби», «Колыбель для кошки», «Кентавр», «Заблудившийся автобус», «Шум и ярость» и многими другими, и не только покорен, но и как писатель испытал влияние этих и других американских романов на своё творчество. Как впрочем, и все мы, кто видел в западных образцах литературных произведений свободный, не ангажированный подход к решению концептуальных задач развития искусства вообще. На этом, или почти на этом, для многих «открытия», в силу угасающей любознательности или наступивших вскоре в Советском Союзе перемен, а потом и развала государства – закончились, и движение мысли вперёд если и не остановилось для них совсем, то потеряло, как модно сейчас выражаться, креативность – это уж точно.

Моргулис же пошёл дальше. Потому что для него этого было мало – просто узнать иной взгляд на мироустройство и на возможности литературного творчества, взгляд, не омрачённый идеологическим туманом и не ограниченный  рамками условно-дозволенных тем. Он хотел большего. И самое важное – все испытать на себе. Отсюда и роман «Тоска по раю», и большинство рассказов написаны от первого лица. Так легче погружаться в тёмные воды неизвестности, в глубину сознания и веры, и легче взлетать к небу, к Духу Небесному, хотя при этом – мучительнее и больнее, чем если бы это делалось через ощущения третьего лица, но только таким, единственным, личностным путём, дозволено приблизиться к разгадке тайны бытия.

Вечный мученик поиска ответов на почти неответные вопросы, Моргулис, словно средневековый рыцарь готов ради возвышенной и божественной Истины  сразиться даже с ветряной мельницей, как это делал в своё время непревзойдённый в своей романтичности Дон Кихот. И не важно, что «мельница» – это воображаемый враг или препятствие на пути к Истине, как не важно и то, что сражение с ней может закончиться поражением, главное – вырваться из стереотипного взгляда на мир, на время и на пространство. Вознестись духом выше земных забот, и там, в небесных сферах, услышать музыку вечной Любви. И ради этого Моргулис готов рисковать всем и подставлять себя под ядовитые стрелы критики, зная по прошлому опыту, в другой жизни, когда он был то ли маркизом, то ли королём, то ли ангелом, – что иногда осмеянные обществом безумцы через время превращаются в гениев, так что оно, время, и рассудит, кто был прав, а кто ошибался.

Читал я роман тяжело, медленно, прерываясь через каждые две-три страницы, а то и чаще, поражённый безоглядной смелостью смешения художественного текста с автобиографическими зарисовками, воспоминаниями о Мексике и просто какими-то философскими отступлениями на разные темы, но при этом не утративший интереса к роману, а напротив, чрезвычайно заинтригованный, думал: что же он, этот смельчак, делает и как же, почти загнавший сам себя в угол, он будет выкручиваться из ситуации? А он, до поры до времени, и сам не знал, что делает и как будет спасаться. И с необыкновенной, почти детской наивностью во «Втором вступлении от автора» и признался в этом: «Я выжидал момента, когда удастся изловчиться и одним махом закончить этот маленький роман, но не получалось. Ко всему вдруг, сам не зная почему, я вписал в середину воспоминания о Мексике. Короче говоря, дописывать книгу я боялся».

Ну как тут не вспомнить нашего великого Александра Сергеевича:

И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал.

 Читая книгу, мы всегда идём вслед за автором, не зная, нередко как и он, что будет на следующей странице, в середине книги и, уж тем более, в конце. Но разница  между читателем и автором в том, что читатель идёт все-таки уже по проторённой дороге, а тот, кто писал книгу, шёл по бездорожью, полагаясь на свою интуицию и чутье, и не знал, что его ожидает впереди, испытывая при этом не только желание добраться до цели, а и страх перед этой целью. Но другого способа проложить новую, неизвестную доселе дорогу от замысла до его воплощения не бывает, если мы говорим о настоящей литературе.

Быть первопроходцем невероятно трудно и опасно, и не каждому осмелившемуся выйти в путь удаётся осуществить свои намерения, потому что помимо смелости и решительности, силы и знаний, необходимо еще что-то большее, что-то такое, что не давало бы усомниться в своих и небесных силах, а это может быть только вера в Бога. Вот на что полагался, откуда черпал вдохновение и благодаря чему преодолевал свой страх Михаил Моргулис, работая над романом. И если Бог – это Любовь, какая же тогда могла быть еще сила, позволившая ему закончить роман, а его героям, Рыжей Пони и Томасу-Иеремии, взявшись за руки, пойти по тропинке в лес, как Адам и Ева, возвращаясь домой – в рай, – только Любовь!

Этой силой пронизаны и все сорок пять рассказов, которых оказалось вполне достаточно, чтобы  понять, что все они – это все тот же мир поиска вечных ценностей, оправдания земной жизни и стремления к Истине. «Самое доброе дело для Бога – это прожить всю жизнь в любви…» – говорит герой рассказа «Записки сумасшедшего крокодила» своему собеседнику, а устами героя – Моргулис читателям, не пытаясь при этом быть  учителем жизни или проповедником христианских заповедей, но проводником однозначно. Не он сам говорит с нами от имени Бога, а Бог говорит его устами, обращаясь напрямую к нашей душе и к нашему разуму. И именно в этом, и только в этом заключается миссия Моргулиса, которую он добровольно взвалил на свои плечи, обрекая себя на вечную, радостную и мучительную ношу.

И было бы очень странно, если бы в рассказах мы не увидели уже знакомый нам по роману мир, не услышали бы музыки жизни и не почувствовали бы холода смерти.

«Холод остановился где-то посередине тела. Голос эльфа отдалился. Я знал, что перед смертью ко мне приплывут запахи. И они пришли. Запах маминой щеки. Запах боли, кромсавшей мою ногу после падения на мотоцикле. Запах еды, когда я в детстве бродил голодным среди разрушенных войной домов. Запах девушки, от которого приходила другая боль, прекрасная, от которой задыхаются. Молочный и творожный запах моих детей, когда они были маленькими. Запах непонимания, злости и предательства, как запах карболки… От равнодушия близких людей пахло плохо застывшим студнем. И, наконец, пришёл любимый запах сжигаемых палых осенних листьев, от которого мне всегда хотелось плакать» («Перед полётом»).

Жизнь и Смерть. Смерть и Жизнь. Жизнь коротка, а Смерть Вечна. И вовсе она не Смерть по Моргулису, а Жизнь, только другая и не тут, на земле, а там, на Небе, счастливая, безмятежная и вечная. Но как же не хочется туда, на Небо. Как хочется слышать здесь, на земле, голоса людей, птиц, животных и эльфов и вдыхать запахи, от которых хочется плакать.  Даже тогда, когда ты не боишься её, эту Новую Жизнь на Небе. Но вот пришёл час: «И мне стало тесно, и я вырвался из своего тела, чтобы улететь в зелено-грушевое счастье неба».

