Джон Маверик. Маленькое волшебство

.
Друзья читатели! Хочу сообщить вам радостную новость: чудеса в этом мире продолжаются! Скоро Рождество, Новый год. Вы увидите, что и в вашей жизни произойдёт чудо. 24 декабря в часовне “Место для Бога” мы совершим молитву при рождественских свечах о всех вас  –  читателях нашего сайта. В нашей часовне происходят различные чудеса, в том числе, исцеления от болезней, соединение людей, возвращение любви, рождение детей, возникновение новых отношений между родителями и взрослыми детьми.  В 12 часов ночи мы совершим эту молитву во имя нашего единого и вечного Бога и Его единородного  Сына Иисуса Христа!
Будьте в молитве с нами!
 
С любовью-
Михаил Моргулис
mikhail@morgulis.us


Джон Маверик. Маленькое волшебство

Джон Маверик. Маленькое волшебствоХолода той зимой стояли страшные. Воробьи мёрзли на деревьях и сбивались то там, то здесь в тёплые кучки, грели друг друга. Снегу навалило – по самые подвальные окошки. Иногда чуть-чуть оттаивало, и тогда карнизы обрастали длинными сосульками, которые так и норовили отломиться и сорваться вниз, кому-нибудь на голову, так что по улицам становилось небезопасно ходить.
Накануне второго адвента меня после трёх безуспешных химиотерапий выписали домой, умирать… Вернее, попрощаться со всем, что дорого, перед тем, как окончательно заберут в хоспис.
«А может быть, удастся обойтись без этого, – думал я с надеждой. – Дай Бог, всё закончится быстро». Моя прабабка по материнской линии умерла от рака желудка в девяносто два года, легко, почти не страдая. Меня боль мучила, но не сильно: зудела внутри, царапалась и грызла, точно маленький зверёк, отдаваясь в плечо и почему-то в левое колено. Иногда я, чтобы отвлечься, представлял себе, что несу за пазухой хомячка, который проел клетку и пытается выбраться на волю, вот только не знает, куда.
Так что чувствовал я себя не так уж плохо – лучше, чем можно было ожидать – и решил провести своё последнее Рождество вдали от праздничной городской сутолоки, от сочувственных ахов и вздохов, от четырёх родных стен, пропитавшихся насквозь тягучей энергетикой болезни. Я снял полдомика в деревне под Регенсбургом на берегу незамерзающей реки Зульц. Хозяйке – симпатичной пожилой фрау в традиционном баварском переднике и с чёрной накладной косой – объяснил своё состояние, чтобы не устроить ненароком неприятного сюрприза перед праздниками. Каждое утро она ставила перед моей дверью кувшин с ледяной водой, и весь день я пил её маленькими глотками, заглушая мутную слабость и тошноту. Постепенно эта живая вода проникала в мою испорченную химией кровь, вместе с запахами гари – многие дома на нашей улице топились углём – и свежего хлеба, светом разноцветных фонариков и звучным плеском реки. Если не исцелила, то, по крайней мере, придала сил. Я даже перестал хромать. Гулял по два-три часа в день, невзирая на мороз, по небольшому – в пять ларьков – рождественскому рынку на главной площади и вдоль набережной, разглядывая украшенные еловыми ветками и вороватыми Санта Николаусами дома, палисадники с обледенелыми садовыми гномами да неперелётных уток, безвольно дрейфующих вниз по течению.
Набережную никто не чистил от снега. Только в самой середине улицы одинокие пешеходы протоптали тропинку, такую тонкую, что идти по ней приходилось, точно циркачу по канату – ставя ноги одну перед другой. Помню скрип подошв по новенькой свежеутрамбованной белизне, струйки дыма над крышами – серые на фоне ночного неба – и огромные серебряные звёзды в чёрных волнах Зульца. Я забрёл непривычно далеко от дома и, кажется, заблудился. А может, и нет – если брести всё время вдоль берега, река выведет, но я не знал, в какую сторону двигаться, да и не хотел знать. Хомячок за пазухой присмирел – озяб, должно быть – и сидел тихо-тихо. Окрестный пейзаж казался неумелым наброском, выполненным в чёрно-белых тонах. Тёмные и зернистые, как мука грубого помола, стены. Лохматая ёлка. Сухие метёлочки травы, торчащие из сугроба. Пустая банка из-под пива на снегу. Кривой фонарный столб. Остатки низенького деревянного забора, полукольцом опоясавшего ёлку. Здесь не витало в воздухе предвкушение Рождества. Ни капли цвета, ни искорки оживления. Это явно был небогатый район.
– Уныло, да?
Раздавшийся сзади хрипловатый мужской голос заставил меня вздрогнуть. Я резко обернулся – худой парень в натянутой на уши вязаной шапке – почти такой же, как у меня – и с большим рюкзаком за плечами переминался с ноги на ногу под негорящим фонарём. В тускло-молочном ночном свете черты его лица казались заострёнными, а кожа – неестественно бледной, словно обмороженной. Я как будто взглянул на себя в зеркало, но ощущение странного сходства исчезло почти сразу же.
– Такие места обходит стороной Санта Николаус, правда? – усмехнулся парень. – Но ничего, сейчас мы это исправим.
Он зубами стянул перчатку, прищёлкнул пальцами – легонько, как дрессировщик на арене – и тут же на ёлке дрожащими язычками пламени вспыхнули золотые огоньки. Дробясь и отражаясь в снегу, они окутали дерево мягким праздничным сиянием.– Как вы это сделали? – спросил я, поражённый.
– Спросите лучше, почему, – улыбнулся он в ответ и протянул мне ладонь, как будто не для рукопожатия, а точно собирался кормить с руки птицу. – Кевин.
– Александр, – представился я. – Алекс. Так почему?
– Потому что кто-то в этом старом, плохо оштукатуренном доме, в самом бедном квартале города, ждёт чуда.
– Ребёнок?
Он кивнул и сбросил с плеча рюкзак. Извлёк оттуда разноцветный пряничный домик, осыпанный сахарной пудрой и с марципановыми фигурками Гензеля и Гретель на крыльце, и осторожно поставил под ёлкой на снег.
– Теплеет, вроде. Не размок бы, – заметил обеспокоенно.
– Да какое «теплеет»? – чуть не расхохотался я, но сдержался, боясь растревожить уснувшую боль. – Если будем здесь стоять, скоро превратимся в ледяные скульптуры. Вы из какого благотворительного фонда?
– Ни из какого, – усмехнулся Кевин. – Я сам по себе. Но вы правы – холодно. Предлагаю пойти в «Танненбаум», тут, за углом. Обслуживание так себе, но кофе подают горячий, и можно посидеть, поговорить.
Кафе «Танненбаум» напоминало аквариум, до краёв заполненный мутной янтарной водой. В нём – в ярко-жёлтом свете и табачном дыму – уже плескалось несколько рыбок, и я смутился, внезапно застеснявшись своего болезненного вида. Напрасно: никто из гостей за соседними столиками не обратил на меня внимания. Все уставились на Кевина. Как-то странно смотрели, почтительно и испуганно, словно на воскресшего из мёртвых.
– Вас здесь знают, – предположил я.
Почему-то мне даже не пришло на ум, что мой новый знакомый может оказаться местным. У него был вид человека, находящегося в пути, и не только из-за рюкзака.
– Я бывал тут пару раз, – ответил он уклончиво.
Мы заказали по чашке кофе – сладкого и такого густого, что на нём хоть сразу можно было гадать. Так я и делал – сидел и разглядывал коричневые витые узоры. Откуда-то со стороны кухни доносился бой часов. «Кукушка, кукушка, сколько дней я проживу после Рождества?» Одиннадцать. Добрая фрау, наверное, думает, что квартиранту стало плохо на улице и его, то есть меня, забрали в больницу.