Жизнь и Смерть по Моргулису – это одно и тоже счастье. И не важно, что в земной жизни не только радости, но и страдания – это счастье, посланное Богом, как не важно и то, что Смерть – это счастье избавления от страданий, посланных Богом. И о чем бы нам не рассказывал автор, чем бы он с нами не делился, как бы не вовлекал нас в свои сказочные истории, – все это ничто иное, как прелюдия к «полёту в небо», как песнь земной жизни и попытка, если и не остаться в ней навсегда, чего, конечно же, никогда не случится, то хотя бы продлить то мгновение, когда тебе еще не стало тесно в твоём теле, и ты еще можешь услышать запахи, от которых захочется плакать.

Читать рассказы Моргулиса это все равно что быть странником, следуя за ним по пятам и появляясь то в Париже, у могилы его друга – Виктора Некрасова, которому он посвятил свою книгу «Сны моей жизни», то в Вермонте, где они вместе провели целое лето, то во Флориде, где было написано множество рассказов, то в послевоенном Киеве, где прошло его голодное детство, то в Иерусалиме, вечном городе, и еще там, откуда  – «… из какой-нибудь южной страны, а может быть, из далёкой России, а может быть, из ближнего штата привезут меня, уже умолкнувшего навсегда, уже не смотрящего с укоризной, а просто навек задумавшегося» – его до сих пор не привозят, потому что ему пока еще не стало «тесно в своём теле» и потому что Любовь еще живёт в его сердце. А значит, еще будут и Нью-Йорк, и Флорида, и Вермонт, и Киев, и Россия, и вечный город Иерусалим…

 

Владимир Бушняк

писатель

 

 

 

Share

Почувствовал, что Евтушенко нет

Дорогой Михаил Моргулис!
Очень надеюсь, что с Вами все нормально.
Думаю о Вас и продолжаю упоминать в молитвах.
Пересылаю стих поэта Миши Синельникова, появившийся на ФБ
и только что им написанный им о нашем дорогом Жене Евтушенко:
 .
Проснулся рано от болезненного толчка и записал стихотворение…
Может быть, это моя придурь, но, в равной мере опасаясь дружеских похвал и едких уколов, я обычно 
не помещаю на этой странице новых стихов, ограничиваясь ссылками на публикации(которые уже и так 
принадлежат всем желающим, если таковые найдутся).Редкое исключение – стихи на случай, волнующий 
не только меня. Знающим несколько то, что я пишу, понятно, что я всегда избегал прямой публицистики. Не относя её 
к сфере поэзии. 
Но здесь особый случай.
 .
* * * *

Почувствовал, что Евтушенко нет,
И нет защиты, помощи, огласки.
Где по Земле кочующий поэт
В ковбойской шляпе и в шахтёрской каске?

Кто будет так ненасытимо жить,
В трясинах с кочки прыгая на кочку,
Начальству лгать и правду говорить,
Звонить в ночи, просить в подарок строчку!

Вытаскивать кого-то из тюрьмы,
Плыть по реке до крайнего причала
И оттепелью жить среди зимы,
И не смолчать, когда страна молчала.

Простим отраду в жизненной борьбе –
Наряд Петрушки и огни эстрады,
Да и любовь чрезмерную к себе…
Ну, да, о нём злословить были рады.

Но изменился воздуха состав,
Взяла своё мелькающая скука,
В нём совесть века, малость подустав,
Ушла в прощальных судорогах звука.

Он был и русофил и юдофил,
Герой и завсегдатай ресторана…
Какой, однако, свежий хлорофилл
В его стихах, тревоживших так рано!

И премиями не заткнули рот,
И, прогибая, не склонили к одам.
Он в тот ушёл, чуть слышащий народ,
Ушёл, быть может, со своим народом.

Никто не повторит его судьбу,
Но лишь стихи – прибежище поэта.
На скорбных свадьбах с чёлочкой на лбу
Плясать он будет до скончанья света.

                                                    27 августа 2017

 

Share

«Почему ты думаешь, что ты должна быть счастливой?»

 
Надежда Яковлевна Мандельштам (девичья фамилия — Хазина, 30 октября 1899, Саратов — 29 декабря 1980, Москва) — русская писательница, мемуарист, лингвист, преподаватель, жена Осипа Мандельштама. Текст интервью публикуется по изданию: “Континент”, 1982. №31.
 
От интервьюера
 

Впервые я встретилась с Надеждой Мандельштам во вторник 17 октября 1972 года. Ее «Воспоминания» уже были опубликованы по-русски и по-английски («Норе against Норе»), и вышедшая по-русски «Вторая книга» тоже вскоре должна была появиться по-английски под названием «Норе Abandoned». Мой муж Эрик Де Мони был тогда корреспондентом Би-Би-Си в Москве. Мы приехали на второй срок его пребывания в советской столице в конце марта 1972 года. Вскоре после нашего приезда был выслан Дэвид Бонавиа, корреспондент лондонского «Таймса», — перед приездом Никсона советские власти хотели отделаться от слишком хорошо информированного западного корреспондента. Он ввел нас в круг своих неофициальных контактов (например, на проводах Бонавиа мы впервые встретились с Андреем Сахаровым, который в те времена еще не поддерживал широких контактов с корреспондентами).

К октябрю мы расширили круг наших русских друзей, и тогда Кирилл и Ирина Хенкины познакомили нас с Надеждой Яковлевной. Противоречащие друг другу английские заглавия двух томов ее воспоминаний вызвали у меня тогда вопрос, как она себе представляет будущее своей страны. Она несколько раз повторила, что ее единственная надежда — загробная жизнь. Это не совпадало с тем относительным оптимизмом, который звучал в заключительных главах первого тома ее воспоминаний, написанных, когда она наконец впервые постоянно поселилась в Москве в 1964 году. Этот оптимизм она позднее ощутила как неоправданный. Уже в 1972 году Надежда Яковлевна настаивала, что единственная надежда на будущее России — Церковь. Сохранила ли она эту надежду до самой смерти? Есть основания думать, что нет. Об этом можно судить по интервью, которое я записала на магнитофон в конце 1977 года. По моим сведениям, это единственное ее интервью, записанное на ленту. Я дала ей обещание не публиковать его при ее жизни.

Интервью должно было последовательно описывать ее жизнь, с детства и до наших дней, и я тщательно подготовила все вопросы. Я хотела также выяснить некоторые обстоятельства жизни Мандельштамов, которые меня озадачивали: например, почему Осип Мандельштам в 20-е годы отказался уехать за границу, как предлагал ему Бухарин. Кроме того, мне хотелось, чтобы Надежда Яковлевна повторила то, что уже говорила в наши предшествующие встречи: обращение Мандельштама в христианство, совершившееся в молодости, не было, как принято считать, «крещением по обстоятельствам», ради поступления в Петербургский университет. Действительно, он и без того, будучи еврейским мальчиком, получил возможность учиться в петербургском Тенишевском училище. Увы, интервью осталось незавершенным. Когда я вернулась в Москву в октябре 1977 года, Надежда Яковлевна была в таком физическом состоянии, что, когда она открыла мне дверь, я ее не узнала, и она чуть не захлопнула дверь перед моим носом. Я не предупредила ее о своем приезде, не смогла это сделать ни по каким каналам, и не знала, согласится ли она на запись разговора.

Действительно, мое первое впечатление было, что я со своим замыслом уже опоздала. Все-таки, несмотря на страх и физическую слабость, она согласилась дать интервью. Ее голос зачастую сходил на нет, она задыхалась, делала долгие паузы. От некоторых вопросов, которые я хотела задать, пришлось отказаться, так как я боялась, что для нее все это слишком утомительно. Я была уверена, что ей осталось жить совсем немного. Я ошиблась — она прожила еще три года. Ей хотелось смерти, но она не могла умереть. Ее манера мыслить была по-прежнему живой и острой, но представление о текущих событиях было затуманено. Ее непреклонная вера в загробную жизнь оставалась ее единственной нравственной опорой. Во время записи интервью моему мужу и мне казалось, что она проходит сквозь какое-то умственное чистилище, откуда ее могла вывести только смерть.

Неужели жертва ее жизни, жизни Осипа Мандельштама и многих миллионов людей сталинских времен осталась напрасной? Была ли ее умственная агония результатом физической слабости и бремени лет после отданной в жертву жизни? На этот вопрос нельзя ответить — пусть текст интервью говорит сам за себя. Надежда Мандельштам была женщиной сильной и выносливой, очень веселой, большого ума, остроумия и неожиданной нежности. Я вспоминаю ее с непреходящей любовью.

— Надежда Яковлевна, скажите, пожалуйста, где вы родились?

— В Саратове, это город на Волге.

— Мало кто знает, что вы провели часть своего детства на Западе. В каких странах вы жили?

— Не знают, конечно, потому что я сама точно не помню. Я жила во Франции, Италии, Швейцарии, Германии, была в Швеции.

— В каком возрасте вы вернулись в Россию?

— Мы всегда возвращались в Россию. Два года мы жили в Швейцарии, мы долго там задержались.

— Бывали ли вы в Париже?

— Конечно, я была в Париже. Я помню праздник святой Катерины. Я даже надевала «чепец св. Катерины». Это праздник старых дев — в июле, кажется.

— Были ли вы в Лурде?

— Конечно. Мои родители не были набожными, но меня возили в Лурд.

— Когда вы жили на Западе, вы были очень молоды. Оказало ли время, проведенное там, большое влияние на вас?

— Я не знаю, но я рада, что была, потому что у меня нет такого чувства отчуждения.

— Вы верующая?

— Да. Хожу в церковь.

— И вы всю жизнь ходили в церковь?

— Няня возила меня в церковь, русская няня.

— Ваша мать была еврейкой, но Ваш отец был, кажется, баптист? Это верно?

— Он был крещен. Потому что его отец, мой дед, был кантонист. Это были дети, которых забирали и, когда был период обрусения при Николае Первом, их крестили почти насильно.

— А мать?

— Мама осталась еврейкой. Они женились где-то во Франции.

— Не скажете ли вы, как вы встретились с Мандельштамом?

— Был такой клуб в Киеве, в 19-м году. Мне было как раз 19 лет. Это был клуб, который назывался «Хлам»: Художники, Литераторы, Артисты и Музыканты. Мы там собирались каждый вечер, и он пришел. И меня познакомила с ним одна… Все условились не знакомить меня, а какая-то проститутка познакомила.

— Когда вы с ним познакомились, он был уже известным поэтом?

— Он был известен. И я знала, что он поэт.

— И вы уже думали тогда, что он гений?

— Был ли он гением, я не знаю. Он был дурак.

— Он был… очень глупый молодой человек?

— Вы облагораживаете. Он был — я резче говорю.

— Был ли он также веселым молодым человеком?

— Очень веселый, всю жизнь веселый, даже в несчастьях.

— Сохранил ли он эту веселость и в тяжелые, трудные годы?

— В тяжелые годы? В лагере — нет. В лагере он просто сошел с ума. Он боялся есть, думал, что его отравят.

— Был ли ваш муж добрым человеком?

— Со мной — нет, а с людьми — да, особенно с детьми. Ну, он меня никуда не пускал.

— Некоторые мне говорили, что он был очень трудным человеком.

— Он был трудным человеком для меня. И для сволочи. Кругом были сволочи одни.

— Но вы посвятили ему всю свою жизнь…

— К сожалению.

— Можете ли вы сравнить его с каким-нибудь другим поэтом его поколения?

— Конечно, Пастернак, а больше никого.

— И больше ни с кем?

— Ну, женщины: Ахматова, Цветаева, но я думаю, что это дешевка по сравнению с Пастернаком и Мандельштамом.

— Но Ахматова была, пожалуй, его самым близким другом?

— Была. Но по отношению ко мне она была не очень хороша. Она мне сказала через сорок лет, тридцать пять лет после смерти Оси: «Вот теперь видно, что вы были подходящей женой».

— Оказала ли она на него большое влияние?

— Нет, никакого.

— Ваш муж был человеком абсолютно неподкупным, человеком абсолютной порядочности…

— Нет.

— Я хочу спросить — что именно принес он людям: свою поэзию или свою абсолютную честность?

— Не знаю. У меня нет никаких сведений о том, что он известен на Западе. В России — да. В России во всех домах интеллигентных есть списки его стихов. Он до сих пор список, а не человек. И потом эти анекдотические рассказы о нем, что он «раздражался». Он просто отбривал.

— В вашей книге, в первом томе, вы пишете, что, когда Мандельштам умер, вам очень помогли его слова: «Почему ты думаешь, что ты должна быть счастливой?»

— Он мне всегда так говорил: «Почему ты думаешь, что ты должна быть счастливой?» Это его христианство.

— Его христианство?

— Он был христианин. Он верил в Христа.

— Когда он крестился: в детстве или уже взрослым?

— Взрослым. Ему было около 22-х лет. Всегда пишут: «для того, чтобы поступить в университет», но это чепуха, блата хватило бы. Он просто верил, и это, конечно, на меня тоже оказало влияние.

— Вы говорите, что ваш муж крестился, когда ему было 22 года. Он умер почти 40 лет назад. Вы по-прежнему чувствуете свою близость с ним?