– Детство, – заговорил Кевин, – заканчивается тогда, когда в жизни перестаёт случаться маленькое волшебство. Когда за выпавший молочный зуб фея больше не платит конфеткой, когда пасхальный заяц не рассовывает по углам шоколадные яйца, когда пуст остаётся рождественский сапожок. Понимаете, я рано потерял мать, и это было страшное несчастье. Но по-настоящему я осознал потерю два месяца спустя – когда в дом пришло Рождество, без ёлки, без подарков. Не вошло, а постояло в дверях и повернулось к нам спиной. Отцу было не до праздника – он сам чуть не слёг от горя. В такие моменты осознаёшь, что стал взрослым в худшем смысле этого слова – человеком, которого никто не любит.
Я хотел возразить, но Кевин, улыбнувшись, приложил палец к губам.
– Шшш… Вы правы. Взрослых любят тоже. Но разве человек, купаясь в любви, не ощущает себя ребёнком? Так вот, – продолжал он, – мне тогда только-только исполнилось семнадцать лет. Нормальный возраст для взросления. Так что, хоть и приходилось трудно, на судьбу я не жаловался. Но семи–девятилетние? Детство которых оборвалось внезапно и так чудовищно рано… а то и вовсе его не было? Повзрослевшие едва ли не в младенчестве, в детских домах, в семьях асоциалов, наркоманов или алкоголиков? Неродные дети, которых демонстративно притесняют. Жил у нас по соседству такой мальчишка. Его воспитывал дядя, кажется, или другой какой-то родственник. Малыш спал в холодном подвальном помещении, в комнатке с одним решетчатым окном и бетонным полом. Как-то подобрал на улице бездомного котёнка и кормил у себя в подвале. Дрессировал, помню, возле нашей калитки, учил прыгать через палочку. А потом дядя – или кто он ему был – спьяну котёнка задушил и даже похоронить не позволил. Мальчишка смастерил из веток самодельный крестик, так и тот дядя разломал.
– И что теперь с этим ребёнком? – спросил я. Почему-то мне сделалось неловко, как будто мой собеседник только что поведал нечто постыдное о себе.
Кевин пожал плечами.
– Вырос. Каким вырос – это другой вопрос. Но мне не выросших жалко – большие сами за себя в ответе, – а маленьких, беззащитных. Cкольких из них бьют дома, запирают, морят голодом, шантажируют так или эдак. «Вот сдохну, тогда узнаешь, каково быть сиротой» – самая лёгкая форма шантажа, а как она калечит. Моральное насилие бывает иногда хуже физического, но если во втором случае может вмешаться полиция, то в первом – ничего сделать нельзя. Мать или отец всегда правы. Я одно время работал в социальном ведомстве и знаю, как трудно защитить ребёнка от его родных. Самое тяжёлое – знать, что кто-то нуждается в твоей помощи и хотеть помочь, но не иметь права вмешаться… Я столько всего видел, – добавил Кевин по-детски беспомощно, и – от воспоминаний об увиденном – глаза его потемнели, а выражение лица стало жёстким.
– Что-то подобное чувствуют врачи, – сказал я, думая о своём.
Кофейная гуща, вязко переливаясь, пророчила мне долгую и безоблачную жизнь. Захотелось встать и хватить чашкой об пол.
– Да? – встрепенулся Кевин. – Вероятно. Меня никогда не интересовала медицина. Даже отвращение к ней испытывал инстинктивное. Так вот… эти истории так переполнили моё сердце, что стали выплёскиваться наружу, как кипяток из чайника. И тогда – помню, это был канун Пасхи – я накупил всяких сладостей и пошёл по домам своих подопечных. Примерно сорок адресов. Нет, не передавал из рук в руки. Ставил возле дверей или прятал в саду, но так, чтобы можно было легко найти. Это должно быть волшебством – вы не забыли? А после бродил по улицам и везде – наудачу – оставлял гостинцы. Особенно там, где видел у подъездов качели, горки, песочницы или где сушилось детское бельё на верёвках. В ту ночь я для всего города сыграл роль пасхального зайца.
Я зажмурился и представил себе Кевина, с таким же большим рюкзаком, как сегодня, только по-весеннему легко одетого. Представил, как он крадётся по мокрому от лунного блеска тротуару среди юной зелени. Забирается в чужие сады, но не для того, чтобы что-то украсть, а наоборот – отдать другим немного душевного тепла.
– Наверное, удивительное чувство…
– Да, похоже на наркотик, – признался Кевин. – Вызывает эйфорию и облегчает боль.
Он вздохнул и посмотрел на меня искоса, чуть наклонив голову. Я украдкой обвёл взглядом столики, и увидел, что люди вокруг также склонили головы, прислушиваясь к его словам.
– И я подсел на него по-настоящему. Сначала два раза в год, на Пасху и на Рождество, покупал и разносил подарки. Тем, кто – как я знал – беден. Тем, кто нелюбим. Собственно, это не одно и то же. Бедность не исключает любви, как и наоборот. Потом стал делать это чаще – каждый раз, когда оставались от зарплаты деньги. Обходил с рюкзаком за спиной не только наш город, но и соседние. Блуждал по деревням и сёлам… всё дольше и дольше, и подарки в рюкзаке не кончались. Время как будто растянулось или, наоборот, сжалось, обратилось в сплошную череду праздников. Каждый новый день стал поводом подарить кому-то радость. А ещё в пальцах появилась некая сила, какое-то странное умение…
Он поднял над головой правую руку и опять, как тогда у елки, легонько, точно циркач, прищелкнул. В ту же секунду с лепного карниза, с тяжелой латунной люстры, с лопастей вентилятора, громадной стрекозой застывшего под потолком, хлынул прохладный ёлочный дождь.
В кафе сделалось так тихо, что слышно было гудение водопроводного крана на кухне и обиженное квохтание батарей. Кевин победно улыбнулся.
– Маленькое волшебство. Не настоящее чудо, а так, ерунда: здание украсить, лампочки зажечь. Или вот еще…
Он быстро провел рукой у меня над ухом, и в ладони его очутился лакричный леденец в прозрачной целлулоидной обёртке.
– Простите, – сказал извиняющимся тоном, – для вас получилось незамысловато. Наверное, потому, что вы уже не ребёнок. Но всё равно попробуйте, поднимает настроение.
Я насторожённо взял конфету и опустил в карман. Раньше мне нравился вкус лакрицы, но в последние недели болезни при одной мысли о нём горло сдавливал рвотный спазм.
– Ладно, Алекс, рад был познакомиться. Удачи вам, – и последней традиционно-прощальной фразой как по живому полоснул. – Будьте здоровы.
Я не успел ответить, только моргнул оторопело, а Кевин уже вышел из кафе и растаял в тёмных изгибах улиц за пять минут до того, как пробило полночь.
Наутро я рассказал хозяйке домика о странной встрече. Добрая женщина без удивления выслушала историю Кевина, но разволновалась, когда я упомянул подаренную им конфету.
– Съешьте её. Обязательно съешьте! У нас в прошлом году девочка выздоровела от лейкемии после его угощения.
Я кинулся искать леденец по карманам, но тот, как назло, провалился в подкладку. В конце концов, распоров материю, мы с хозяйкой извлекли подарок Кевина, уже без обёртки, запачканный налипшими на него пушинками синтепона.
Я ожидал, что от лакрицы меня вывернет наизнанку, но ничего плохого не произошло. Никакого вкуса, только приятное послевкусие – как будто проглотил пахнущий весенним лугом сгусток тумана.
Это случилось десять лет назад, и до сих пор я жив-здоров. Уснувшая в тот вечер боль так и не проснулась больше, и весь организм постепенно отдохнул от химии, восстановился. Я думаю, ошиблись тогда врачи с диагнозом, не от того меня лечили. А может, маленькое волшебство помогло.