— Очень долгое время я чувствовала, а потом перестала, сейчас перестала. Он подслушал, как я на исповеди сказала, что я ему изменяла.

— На то, чтобы спасти произведения вашего мужа, ушло почти 40 лет вашей жизни. Ощущаете ли вы удовлетворение от того, что труд вашей жизни завершен?

— И да, и нет. Я отдала жизнь на это. Это было очень трудно. И теперь я чувствую себя совершенно опустошенной.

— Что бы вы хотели еще сделать?

— Я хотела б написать о своем отце, у меня был чудный отец, но у меня уже нет сил. Может, я попробую. Не от того нет сил, что мы сейчас разговариваем, — от жизни. Я бы очень хотела смерти. Еще хотела бы умереть здесь, а не в лагере. Такая возможность тоже есть: если уйдет Брежнев.

— Когда еще был жив Мандельштам, в 20-е и в начале 30-х годов, у вас был один покровитель — Бухарин. Говорили, что будто власти сообщили семье Бухарина, что он никогда не будет реабилитирован.

— Я знаю. Они его не собираются реабилитировать. Он был слишком сильным человеком для этого — потому они его и убили. Это вам не Молотов, длинношеее существо — три «е»: длинношеее, и не человек, а существо. (О Бухарине:) Очень был веселый.

— В вашей книге вы пишете, что всеми благами, которые были у него в жизни, Мандельштам был обязан Бухарину.

— Он спасал нас просто, очень активно.

— Надеетесь ли вы, что Бухарина когда-нибудь реабилитируют?

— Для этого должно все перемениться. Не знаю, возможно ли это в мертвой стране.

— Есть в вашей книге очень важная строчка. Вы пишете, что смерть художника всегда бывает не случайностью, а последним творческим актом.

— Это не мои слова, это слова Мандельштама. Это в статье о Скрябине он говорит. Но он наивно говорит, что Россия знала Скрябина. Россия совершенно не знала Скрябина — знала кучка музыкальных людей в консерватории.

— Ваш муж написал свое стихотворение о Сталине после того, как увидел последствия коллективизации на Украине и почувствовал, что не может больше молчать?

— Это первое стихотворение? Да.

— Говорил ли он с вами, пока писал его, или сразу написал?

— Конечно, говорил. Он мне каждую строку показывал. У меня, наверное, хороший слух на стихи.

— Когда он писал его, думаете ли вы, что он понимал, что оно приведет к его смерти?

— Конечно! Он думал только, что его сразу расстреляют.

— Думаете ли вы, что он был прав?

— Я думаю, да. Но это относится не только к Сталину, это относится ко всем. Брежнев — первый не кровопийца, не кровожадный. Солженицына, например, за границу выслал. Хрущев еще упражнялся. Он здесь расстрелял людей за то, что они продавали губную помаду самодельную — я знаю это от Эренбурга. Он на Украине провел сталинскую политику — там кровь лилась страшная.

— Путешествия на Запад оказали на Мандельштама огромное влияние, и вы писали, что Средиземноморье было для него чем-то вроде Святой Земли. Думаете ли вы, что классическая культура Древнего мира — Греции и Рима — оказала наибольшее влияние на него как на поэта?

— Греция — да, но он никогда не был в Греции. В Риме он был, но про Рим он говорил, что это камни, а Грецию он очень живо чувствовал. Потом, Грецию можно чувствовать и по стихам, и по литературе. Я тоже не была в Греции.

— Но, как вы уже говорили, он был до глубины души христианином. Среди всех страданий сталинских времен, его и ваших страданий, не терял ли он когда-нибудь надежду?

— Нет, надежда всегда была. Меня зовут Надеждой. Но ясно было, что после смерти Сталина будут облегчения. Такого другого животного нельзя было найти. Ассириец. Я говорю, что он гений, потому что в сельскохозяйственной стране он уничтожил все крестьянство за два года.

— Вы говорите, что Мандельштам никогда не говорил о своем «творчестве». Он всегда говорил, что «строит» вещи. Полагаете ли вы, что свою поэзию он рассматривал как некий проводник Божьей благодати?

— Я думаю, что да, но я никогда не спрашивала.

— В те годы, что вы жили с ним, посвящая ему всю свою жизнь, вы, наверное, много раз спасали его от отчаяния и, возможно, от смерти?

— Я много думала о самоубийстве, потому что жить было совсем невозможно. Был голод, была бездомность, был ужас, которого нельзя себе представить, была страшная грязь. Абсолютная нищета.

— Была ли его дружба с Ахматовой источником силы для него?

— Скорее для нее.

— Какая была она?

— Ахматова? Красивая женщина, высокая. На старости она распсиховалась. У нее не было нормальной старости.

— Вы пишете, что Мандельштам подвергся одному очень сильному влиянию…

— Иннокентий Анненский. Это был любимый поэт, единственный из символистов. Он повлиял на всех: на Пастернака, на Ахматову, на Мандельштама, на Гумилева. Это дивный поэт, его мало знают за границей, его не переводят. Это чудный поэт. Я, к несчастью, отдала книжку его одному священнику, который приехал. Чтобы немножко вразумить его: он писал стихи, но очень плохие, наверно, — я ему дала, достать нельзя. Это [Анненский] религиозный философ, сейчас это окончательно выяснилось, потому что нашли новые письма — два, и там это совершенно ясно уже.

— Вы говорите, что сильное влияние на Мандельштама оказал Чаадаев. И что из-за этого влияния он не воспользовался в 1920 году возможностью уехать за границу.

— Да, потому что Чаадаев… он хвалит Чаадаева за то, что он вернулся в небытие из страны, где была жизнь.

— Думаете ли вы, что Мандельштам таким образом намеренно отказался от Европы? Что он как бы повернулся спиной к Европе?

— Он боялся, что заговорит за границей во весь голос и потом не сможет вернуться.

— Но он уже понял к тому времени, что оставаться в России опасно?

— Он понимал, конечно. Что было делать? Мой отец сказал: «Я столько лет пользовался правами и законами этой страны, что я не могу покидать ее в несчастье». Приблизительно такое отношение было и у Оси.

— Как вы полагаете, он принял это решение как поэт или как человек?

— Я думаю, что как поэт, потому что вне русского языка было бы…

— В вашей первой книге есть глава, которая называется «Возрождение», где вы говорите о возрождении духовных ценностей, утерянных в 20-30-е годы. Продолжаете ли вы верить в это возрождение?