Share

ПЕРЕЧИТЫВАЯ ИГОРЯ МИХАЙЛОВА

.
                                                                                Михаил Моргулис
 

Если  бы случилась сейчас какая-нибудь литературная революция, и на баррикадах кричали бы  «Долой помпезность, серостьи литературное враньё!», я бы точно подумал, что это сторонники писателя Игоря Михайлова. Потому что его писательство отличает  невероятная точность изображения
человека, явления, ситуации, времени и страны. Прочитывая его-струпья постоянно вспоминаю стихи Осипа Мандельштама:

.

      Художник нам изобразил 
      Глубокий обморок сирени 
      И красок звучные ступени 
      На холст, как струпья, положил.

.

 Игорь Михайлов может изобразить целый народ на трёх страницах своего рассказа. Он так рисует провинциальную Россию, что в результате и у читателя, а не только у писателя, начинается бредовый смех сквозь слёзы. Он изобразит  лицо человека, и вы уверены, что эту личность видели много раз, и надрывались от смеха,  или плакали, отвернувшись от людей.

Я уже писал, что Игорь Михайлов,  это какое-то современное русское сочетание Гоголя с Чеховым. Будто под ручку идут по России Николай Васильевич с Антоном Павловичем, а рядом с ними умостился глазастый умница Михайлов. Писатели прошлого говорят, подмечают, но, как понимаете, сейчас  писать не могут. И за них пишет  сегодня Игорь Михайлов, которого многие мэтры, полумэтры, и литературные сантиметры стараются не видеть, одни из-за равнодушия к чужим талантам, а другие из-за неопрятной зависти.

Подождите, а где больше всего могут одновременно всеми фибрами  любить и ненавидеть? Угадали, в России. А Михайлов – это неискривлённое отражение России. У страны, как у птицы есть два крыла, они и несут страну, то низко над землёй, то поднимают до верхнего краешка неба. Вот у России одно крыло, это уж точно, духовное. Потому, когда она складывает крылья и  камнем летит к земле, в последний момент духовное крыло оживает, за ним второе крыло, и опять  возвращаются в полёт в глубину неба, ближе к Богу. И Игорь Михайлов летит вместе с Россией.

Игорь-МихайловЕго  строчки хочется перечитывать, раскусывать  мякоть спелого литературного плода, так  чтобы брызгало и доставляло удовольствие, и это  счастливое состояние ничто не заменит, ни водка с коньяком, ни деньги, ни слава. Это великое эстетическое удовольствие, которое осветляет душу читающего человека. Могу и так сказать: Михайлов  наполняет свои эссе и рассказы благородным духом, собранным из  аристократизма имонашества.

Когда читаю его строчки, по-человечески горжусь им и радуюсь, что Господь  слепил такого писателя на земле российской. Вот немного времени пройдёт, и заохают, заахают, мол, как же так, своего то и не заметили.

Ну вот, поэтому, пора  начинать замечать сейчас и быть благодарным, сейчас.

bridgeusa@aol.com

http://www.mk.ru/culture/2014/08/20/krasok-zvuchnye-stupeni.html

 
.
Share

Над пропастью в душе

 

НАД ПРОПАСТЬЮ В ДУШЕ

Михаил Моргулис
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко
Когда я разговариваю с Евтушенко, то некий холодок проникает в душу. Разговор с ним всегда напоминает слова, произносимые на краю пропасти, перед глазами великой тайны. Когда-то, по чьей-то прихоти, остался жить в нём мальчик с гениальным слухом, одинаково хорошо слышащий плеск рек земли и журчанье небесных ручьёв. Мальчику всю жизнь хочется быть первым среди таких же как он, а перед милой девчонкой покуражиться, пройти гоголем, ему хочется сказать, но не скажет, что ради любви, он и сердце своё отдаст, и не заплачет. Этот мальчик, наученный мерзостям жизни, но оставшийся навсегда наивным, добрым и куражливым, живёт в Евгении Евтушенко. Живёт, и безмолвно стонет от незаслуженных обид, рождённых завистью, от наглости чиновничьей красномордной породы, от равнодушия большинства в нашем мире, от одиночества, которое не может победить ни дружба, ни любовь. Но во все времена советской идеологии и сейчас — мальчик знал и знает, что на опушке его души сидит на пеньке Господь и смотрит на кувыркающиеся дни этого необыкновенного, нетипичного, гениально просто живущего и просто мыслящего, натянутого как стрела, человека.
.
Я всегда жду от него открытия тайн жизни, и он их рождает или оживляет, потому что гуляет на краю пропасти, куда постоянно заглядывает, и потому видит некоторые из них. Тайны от него исходят в стихах, хороводом, они то хохочущие, ждущие ласк девчонки, то строгие монашки с поджатыми губами и благородными лбами. Тайны Бытия идут из его простреленной любовью души, они то шепчут жаркими голосами молодости, то тихо хрипят бесцветными словами известных коммунистов, они то взъерошивают древнее время и делают его юным, или словами ребёнка изрекают истины, от которых начинаешь чувствовать холод вечности.
Но иногда ты с ним, вспоминая Киплинга, вступаешь в реку Жизни. И идёшь рядом по тайным мутным водам, впитывая и постигая от ленивых струй великую и мелкую суть реки Жизни, её гигантские и карликовые интриги, её ядовитые укусы зависти и паучьи гнёзда злости. А потом в руках оказывается сеть, и ты ловишь ею не золотую рыбку, а незнакомые, сожжённые в огне страданий человеческие сердца.
Евтушенко не притворяется. Я о людях высказался так: «В каждом из нас живут несколько человек. В примитивных людях, два- три. В продвинутых – семь-десять. В редких гениях — много, до тридцати. Эти люди, живущие в нас, выходят когда их вызывают на сцену жизни, и говорят, и играют, и смеются, и плачут, произносят правду и лгут, грешат и каются. Но главным среди всех живущих в нас человеков остаётся тот, изначальный, затаившийся, самый лучший.»
.Самый главный человек в Евтушенко — это Евтушенко, но когда надо, выходят тщательно подобранные отборные близнецы изначального евтушенковского Я. Потому что один человек, даже самый великий, во время евтушенковского бреющего полёта над землёй такой нагрузки не выдержит. Ему помогают рождённые в нём другие люди, не изначальные, а наученные.
А стихи Евтушенко, в большинстве своём крылатые, расправляют крылья над землёй, потом складывают их, и летят вниз: то ястребом на змей жизни, то белой птахой, разбивающейся о землю во имя любви. Стихи его запоминает не только разум, а фибры души, гениальные строчки прилепляются к сердцу навсегда:

Со мною вот что происходит:
ко мне мой старый друг не ходит,
а ходят в мелкой суете
разнообразные не те…

Ты спрашивала шёпотом:
“А что потом? А что потом?”
Постель была расстелена,
и ты была растеряна…

Дай Бог, чтобы твоя страна
тебя не пнула сапожищем.
Дай Бог, чтобы твоя жена
тебя любила даже нищим.

Перелюбленность опасна.
Недолюбленность прекрасна.
А залюбленность страшна.

Шар земной – усталый человек,
И по обе стороны скорбя,
ты, Господь, один у нас на всех,
лишь зовём по-разному Тебя.

Кто же я? Где такая волшебная щёлка,
сквозь которую мог бы в себя заглянуть человек,
похожий на Евтушенко, и понять,
где он сам, ну, а где – кто-нибудь…

.


Евгений Евтушенко и Михаил Моргулис. Норд Порт
Евгений Евтушенко и Михаил Моргулис. Норд Порт
Вдруг подумал, что отношение Иосифа Бродского к нему всё же воздвиглось на зависти. Ну да ладно, не будем принимать всерьёз созданные фантазёром Довлатовым слова Бродского: «Если Евтушенко против колхозов, то я — за », скорее всего они не говорились. Но Довлатов понимал, что сказаться такое могло, и потому выдумал так, чтобы слова звучали правдиво.
Но истинная зависть Иосифа Бродского таилась в другом. И вот что в ней особо болело: Несправедливость! Стихи Евтушенко читают миллионы, а меня, десятки, ну, сотни. Меня, ниспровергателя советских идолов, не повторяют так, как повторяют его. Его стихи слушают — и плачут, а мои тоже слушают, но не так хорошо, да и мало людей.
Несправедливая эта была зависть, не он написал «Бабий Яр», не он падал в расстрельные ямы вместе с людьми, не он стихами, как светом, освещал и освящал жизнь миллионов, не он, а Евтушенко любовью и прощением навсегда попадал в души буквально всех земных человеков. И очень-очень главное: Бродский боялся признать, что Евтушенко не советский поэт, а просто великий поэт. А раздражающие мысли у лауреата, повторю, простейшие: Евтушенко читают, повторяют и слушают миллионы. А меня?!
Недаром известны слова Иосифа Бродского, которые не выдумаешь, и о которых вспоминает литературовед, принципиальная Наталья Кравченко.
«Да, поэты разные, каждый по-своему талантлив и замечателен, но если говорить о человеческих поступках, то вот факты: Евтушенко всегда шёл к людям с открытой душой, он сделал много добра в жизни, многим помог напечататься, того же Бродского опубликовал в своей антологии “Строфы века”, помог вызволить его из ссылки, устроить в американский колледж, а Бродский отвечал чёрной неблагодарностью и всю жизнь завидовал его успеху в Союзе. Не Евтушенко завидовал, а Бродский! Когда Бродский издавал первую книжку и его спросили, какой тираж он хотел бы отпечатать, ответил: “А какой тираж у Евтушенко?”»
Вот и вся разгадка, это вам не мышьяк, выдуманный для Сальери и Моцарта.
Часто повторяю: зависть рождает ненависть, ненависть – это неугасимый пожар; ненависть, рождённая в огне, может родить желание — уничтожить. Да, это, к сожалению так: так было, и так есть. Ещё со времён неандертальцев.
И вот он, последний из могикан, скачет по прерии жизни: Одинокий всадник на одиноком Пегасе. Они вместе создают строки, рождённые из кровавой пены коня и крови человеческой, из одиночества Всадника и одиночества Коня. Они останавливаются возле крошечных озерцов воды, и снова летят дальше. В их строках свобода ветра, и чёрное небо перед дождём, раскалённое солнце, расплавленный лунный свет, заливающий мир, одинокая, как они, бурая земля с такими же одинокими цветами, тлеющие рассветы и окровавленные закаты, клубящаяся пыль подлости и серости. В их строчках, как перекати-поле, гуляет клоунская дурашливость. Они громко смеются, и на гриву коня падают слёзы всадника, а слёзы коня ветер разносит по прерии. Они скачут вместе, и хрип Коня и Поэта сливаются, и становятся одним одиноким и страшным голосом всех прерий и пустынь человеческих. Прерия никогда не заканчивается, они знают это, но спешат до крови на удилах Коня и крови на губах Всадника, они в диком галопе летят туда, где вдалеке их ожидает другой Всадник на Бледном коне — всадник, который ждёт всех скачущих по прерии.
И ещё: в строфах Евтушенко присутствует то, что очень важно для человека: стаи запахов жизни, невиданные стаи, они кружат над нами: запахи ягод, лошадиного пота, нежной зелени, молочные запахи жизни и пороховые запахи смерти, запахи сгоревшей любви и сбывшейся, запахи праздников и потерь, трагические запахи одиночества, буйно цветущие запахи человеческой неблагодарности, белые запахи великой нежности и источенные чужой местью запахи обид. И сиреневые запахи прощения. Почему сиреневые — не знаю.
Михаил Моргулис, Татьяна Титова, Евгений Евтушенко, Мария Новикова. Норд Порт
Михаил Моргулис, Татьяна Титова, Евгений Евтушенко, Мария Новикова. Норд Порт

 

Михаил Моргулис, Татьяна Титова, Евгений Евтушенко, Мария Новинова. Норд Порт
И ещё. В искусстве очень важно настроение. Оно не может выдуматься в стихах или музыке, или в книге, оно — есть или его нет. У Евтушенко мальчик и им рождённые близнецы говорят так, что слова часто перетекают в музыку, и в ней всё, все перипетии человеческой жизни, все импровизации и гаммы наших душ, всё то, что так хрупко и невероятно трудно передать словами. Стихам Евтушенко, чуткого интерпретатора небес, изумительно помогает настроение. А настроение, как мы уже понимаем, души черпают в небесах.
Не знаю, как это назвать иначе, есть в Евтушенко и гениальное безумие. Он слушает вас, но видит возникающий перед ним мир. Там много всего, перечисленного мной: мальчик, река Жизни, близнецы мальчика, расправляющая гигантские крылья птица стихов, в безумном галопе скачущий конь, но главное — сидящий на пенёчке, на опушке души, Господь, устало повторяющий людям: «Истинно, истинно говорю вам…». И поэт смотрит на Него, рассказывает о своих и чужих грехах, а Господь, по милости Своей, их прощает. И, возможно, говорит: «Ты отмолил их словами о любви и обо Мне. Надеюсь, много из сказанного тобой было во имя Меня».
Share

Ветхий человек

Из книги «Наблюдения Михаила Моргулиса».