— В то, что они воскресли? Нет. Здесь ничего воскреснуть не может. Здесь просто все мертво. Здесь только очереди. «Дают продукты». Очень легко управлять голодной страной, а она голодная. Брежнев и не виноват в том, что она голодная, — 60 лет разоряли хозяйство. Россия кормила всю Европу хлебом, а теперь покупает в Канаде. При крепостном праве крестьянам легче жилось, чем сейчас. Сейчас деревни стоят пустые. Старухи и пьяные старики. Только женщины, замуж не за кого выйти. Мужчины после армии женятся на любых городских, лишь бы не вернуться в деревню. Опустошенная страна. Работают студенты. Во сколько это обходится фунт хлеба, я не представляю себе! Профессура, хорошо оплачиваемая, сидит дома, а студенты работают. И они не умеют работать. Лет 15 тому назад мне говорили женщины, что в деревнях уже никто не умеет сделать грядки.

— Вы много говорите в своей книге об утерянных духовных ценностях деревни. Надеетесь ли вы, что эти ценности возродятся?

— Не знаю. Сейчас надежда уже теряется. Пока я ездила на метро, я только удивлялась, какие мертвые лица. Интеллигенции нет. Крестьянства нет. Все пьют. Единственное утешение — это водка.

— Но среди молодежи сегодня, возможно, больше интереса, чем раньше, к христианству и к Церкви?

— Очень многие крестятся. Крестятся и пожилые люди. Но большей частью интеллигентные.

— Вы говорите, что Мандельштам повторял вам, что история — это опытное поле для борьбы добра и зла.

— История? Да. Вот видно — на нашем примере.

— Но как христианка вы должны верить, что, в конце концов, добро вырастет даже из ужасных страданий вашей страны в этом веке.

— В этом столетии — не знаю, но, может быть, когда-нибудь. Во всяком случае, как Чаадаев говорил, «свет с Востока» — не придет. Чаадаев надеялся, что свет придет с Востока, но я не вижу этого. Сейчас никаких признаков нет.

— Вы никогда не думали о переходе в католичество?

— Я — нет! Ося хотел стать католиком. А я привыкла в Софию ходить. После заграницы, после двух лет в Швейцарии, я жила в Киеве. Мне 9 лет было. И нянька меня водила в Софийский собор. Я до сих пор не могу забыть его — и ездила с ним прощаться. Дивный собор! Ведь была когда-то Россия великой страной…

— Но положение в вашей стране стало немного лучше. Не думаете ли вы, что, если бы у молодежи было больше мужества, положение улучшилось бы?

— Я думаю, что, если молодежь придет, она будет сталинистами, потому что она по-прежнему поверит в террор и в Ленина. Она не знает, что это первыми на них отразится.

— После всего, что вы пережили, с вашим опытом, что бы вы сказали молодежи России?

— Бесполезно им говорить, они над старухой посмеются. Их вполне водка устраивает. Думаю, что сейчас уж ничего не спасет. Слишком долго это держится — 60 лет. Мне 77 — значит, 17 лет у меня были нормальные…

Элизабет Де Мони *** 

1 мая 1919 года. В тот день она познакомилась с молодым поэтом, Осипом Мандельштамом. Они встретились в знаменитом киевском кафе с оригинальным названием «Х.Л.А.М.» Двадцатилетняя Надежда повела себя смело – она напросилась в гостиничный номер к Мандельштаму. С той ночи они стали неразлучны.
Вскоре среди петроградских поэтов пошел слух – Мандельштам женился!
– На ком? – удивлялись все.
– Представьте, на женщине! – отвечали заправские шутники.

Друзья не могли представить его женатым – Осип был ветреным и любвеобильным. О его романах со знаменитыми красавицами ходили легенды. И вдруг из Киева он привозит законную супругу …

Поэтесса Ирина Одоевцева часто вспоминала шок от первой встречи с ней. Надя Мандельштам ходила в мужском костюме, с короткой стрижкой и папироской в зубах. Надо сказать, что в 1920 году женщины так не одевались! Зато Надя оказалась нежной, заботливой супругой, и отличной хозяйкой. В начале двадцатых, во времена НЭПа, они жили совсем неплохо. Стихи Мандельштама печатали, он брал переводы, а в магазинах еще были продукты.
Самой Наде муж работать не разрешал.

– Просто не могу найти себе места, когда ты переводишь! – говорил он Наде. Надя не имела никакого образования, кроме гимназии, но знала несколько иностранных языков.

Уверенная в гениальности мужа, она безропотно шла на любые уступки. Мужские костюмы были единственной шалостью, которую она себе позволяла.

– Ты заносишь всю мою одежду! – вяло сопротивлялся Осип Эмильевич. Из перепалок по пустякам состояла их семейная жизнь, и Надежда считала это за счастье.

Идилия омрачалась периодическими изменами Осипа – он все не мог оставить холостяцкие привычки… Руководством к действию для него были стихи его друга – Владимира Пяста. Пяст, уже к тому времени находящийся под слежкой НКВД, хранил у Мандельштама свои поэмы о свободной любви. Официальные жены в них проигрывали шикарным любовницам. Жен Пяст называл пренебрежительным словом «Венчаные».

– И что, я для тебя теперь венчаная? – возмущалась Надежда, уличив Осипа в очередной интрижке, и ненадолго уходила поплакаться к подружке.

Она имела лучшую в мире подругу – Анну Ахматову. Надя обожала ее поэзию и говорила:
– Если в моем сердце есть место для нескольких поэтов-мужчин, то для женщины –только одно. И оно занято Анной Ахматовой. И не предлагайте мне Марину Цветаеву!

Судьба подготовила ей странную шутку – в конце жизни соседкой по квартире у Надежды стала женщина с фамилией Нецветаева.

Надежда вообще была очень резка в суждениях. Впрочем это была их общая с мужем черта.
Мандельшам к тому времени был уже известным поэтом. Власть упорно пыталась использовать его дар в своих целях. Тогда еще был у руля старый революционер Бухарин. Он очень заботился о Мандельштаме и отправлял его в командировки на советские стройки…

Мандельштам ехал с огромной неохотой. Стихи про трудовые будни не складывались. Придворного поэта из Мандельштама не получалось.

Однажды Надежда записала под его диктовку:

Мы живем, под собою не чуя страны!
Наши речи за десять шагов не слышны.
А где хватит на полразговорца,
Враз припомнят кремлёвского горца.

– Никому! Никому не читай! – закричала Надежда.
– Не буду, Надя, не буду! – клялся Осип, но ничего не мог с собой поделать…

Через некоторое время антисталинские стихи пошли по рукам.
– Ничего с нами не будет, разве что ссылка, но это не страшно… – успокаивал себя и жену Мандельштам.
– Действительно, в ссылке нет ничего страшного! Там же все свои, – подбадривала его верная супруга.

Бухарин отправляет семейство Мандельштамов в Армению, подальше от правительственных стукачей и шпионов.
Мандельштама арестовывают сразу по возвращении… Забирают прямо из квартиры, предварительно устроив обыск.Свидетелем ареста оказывается Анна Ахматова, пришедшая в гости, чтобы накормить поэта редким по тем временам деликатесом – вареным яйцом.

Мандельштама уводят, толкая в спину. Надежда остается с его забытым пиджаком в руках.
Несколько дней она живет как во сне, ничего не зная о судьбе мужа. Анна Ахматова использует все свои связи, чтобы смягчить участь Мандельштама, и вскоре Осипа освобождают из-под ареста. Его отправляли в ссылку.

С этого момента начинается новая жизнь Надежды Мандельштам – настоящей декабристки двадцатого века. Как некогда графиня Волконская, завернувшись в роскошную шубу, неслась на почтовых к мужу в острог, так и Надя Мандельштам в мужской тужурке и потертых брючках отправилась в неизведанную Чердынь.

Только в поезде Надежда встретилась с мужем. Тогда она поняла, как они были глупы, не боясь ареста… Мандельштам после многодневных допросов, психологических пыток и одиночной камеры стал совершенно другим человеком.

В тюрьме его доводили до сумасшествия, включая за стенкой запись невнятного женского голоса. Ему казалось, что это говорит Надя, что его Надю тоже арестовали… Эта мысль была самой страшной.

– Ты в чужом пальто? – спросил он.
– Да, в мамином, – удивленно ответила Надежда.
– Значит, ты не была арестована! – обрадовался Мандельштам, но вскоре снова погрузился в черную меланхолию.
– Давай покончим с жизнью…- пожав плечами, довольно равнодушно предложила Надя.
– Нет, не сейчас, если я это сделаю сейчас – это буду уже не я! – так ответил поэт, отдавая себе отчет в своем психическом состоянии.

А у Надежды было свое представление о жизни и смерти… Иногда она боялась умереть, боялась за жизнь мужа, а потом вдруг начинала жалеть, что не покончила с собой.

В Чердыни Мандельштам оказался серьезно болен и попал в больницу. Надежда стала сиделкой у его постели. Однажды она задремала на несколько мгновений, и открыв глаза увидела Мандельштама, стоявшего на подоконнике… Она вскочила со стула, и схватила его за пиджак. И опять, как в день ареста, только пустой пиджак остался у нее в руках. Она именно так и написала в своих воспоминаниях – пустой пиджак. Пиджак, потерявший хозяина.

Если бы решили поставить памятник этой героической жене поэта, то изобразить ее нужно было именнно так – в безнадежном порыве, с пустым пиджаком в руках.

Мандельштам спрыгнул с третьего этажа и упал на убогую клумбу. Врачи диагностировали вывих плеча, но это оказался перелом, и с тех пор, плюс ко всем бедам, у поэта плохо работала рука.

Зато психическое состояние Мандельштама после попытки самоубийства пошло на поправку:
– Упал и прозрел!
Так сказал он. Мандельштамы нашли комнату у добрых людей и даже пытались заниматься огородом. Надежда мечтала завести корову и научиться ее доить. Но денег на корову не было.

Надежда писала письмо за письмом в Москву, где рассказывала о плохом здоровье мужа и умоляла пересмотреть уголовное дело. Благодаря опять тому же Бухарину и письмам Анны Ахматовой, ссылку заменили на запрет проживания в 12 городах Советского Союза.

С тех пор в Москве и Ленинграде Надежда и Осип появлялись, как нелегалы. Они были счастливы оказаться на свободе, но… Надежду страшно тяготила атмосфера террора. Каждый день арестовывали кого-то из друзей и знакомых. Остальные жили в состоянии патологического страха.

Мандельштама перестали печатать в принципе, а переводы иностранной литературы он забросил – поскольку непрерывно сочинял стихи. Они наваливались на него тоннами, вызывая желание отмахнуться.

Надежда записывала и прятала их, боясь обыска. Прятала в основном в подушки, прямо в перья. Когда она разрезала очередную подушку, ей вспоминались еврейские погромы, которые она пережила в юности. Тогда в поисках драгоценностей, бандиты вспарывали подушки, и пух летел по всему поселку.

Самые опасные, с точки зрения цензуры, стихи Надежда просто выучивала наизусть. Средств к существанию у семьи не было. Надежда Мандельштам в воспоминаниях перечисляет фамилии друзей, у которых приходилось клянчить деньги на жизнь… В этом списке – весь свет советской литературы – Маршак, Паустовский, Каверин… Правда, жертвовали не все и не всегда.

Неожиданно, чете Мандельштамов на правительственном уровне выдают путевку в санаторий. Санаторий недалеко от Москвы, за окном – холодная сырая весна, но они решились хоть какое-то время пожить, не думая где взять деньги на еду.
– Я полагаю, санаторий – это ловушка! – говорила Надежда, и ехала туда, как на плаху.

Пока они отъедались и отсыпались в санатории, в Москве решалась судьба поэта.
Осип и Надежда встретились 1 мая, и через 19 лет им было суждено навсегда расстаться именно в этот день.
Накануне ареста мужа ей снились иконы, лики святых, написанные на грубых досках. Она знала, что иконы для нее – это плохой знак.

Из пересыльной тюрьмы Надежда получит только одно письмо. Обрадовавшись тому, что хотя бы узнала адрес, она шлет мужу посылку.

Посылка возвращается с пометкой – «в связи со смертью адресата».

Еще долго ходили слухи, что Мандельштам жив. Через пару лет иллюзии окончательно растаяли.
Оставшись вдовой, несмотря на свое полулегальное положение, Надежда закончила университет и даже получила работу преподавателя. При всей любви к погибшему поэту, Надежда жила с гражданским мужем, проклиная себя за неумение быть одной.

После смерти Сталина, она сразу же добилась посмертной реабилитации Осипа Мандельштама и все силы положила, чтобы его стихи снова стали печатать.

К семидесяти годам эта женщина стала легендой. Иосиф Бродский нашел ее в Пскове, не веря своему счастью познакомиться с самОй Надеждой Мандельштам.

Вспоминая о встречах с ней, в ее некрологе он скажет:
«Тень была так глубока, что можно было различить в ней только тление сигареты и два светящихся глаза. Она выглядела, как остаток большого огня, как тлеющий уголек, который обожжет, если дотронешься.»

И еще:
«В интеллигентных кругах, особенно в литературных, быть вдовой великого человека – это почти профессия в России…».