Прости меня, Господи! Но если собрать вместе дураков из всех народов – какое бы гигантское всемирное шествие получилось, были бы запружены все дороги земли, сколько глупостей сказали бы друг другу и какой бы уверенный дурацкий смех раздавался.

___________________________
Бунтует в нас ветхий человек. Ох, как бунтует. Налили мы новое Иисусово вино в старые меха наши, вот оно бродит там, прокисает в старой коже, меха протекают, трещат меха-бурдюки от наших амбиций, от нашей злости, от нашей неправды. И скисает новое вино, становится кислым, горьким, нет в нём уже Иисусовой радости, света, чистоты, сладости. И превращаемся мы из давидов-пастушков в злых, свирепых голиафов. И раскаявшиеся в нас закхеи забирают обратно розданные ими деньги бедным, и в нас, исцелённые прокажённые опять покрываются коростой, и Пётр в нас не говорит Христу: «Ты Господь, Сын Бога живого», а бормочет: « я Его не знал…».
Вот так мы предали Христа и продолжаем предавать Его сегодня.
( По Библейским событиям , Евангелие от Матфея 9 глава, 17 стих и др.)

 

Михаил Моргулис
Брошюра Моргулиса
Share

МАЛЕНЬКАЯ МИКИ ИЗ ВЬЕТНАМА

В МОСКВЕ ОСЕНЬЮ ВЫХОДЯТ ДВЕ КНИГИ МИХАИЛА МОРГУЛИСА: «ТОСКА ПО РАЮ» И «ЭТО БЫЛ СОН». ПРЕДЛАГАЕМ ЕЩЁ ОДИН ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ «ЭТО БЫЛ СОН»

 .

МАЛЕНЬКАЯ МИКИ ИЗ ВЬЕТНАМА

Mikhail Morgulis
Mikhail Morgulis

.
Я время от времени подумываю: Что для меня важнее – совершить поступок, чтобы об этом узнали миллионы людей или сделать тихое дело, чтоб об этом по секрету знал бы один Бог. Мне часто казалось, великий Бог простит мои человеческие слабости, Он даст мне возможность покрасоваться среди людей. Он простит, не такое прощал, шесть миллионов евреев сожгли, и Он простил, что ж он меня маленького не простит. Но не становился я очень известным, и тогда Он однажды предоставил мне совершить дело, о котором знали только Он, я, и ещё одна малюсенькая женщина.

Кажется я уже рассказывал, что в Чикаго мы жили в респектабельном белом пригороде Уитоне, где находился Центр известного проповедника Билли Грема и один из самых значительных библейских университетов в Америке – Уитон Байбел колледж. В последнее время сюда приехало несколько десятков семей из Вьетнама. Возвращаюсь я как-то с работы, песенку Синатры напеваю,
смотрю на одной уличке крохотный вьетнамский магазинчик открылся. Захожу туда, какая-то странная капуста, редька другой формы, консервы из незнакомой рыбы, покупателя ни одного, а в углу плачет, ну совсем малюсенькая вьетнамка. Я тоже небольшого роста, но рядом с ней казался гигантом. Стал расспрашивать, что случилось, да почему слёзы. Понимаем друг друга отвратительно. Ну-с, выяснили. Она на утлой лодчонке, с 4 детьми переплыла океан, в Америку. Мужа убили коммунисты. И вот решила открыть магазинчик, все деньги собрала, где могла. А сегодня пожарный инспектор приходит, говорит надо пожарный выход для покупателей исправить, а это ещё три тысячи. – Вот и плачу, потому что Бог надо мной не сжалился , от смерти спас, а сейчас оставил. Я то не очень экзальтированный верующий, но тут выделываю вот такую вещь.

Говорю ей: – У меня есть запрятанные 600 долларов, жена не знает, никто не знает, кроме Бога. Я дам тебе наличными 600 долларов и научу, как найти остальные деньги. Пойди к своим вьетнамцам, скажи, что пришёл сумасшедший русский, дал свои последние 600 долларов, чтобы ты сохранила магазин. Расписку не взял , контракт не заключал, дал и ушёл. И трезвым был. Так она и сделала и деньги ей вьетнамцы собрали. Потом она купила кафе, хотела кормить меня бесплатно. Я строил из себя редкого честнягу и платил. А у потом она стала владелицей великолепного респектабельного ресторана. Весь бомонд приезжал к ней на обеды, где были черепаховые супы, нежные спрингролы, и изумительные креветки. Мики стала помогать детским домам во Вьетнаме. Такая же маленькая она наклонялась надо мной и шептала: «Сегодня не плати…». Я гордо шептал в ответ: «Не волнуйся, ты уплатила детям. А за меня заплатил Бог». После этого мы поплачем вдвоём и разойдёмся. Вот я и пришёл тогда к выводу, что лучше, когда обо мне знает Бог, а не люди… Я теперь думаю, это важнее.

.
Михаил Моргулис
WWW.MORGULIS.TV

 

Share

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ МИХАИЛА МОРГУЛИСА «ТОСКА ПО РАЮ».

 

 Вы читаете первыми! Отрывок из книги Михаила Моргулиса “Тоска по раю”, из главы “Встреча с дьяволом”. Критик К.Андреев назвал книгу Михаила Моргулиса “ответом нашему поколению”.

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ МИХАИЛА МОРГУЛИСА          «ТОСКА ПО РАЮ».

(ВСТРЕЧА С ДЬЯВОЛОМ)

(Этот писатель  дал ответ целому поколению!).

Критик Константин Андреев, Москва)

ТОСКА_ОБЛОЖ КА_НОВАЯМы вышли на тропинку, что вилась рядом с горной дорогой. Вдруг подул ветер, и сильно пахнуло серой. Голова закружилась, я с силой сжал руку Пони.

Раздался звонкий заразительный смех. Это был счастливый смех. И мягкий, нежный голос произнёс:

– Милое моё дурачьё… Думаете, вы вырвались из рабства ада на свободу?! На самом деле? Безумные романтики…

Немного помолчав, голос волнующе прошептал:

– На самом же деле из свободного царства князя тьмы вы снова угодили в земные  лживые джунгли добра. Простофили милые, вы думаете, что земля – это травка, реки и поля. Глупцы! Земля – место для жертвоприношений. И, знаете, кого приносят в жертву? Людей. И, знаете, кому? Богу. Теперь вы снова станете несчастными червяками-людьми. Вы будете, обязательно будете грешить, и всё равно вернётесь ко мне.

Иисус? Да, это всё правда, но попадёте вы опять ко мне.

Голос  полминуты выводил рулады на незнакомом языке, звуки лились, как будто тревожно рокочущий ручей летел с горы в бездну. И снова счастливо заговорил:

Тоска по раю– Милое моё дурачьё. И чего вы добились? Ну, остались вы здесь, на земле Адама и Евы. И снова стали смертными! Поменяли жизнь со мной на призрачную не сбывающую надежду.  Но всё же ради справедливости я хочу вспомнить и превознести великое деяние Адама и Евы. Они ведь не знали, что Бог в Эдемском саду допустил испытать мне их верность. И они поверили мне.  После того, как я уговорил их уйти от Бога, они создали на земле смесь рая и ада. И вот, вы вернулись в эту жуткую мешанину, давайте будем называть это Раад. Здесь есть любовь и ненависть, правда и ложь, добро и зло, здесь  Он и я.  А  Ева и Адам мои приёмные дети. И никому не позволено забывать об их подвиге.  Но, конечно, вам, как и многим, хочется унизить их великое деяние, людей, ушедших из рая…  Настоящих революционеров, а не лицемеров! Вам хочется быть в молчаливом кругу тех, кто недоволен их решением. Вам, как и другим, очень хочется  вернуться в рай, из которого вас когда-то выгнали.  Но, милые глупцы, без Адама и Евы вы до сих пор оставались бы рабами в раю, загипнотизированными кроликами. Но никто до конца не оценил их подвига. А ведь благодаря им, вы теперь можете грешить, раскаиваться, плакать, страдать и смеяться сквозь слёзы! Да, правда, потом приходит расплата… И это особая расплата…  Но поймите, милые невежды, после Евы и Адама у всех людей, появилась свобода выбирать между раем и адом. Ведь вам после земли Раад надо куда-то идти…    Благодаря этим двум революционерам, я многих сумел убедить на земле Раад:  теперь  вы можете убивать и прощать, умирать и любить, вы владеете птицей, которую мы с Ним дали вам, по нашему общему согласию. Эта птица – ваша душа, чудесная и мерзкая. Одно крыло у неё белое, а второе, чёрное.

.

  Итак, вы выбрали Раад…  Ну, идите, милое дурачье!  Радуйтесь и плачьте, грешите и расплачивайтесь. Не хотели быть у меня, оставайтесь здесь… Главное, не возвращайтесь в рай…

И тут опять возник острый запах серы. А голос вновь заразительно рассмеялся, и произнёс, захлёбываясь от смеха:

– Не бойтесь, я ничего плохого вам не сделаю. Вы сами были себе судом и сами подписали свой приговор. Вы уже наказаны, глупцы любимые. Наказание мира будет на вас, впрочем, как и на Нём. Вы ещё будете искать меня, и я найдусь, и мы вместе посмеёмся над вашими надеждами в Рааде. Я добрый, я приму вас как лучших друзей. Мне немного жаль, что вы такие упрямые, ведь вы мне симпатичны. Я буду ждать вас у себя…

.

Я тихо и хрипло спросил:

– Так что же такое жизнь?

На мгновенье голос запнулся, но тут же громко и отчётливо произнёс:

– Жизнь – это враг, прикидывающийся другом.

Потом голос стал отдаляться, но ещё было слышно:

– Ищите меня, зовите меня, мне передадут. Я добрый, я добрее Его.

Запах серы стал ослабевать. И, всего только раз, уже издалека, донёсся звонкий смех. А потом ветер прекратился, и стало тихо. 

  * * *

Мы так и не разжали рук. Наши пальцы оставались сплетёнными. Мы тяжело дышали, как будто долго находились под водой и наконец вынырнули. На Пони было трудно смотреть. Её лицо покрыла белая маска. Рыжие волосы нависали над этой маской Пьеро. Я обнял её и почувствовал холод её тела. Она не просто была холодна, холод глубоко проник в неё. Я стал изо всех сил обнимать её, целовать в промёрзшие губы. И она стала теплеть и оживать.

– Пони, вечный друг, ты слышала великого Лгуна, которому нет равного в этом мире по лжи и искренности во лжи. И он самый великий актёр. Все лучшие исполнители Гамлета рядом с ним становятся бледной  тенью. Но он лгун, всё, что он говорит – неправда. Есть рай, который для нас сохраняет Господь, и там, в Эдемском саду Он ждёт нашего возращения. Это Его слова: «Придите ко мне все труждающиеся и  обременённые и Я успокою вас».

– Иеремия, почему Христос молчал?

– Он бывало и раньше замолкал. Но сегодня Он не молчал. Мы были Его ответом. Что будет завтра, не знаю. Но сегодня Он победил зло нами. И остался с нами.

И, вновь обвив пальцы друг друга, мы пошли наугад.

– Я знаю, Пони, нельзя привыкать к счастью. Счастье часто рвут падшие ангелы, их имена – зависть и злость. Человек, жаждущий всегда быть счастливым, – обречён. Когда рвётся его счастье, он видит впереди одну смерть. Если рвётся любовь, перед ним опять возникает смерть. Любовь – не только чувство, это одно из многих чувств. Оно становится самым главным – когда Бог касается этой любви. И тогда меняется состояние души, тогда ты постоянно чувствуешь в ней небесную нежность Святого Духа. Пони, Пони, я бы хотел всех утешить, но я только человек. А даже Господь не утешит тех, кто не ищет у Него утешения. Все бегут к Нему, как к врачу, полицейскому, судье, чиновнику. А Он стоит одинокий посреди стадиона, который тысячами глоток освистывает Его. А Он только тихо говорит в их обезумевшие от ярости глаза. И человеческая слеза, одинокая как Он, скатываетсяпо Его  щеке.

И я стал вспоминать слова о Нём, записанные в псалмах:

«Душа была во мне, как дитя, отнятое от груди.

Душа избавилась, как птица из сети ловящих, сеть расторгнута, и мы избавились.

Странник я на земле, не скрывай от меня заповедей Твоих.

Ты сохранил душе нашей жизнь. Ты испытал нас, Боже, переплавил нас, как переплавляют серебро.

Бог одиноких вводит в дом, освобождает узников от оков; а непокорные остаются в знойной пустыне.

Он исцеляет сокрушённых сердцем и врачует скорби их.

Простираю к Тебе руки мои; душа моя к Тебе, как жаждущая земля».

.