Завещание Надежды Мандельштам. 1966 год.
…я обращаюсь к Будущему, которое ещё за горами, и прошу его вступиться за погибшего лагерника и запретить государству прикасаться к его наследству, на какие бы законы оно ни ссылалось. Это невесомое имущество нужно охранить от посягательств государства, если по закону или вопреки закону оно его потребует. Я не хочу слышать о законах, которые государство создает или уничтожает, исполняет или нарушает, но всегда по точной букве закона и себе на потребу и пользу…

Свобода мысли, свобода искусства, свобода слова — это священные понятия, непререкаемые, как понятия добра и зла, как свобода веры и исповедания. Если поэт живет, как все, думает, страдает, веселится, разговаривает с людьми и чувствует, что его судьба неотделима от судьбы всех людей, — кто посмеет требовать, чтобы его стихи приносили «пользу государству»? Почему государство смеет объявлять себя наследником свободного человека? Какая ему в этом польза, кстати говоря? Тем более в тех случаях, когда память об этом человеке живёт в сердцах людей, а государство делает всё, чтобы её стереть…

И я ещё прошу не забывать, что убитый всегда сильнее убийцы, а простой человек выше того, кто хочет подчинить его себе. Такова моя воля, и я надеюсь, что Будущее, к которому я обращаюсь, уважит её хотя бы за то, что я отдала жизнь на хранение труда и памяти погибшего.

Роберт Тальсон

Share

Речь Михаила Моргулиса при вручении награды «Серебряное перо Руси»

В Греции мне выдали три награды, а  ещё одна, посланная из Москвы, задержалась. Евгений Евтушенко, который в то время находился в Переделкино сказал по скайпу, что, мол, вам Михаил, хорошо, вы находитесь возле духа Гомера, Сократа, Софокла, а я борюсь с бюрократическим духом равнодушия к литературе и к замечательным проектам в этой области. Я заметил, что борьба  у него вполне успешная, так-как Евгений Александрович выпускает семитомник Антологии «10 веков русской поэзии, и  уже  вышли четыре огромных тома, страниц по 800 каждый . Надо сказать, что труд это гигантский, и эти бесценные литературно-исторические книги будут внесены в учебные программы школ.

Я же позволю  себе привести  отрывок из моего выступления, во время церемонии моего награждения  – «Серебряное перо Руси»

«Друзья, коллеги, мне сказали, что тут собрались представители пяти народов.  Но как вы знаете, русская литература особая, она  наполнена  тревожным духом, отчаянием и смехом, словами любви и ненависти. Русская литература это сплав глубокой  боли и   буйной радости, слёз счастья и слёз раскаяния. А вообще, литература – это не только чтение, это познавание душевных качеств народа, его тайн, затаённых скрытых  особенностей и силы  духа.  Я всегда считал и считаю, что настоящая литература должна передавать настроение времени  и настроение сердца человека. Она не  должна просто отражать жизнь, как принято говорить, а создавать пульс времени, и запахи земли, и  передавать гул и биение часов нашего сумасшедшего века.  Равнодушная литература, это  когда человек не плачет, не переживает,  не протягивает руки к небу, не становится счастливым от своей любви. Это тогда не литература, а  бухгалтерские отчёты  о жизни. Если  в литературе  описывается примитивная сладкая любовь, это как переслащённый компот, выпил, а   жажда не проходит, и ещё хочешь пить и пить. И ещё, в большой литературе, зримо или незримо должно быть присутствие Бога, который оплодотворяет  жизнь вокруг нас и в нас. И ещё, если в литературе  описывается примитивная сладкая любовь, это как переслащённый компот, выпил, и ещё  жажда, и ещё хочешь пить и пить. А талантливо переданная истиная любовь, как старое вино, она забирается в сердце и в душу, она  заставляет дух рваться из тела наружу, она стонет как горлица и победно клекочет как орёл. Такая любовь вырывается из строчек и и становится ощутимым даром читателя и он сердцем понимает, для чего он жил. Поэтому, я думаю, что великая литература, это изобретение Бога, которое он передал людям. И принимаю ваши аплодисменты не как  аванс мне, а как благодарность Богу! И вспоминаю слова из Библии: «Главная награда нас ждёт на небесах!».

Михаил Моргулис

Share

В книге воспоминаний Михаила Моргулиса “Это был сон”.

Из готовящейся к печати книге воспоминаний  Михаила Моргулиса “Это был сон”. В этой книге о жизни Михаил рассказывает о встречах и молитвах с Михаилом Горбачёвым, Рональдом Рейганом, Евгением Евтушенко, Александром Солженицыным, Мстиславом Растроповичем, Александром Лукашенко, Владимиром Жириновским, Леонидом Кравчуком, Хилари Клинтон, матерью Терезой, актёрами С.Юрским, И.Кобзоном, И.Смоктуновским, Ю.Никулиным, Е. Петросяном и мн. интересными другими людьми. 
        “А теперь вспомнил чудеса. Как-то умер я ни с того ни с сего. Вот так, просто умер. Отвезли меня в больницу американскую, прекрасную, но и там не помогли. Не работали печень, почки, сердце. Искусственными машинами поддерживали во мне физическую жизнь.  Так продолжалось четыре дня. Наконец, врачи сказали Татьяне Николаевне, моей жене, мол, он умер. Для чего машинам работать? Надо отключить их  и достойно похоронить  вашего мужа. Татьяна попросила два часа на молитвенное размышление. Пошла в часовню при больнице и стала там обращаться к Господу.  И, как я понимаю, смысл молитвы был простой: верни его мне, Господи, или забери к Себе. И ждала она в молитве ответа. А в это время в мою палату проникли две  приезжие верующие женщины. Одна из них стала по-украински причитать: «Вот, Господи, я всю жизнь хотела его увидеть, наконец, приехала с Украины и вижу его мёртвым!»  И слеза её упала на мой глаз, правый. И я его открыл.  Обе женщины упали в обморок. Кто-то стал кричать. Прибежали медсёстры, позвали Татьяну Николаевну. Она мне говорит: «Если слышишь меня, моргни ресницами». Я и моргнул.
       Мне кажется, Господь ответил Татьяне с помощью этих верующих женщин.  Через десять дней гуляю по коридору больницы, навстречу идёт медсестра, напевает. Увидела меня и упала посреди песни. Оказалась медсестрой, что десять дней тому назад подписала акт о моей смерти.   Врачи говорили, что после чуда возвращения  я всё равно останусь на всю жизнь, как говорят, «овощем», в коляске, без соображения и без движения. Но Господь решил иначе. Видимо, тогда я ещё не всё для Него сделал на земле.
       А в эти четыре дня смерти я путешествовал по неизвестному мне месту. Коротко изложу, что   видел. Вначале лежу лицом вниз на  грунте, похожем на нашу землю, но это не земля. Рядом со мной глубокая колея от огромного колеса.  Как будто недавно здесь была авария. Справа от меня, в одном месте, грунт-земля колышется, как будто  снизу что-то сюда пробивается. Вижу далеко очертания какого-то города. И впереди стоят люди, лица которых я  рассмотреть не могу, но знаю, кто они. И все стоят в прозрачном свете. Но это не свет, не цвет, это живое, и в этом живом свете стоят люди – их много. Первый ряд – это мои друзья, родственники и знакомые, которые ушли с земли. Чувствую Виктора Платоновича Некрасова, отца Александра Меня, маму, отца, дядьёв ушедших чувствую, силуэты всех вижу, а лиц не видно – далеко. И хочется мне туда идти, очень хочется, но не могу сдвинуться с места, стараюсь и не могу.  В это время грунт там, где он колыхался, прорывается,  образуется воронка, меня поднимает вверх какая-то невероятная сила и бросает в воронку, а следующее, что  я вижу – палата и женщина, плачущая надо мной. Пришёл полностью в себя спустя десять дней, всё заработало,  уж теперь-то машины отключили, но от живого человека. Что это было, не знаю.  Мне напомнили, что в Новом Завете Библии Христос оживил Своего друга Лазаря, тоже на четвёртый день. Вот такое чудо случилось на моём веку.”
Share