Тоска по раю2bridgeusa@aol.com
.
Share

БОЛЬ И МЕЧТЫ ЛИТЕРАТУРЫ

“Игорь Михайлов, не просто прекрасный писатель, он новый Чехов в русской литературе. В его строчках живёт страстное желание создавать добро и  великий дух Христа, спасающего человеческие души”.
Михаил Моргулис

 

Беседа с писателем Игорем Михайловым журналистки Марины Беловой

Игорь МихайловКнига рассказов и очерков Игоря Михайлова, вышедшая в издательстве «Художественная литература», не осталась незамеченной критиками и была весьма доброжелательно встречена читателями. Вообще, произведения этого замечательного современного прозаика публиковались в толстых литературных журналах и переводились на польский, болгарский и сербский языки. Он – лауреат премии имени Валентина Катаева, о его прозе писали Лев Аннинский, Павел Басинский, Алексей Варламов…
– Сегодняшнему читателю зачастую непонятно жива ли русская проза (о поэзии вообще умолчим). Я говорю о той прозе – о которой мечтал Пушкин, которую сберегли в разных жанрах Толстой, Достоевский, Чехов… А сейчас в юбилейный год для Лермонтова вспоминается видение, что проза наша вышла и из лермонтовской «Тамани». Важен даже не перечень великих писательских имен – важно то, что существовал и великий читатель! Куда он делся нынче? Где мы его потеряли?
– Не думаю, что совсем потеряли, словно в голливудской больнице. В провинции, особенно в академгородах, в Жуковском, в Дубне, в Долгопрудном, в Одинцове, а также в Сибири, в Набережных Челнах, в Казани и т.д. этот человек читающий еще встречается. Он недоедает, чтобы купить книгу любимого автора. Он ломает стены павильонов на книжных ярмарках… Это – тот самый читатель (или, как пел в свое время Аркадий Райкин, «добрый зритель в девятом ряду»), который сегодня немного растерялся. Как и мы. Он привык верить книжке на слово, а слово перестало быть Богом, или Бог отвернулся от слова. Читатель покупает книги современных писателей, а там – пустота. Виноваты сами писатели.
Не будем далеко ходить. Посмотрите фамилии лауреатов «авторитетных» литературных премий. Тиражи этих писателей довольно внушительные, но у меня не повернется язык назвать их творчество литературой. Синоним писателя – творец, а то, что со словом делают эти «лауреаты» называется надругательством!..
Но кого мы точно потеряли, так это зарубежного русского читателя. На книжной ярмарке во Франкфурте на наших стендах никого нет. И это печально… Как мне кажется, задача толстых литературных журналов – вернуть читателя к чтению, хотя вновь обрести доверие будет не просто.
– Чтобы вернуть читателя, для начала, наверное, надо его сформировать, привить любовь к чтению. Помните: СССР – самая читающая страна!.. Почему, по-вашему, писательскому мнению, мы – практически все мы – перестали читать?
– Все потихоньку и неуклонно меняется, к сожалению, не в лучшую сторону. Книга становится ширпотребом. Книга, для того, чтобы выжить, должна выдержать конкуренцию со стороны компьютера, Интернета, общества потребления. Уходят такие великие подвижники книги как, например, Станислав Лесневский!..
На прошлогодней франкфуртской ярмарке, одной из самых больших в Европе, я вдруг понял, что книга перестала вызывать у меня священный трепет. Скорее – это упакованный в пластик бутерброд, нежели то, что раньше брали с нежностью и любовью, сладостно вдыхая, как наркотик, запах свежей типографской краски.
В одной из частных библиотек в Люксембуге я наткнулся на издание Мопассана 1954 года с графическими рисунками. Вот это – произведение типографского искусства!
Сегодня и публика пошла совсем другая, да и издатель не тот. Я искал среди итальянских издательств книги Тонино Гуэрра. Но ни в одном из них не нашел. Его просто никто уже не знает!
Отечественное книгоиздание, почти все издательства, кроме «Художественной литературы», – частный бизнес. Вы думаете, они издают Толстого и Достоевского?
Во Франкфурте пришлось увидеть то, что выпускает наш издатель. Итак, один из владельцев известного российского издательства, молодой человек, около 35 лет, глядящий на этот бренный мир не сквозь розовые очки безоглядного романтика, а сквозь стильные очки офисного менеджера. Очень хорошо разбирается в ассортименте, в литературе чуть хуже, но это и не важно. И что же за ассортимент выдает на гора этот офис-менеджер? Он активно стимулирует французскую литературу, подняв совокупный тираж соотечественника Бальзака и Мопассана на недосягаемую высоту. «Суммарный мировой тираж моих книг превышает 10 миллионов. Примерно треть от этого числа приходится на Россию, – с гордостью констатирует Бернар Вербер. – Мои зарубежные тиражи выше, чем во Франции, – и меня самого это порядком изумляет и восхищает…» Впрочем, это изумляет инее только французского автора…
Что делать? Государственное присутствие в книгоиздании должно быть намного больше, если мы не хотим, чтобы по улице ходили питекантропы.

– Вы коренной питерец, и ваш любимый питерский поэт Александр Кушнер не так давно заметил: «Стихи – архаика, и скоро их не будет». А сохранится ли проза при таком развитии событий?
– Небольшое уточнение: питерец, но не коренной, мой папа – с Дона, а мама из-под Старой Руссы… А проза, стихи, литература – вечны, как воздух. Другое дело, каким воздухом мы сегодня дышим. Загазованным, замусоренным, отравленным… Точно также читатели травятся и некачественной современной литературой…
В свое время Италию поднял с колен кинематограф, итальянский неореализм. Это был непередаваемый взлет, который по силе воздействия, наверное, можно сравнить с Возрождением. Какие актеры, режиссеры, фильмы!.. Искусство, способно на многое, если только оно равновелико вечным, как мир ценностям – любви, состраданию, милосердию, доброте!
Те, кто себя именует современными литераторами, вряд ли являются наследниками великой русской литературы. Потому что литература – это скорее явление не материальное, это не столько премии и книги, сколько нечто большее, нечто метафизическое…
Хотя сегодня точно так же, как и литература, умер и тот же итальянский кинематограф. Сын великого Витторио де Сика – Кристиан – жалкое подобие своего отца.

– Вы уже состоявшийся, успешный прозаик: книги выходят в издательстве «Художественная литература», вас печатают толстые журналы, недавно рассказы Ваши перевели на сербский и они увидели свет в Белграде. Цикл ваших рассказов в «Неве» в прошлом году вызвал горячие споры. Особенно рассказ «Отдых», где маленькая картина быта маленького российского города обретает черты плывущего между небом и землей «града-Китежа», в котором нет ни жизни, ни смерти… Как вам живется сейчас среди «проектов», среди глянцевых обложек?
– Одно могу сказать: дышится нелегко. Та углекислая литературная среда, которая пришла на смену литературе большого стиля, довольно агрессивна. Она пытается ассимилировать антитела. Тех же, кто пытается сопротивляться этому мутному потоку, просто уничтожают. Причем нынешняя критика в основном приказала долго жить, в результате – появляются не только непрофессиональные недоразумения, но и «черные» пасквили случайных авторов, бездарностей, не умеющих порой даже правильно выстроить фразу и расставить в ней запятые, но зато претендующих на роль чуть ли не мессии…