Тоска по Моргулису

mixail-morgulis-i-ozeroКнига Михаила Моргулиса «Тоска по раю» вышла в издательстве «Христофор».

Великий генуэзец, некогда случайно открывший Америку, возник здесь, видимо, совсем не случайно.

Михаил Моргулис, родившись в Киеве, открыл Штаты в 1977 году. Но в отличие эмигрантов 3-й волны не стал эксплуатировать модную антисоветскую ноту. А построил в своей отдельно взятой семье христианский социализм. Тем более супруга – Татьяна Титова – дочь православного священника.

Во Флориде, в небольшой деревне North Port, у него приход, свой дом, собаки, дети.

Жить бы себе без забот. А он колесит по миру, бывшему советскому союзу, помогает больным и обездоленным, старается умирить вражду, помочь.

Два года тому назад его занесло на Майдан. На фоне сожженных автомобильных покрышек и разора он, протестант, молился о том, чтобы люди по разные стороны баррикад вспомнили, что они – православные, что человек человеку – не волк.

Но, увы, не помогло.

А еще на Донбассе у него несколько детских домов, которым он собирает деньги. Однажды, когда денег не хватало, он заложил свой дом…

Многие говорят, что он похож на отца Александра Меня. Мне он просто напоминает моего отца, земного и небесного. Весьма возможно, если бы Христос спустился на грешную землю, он был бы Моргулисом.

Я бы еще очень долго могу говорить о нем, как о человеке, но передо мной лежит «Тоска по раю». И надо сказать главное.    

Михаил Зиновьевич Моргулис — американский писатель, политолог, богослов, основатель концепции Духовная Дипломатия. Автор 9 книг, книга на английском языке «Возвращение на красную планету» в 1990 году была в списке бестселлеров в США. Основатель первого в мире издательства «Славик Госпел Пресс», выпускавшего на русском языке труды западных писателей и богословов. С 1982 года выпущены книги 116 авторов общим тиражом около 15 миллионов экземпляров. Основатель журнала «Литературный Курьер» и газеты «Литературное Зарубежье».

А еще надо сказать, что в основе творчества писателя и богослова – вечные идеалы  любви, прощения  и глубокого уважения к человеческой личности…

Нет, не то и не так. Михаил Моргулис – замечательный, очень тонкий, точный русско-американский писатель, вобравший в себя все лучшее из русской и американской прозы. Здесь, как в наваристом украинском борще есть и Бабель, и Керуак, возможно Бротиган, Хемингуэй, Чехов и т.д.:

Мы спешили, спешили, мы торопились, мы догоняли убежавшее время, хотя твердо знали, что догнать его невозможно. По крайней мере в этой жизни. Но весь мир находился в погоне за ним, поэтому и мы рвались вперед. Наш «додж» с мотором 225 лошадиных сил тихо ревел, и мы летели, обгоняя другие машины. Мы гнались за призраками, улетевшими из Чикаго во Флориду…

Рассказ «Я убил ее печальные глаза» я читал в самолете, когда летел из Чикаго во Флориду.   

Все неслучайно в этой книге, в жизни этого человека и писателя.

А еще предисловие к книге написал поэт Евгений Евтушенко: «У этой прекрасной истории есть одно редкое сейчас для книг качество – в неё можно влюбиться. Со мной случилось именно это!».

Евгений Александрович Евтушенко в июне прошлого года самолично пришел на презентацию, чтобы засвидетельствовать свое почтение автору. 

Тогда в книжном на Покровке в дождливый день прозвучала умиротворяющая музыка Моцарта. А из Украины специально для встречи со своим земляком приехал украинский меценат, общественный деятель и организатор службы волонтеров Тимофей Нагорный. Именно Тимофей Нагорный и Михаил Моргулис «спровоцировали» Евгения Евтушенко, чтобы он написал стихотворение «Медсестра из Макеевки».

На вечере были также и друзья Михаила Моргулиса: актер театра и кино, режиссер Олег Марусев, художественный руководитель Московского театра Мастерская Петра Фоменко Евгений Каменькович.

Хотя весь мир – его друзья: и Борис Немцов, и Олесь Бузина…

Олег Марусев, торопившийся на спектакль, в порыве чувств встал перед Моргулисом и Евтушенко на колени.

А я вот пишу рецензию, но все равно, что исповедаюсь перед ним.

Я всегда говорю с ним, а когда его нет, или он не отвечает на мои письма, то с его удивительной живой книгой. И всегда тоскую по его словам, как будто время заговариваю и прошу его: постой, не торопись!

Но тоска не проходит. И я вновь окунаюсь в его книгу…

Игорь Михайлов,

Журнал «Книжное обозрение»

Михаил Моргулис. Тоска по раю. Маленький роман о любви и 45 рассказов. –  издательство СПб. Христофор, Санкт-Петербург  2015. – 448 стр. ISBN 978-5-8445-0314-6

 

Share

«Серебряное перо Руси»

Михаил Моргулис получил «Серебряное перо Руси»

Премия будет вручена в Греции.

morgulis-mikhailИз столицы Греции Афин пришло  сообщение, о награждении  Михаила Моргулиса  почётной литературной премией “Серебряное перо Руси”, присуждаемой  членами жюри Международного конкурса “Национальная литературная премия 2016”. Наградами конкурса проводимого греческим Министерством культуры удостаиваются российские и греческие писатели, учёные получившие международное признание. Премия будет вручена в Греции.

В сообщении приводятся слова: “Присуждается знак “Серебряное Перо Руси” , сертификат соответствия №129, за высокую духовность в литературе, автору концепции Духовная Дипломатия – Михаилу Моргулису”

Михаил Моргулис, президент фонда “Духовная Дипломатия”, основанного им и Михаилом Горбачёвым в 1991 году. Автор 9 книг, в том числе” Сны моей жизни”, “Любовь и крест”, “Возвращение на Красную планету”, “Тоска по раю”.

Share