– Убийство словом – тоже убийство. В истории немало примеров, когда талантливые личности в буквальном смысле погибали от развязанной клеветнической кампании. И не зря летом 2012 года в России был принят «закон о клевете» – законодательные поправки в Уголовный кодекс… Насколько, на ваш взгляд, некоторое ужесточение законодательства может изменить ситуацию?
– Все это здорово. Но как обычно, суровость наших законов компенсируется необязательностью их исполнения. И вот еще что. Я – человек другого поколения. И никогда не пользовался услугами адвоката. Да даже если бы и захотел воспользоваться, то мне адвокат не по карману. А вот орган, который меня оболгал, выкрутится, думаю, без проблем… Надо, наверное, вернуть дуэль!..
Так что сегодня жить и дышать среди этих «акул пера» не просто. Но меня окружает та немногочисленная прослойка русской интеллигенции, которую дельцы и лжецы от литературы, несмотря на все свои старания, не смогли уничтожить. В конце концов, за мной «Юность»! Так что я не жалуюсь… Журнал «Юность» пробует противостоять этому «углекислотному» давлению, но наши силы неравны.
– Кстати, какая она – ваша «Юность»?
– «Юность» многоликая, многоголосая. Но это вовсе не значит, что мы печатаем всех без разбора. У нас есть свой внутренний, вкусовой цензор.
Наши учителя, спасибо им, привили-таки вкус к хорошей литературе. И мы стараемся идти в русле русской классической традиции, но не отмахиваемся от нового, молодого, экспериментального. Мы всегда стараемся уйти от замшелости, от чванливости, от желтизны. То есть – от литпроцесса. Читателя можно и нужно вернуть к чтению высококлассной литературой!
– На последней книжной выставке во Франкфурте-на-Майне немцы воспринимали вас как «певца малых городов России»… А что это такое сегодня – малые российские города? Вы много ездите по стране, наверное, знаете – чем вообще живут люди за пределами МКАД?
– Я могу бесконечно долго говорить на эту тему, но лучше открыть мою книгу «Письма из недалека», вышедшую в издательстве «Художественная литература».
Но если коротко, то малые города – как актрисы. Некоторые из них, к примеру, Ярославль, Ростов Великий, Суздаль, Переяславль-Залесский, Углич, Великий Новгород и многие другие стареют красиво. Им старина к лицу. Есть в Ярославской области потрясающее село Вятское, где восстанавливаются культурные слои: боярский, дворянский, купеческий. На улицах урны с надписью о сохранении чистоты. И село чистенькое, да и взгляд у прохожих более осмысленный, чем в Москве или Александрове.
На тот же Александров или, например, на Сергиев Посад смотреть больно. Старый Сергиев просто в скором времени может исчезнуть с лица земли. Рязань разрослась до размеров спального района Москвы и потеряла свое лицо… Очень хороша старая Коломна! Множество сокровищ сокрыто в церквях Бежецка, Вязьмы, Чухломы, Зарайска, Борисоглебска.
Государство должно сделать так, чтобы люди не уезжали оттуда. Нужно возрождать ремесла, туризм. Восстанавливать промышленность и село, заботиться о рабочих местах… Вот если бы во всех этих городах были такие рачительные хозяева, как в селе Вятское!

– Кстати, ваш герой, несмотря на его «надмирность», всегда реален. Вы находите свои неповторимые детали для создания персонажа. Это не детали быта Островского, это не детали Толстого, работающие исключительно на психоанализ, когда герои подводятся к самой крайней точке развития событий, для раскрытия самых интимных сторон души… А для чего служит деталь в михайловской прозе?
– Хочется верить, что в малом кроется нечто большое. Как у Караваджо в его картине «Положение во гроб» – большие, тяжелые ступни человека, снимающего бездыханное тело и невесомое тела Христа! Моя деталь – это золотой ключик, найдя который, читатель, возможно, обретет нечто новое, то, чего не встретишь в повседневности. Бабка с мочалками возле метро «Выхино»; зеркало Чухломского озера, в котором отражается небо и купол храма; непримиримая жесткость в глазах у Христа на фресках Феофана Грека в церкви Спаса Преображения в Новгороде; венецианская лагуна, поглотившая самый красивый на свете город; горящие чувственным пламенем глаза молодой парижанки из кабаре…

– Когда-то Михайловский предсказал развитие Толстого как писателя – и не ошибся. А кто-то смог предвидеть ваш писательский путь?
– Я не очень верю в предсказания. Предсказания по большей части не сбываются. Потому что авансы давать легко, а вот возвращать их гораздо труднее… Но не так давно в «Московском комсомольце» был опубликован очерк писателя и пастора из США Михаила Моргулиса: «Новый Чехов из Владимира». Он поставил диагноз моему сегодняшнему состоянию. А что будет завтра, одному Богу известно!

– Вы много лет работаете заместителем главного редактора культового журнала «Юность», много молодых имен открыли, многим помогли. А были в вашей работе курьезные, странные случаи?
– Недавно, перед самым Новым годом в редакцию позвонила молодая девушка и сказала, что со мной хочет поговорить какая-то бабушка. Бабушка требовала не больше, не меньше, как телефон Андрея Дементьева, который, как ей казалось, поможет ей в решении какой-то очень насущной проблемы… Девушка совершенно случайная, бабушка обратилась к ней, чтобы та позвонила в «Юность». И вот я говорю с бабушкой и понимаю, насколько изменилось время. Бабушка еще в прошлом. Бедный старый человек еще верит в то, что бывший главный редактор будет решать ее, а не свои, проблемы. Она, видимо, посмотрела какую-то передачу с участием Дементьева, в которой он пламенно сотрясал воздух. Пришлось попросить девушку, чтобы она проводила бабушку домой, потому что все, во что она верила и до сих пор верит, осталось в прошлом. Добрый Карлсон, который живет на крыше, к сожалению, улетел. Хотя, может быть, он когда-нибудь вернется…

– Многие известные деятели культуры, ранее пригретые властью, сейчас пытаются влиять на политику государства своей позицией, порой противоположной государственной. А как вы считаете, почему государство не может так же влиять на деятелей культуры и вообще на развитие культуры? Это страшное слово – цензура?
– В «Дневнике писателя», который Достоевский собственноручно направил Александру III, есть такие строчки: «Общество основывается на началах нравственных… На мясе, на экономической идее, на претворении камней в хлебы – ничего не основывается… Нации живут не одной лишь заботой о цене рубля и биржевой спекуляцией, а великим чувством и великою единящею и всех освещающею мыслью… Национальная сила рождается тогда, когда народ невольно признает верхних людей с нами заодно».
Думаете, такое письмо сегодня будет прочитано? Александр III прислушивался к тому, что писал Достоевский!
Было бы желание. Но власть обращается вниз, туда, где выживает как может тот человек, с помощью которого ковалось благополучие страны, лишь тогда, когда что-нибудь взорвется, обрушится, утонет и т.д. Но власть не должна обманывать себя счастливыми сновидениями, которые ей навевают пригревшиеся возле кормушки бездари, которые пишут пьесы про свингеров и называют это сохранением традиций! Лучше почаще заглядывать в «Золотого петушка»… Хотя там идет речь также и о погибельной страсти к женскому полу!

– В февральский номер «Юности» вы подготовили подборку новых стихов известного поэта Евгения Евтушенко, часто с ним общались… Это ли ни связь времен, о которой заботилась «Юность» во все времена?
– Мы очень долго и трудно шли к этой публикации. Об этих хитросплетениях, наверное, можно написать роман. Но вот с помощью все того же доброго волшебника Михаила Моргулиса подборка состоялось.
Евгений Александрович Евтушенко, как бы к нему не относились, принадлежит к великому прошлому нашей литературы. И наша скромная задача помочь склеить двух столетий позвонки. Потому что литература – это живая и нерасторжимая связь времен… Да и вообще, Евтушенко по большому счету говорил не со мной, а со своей «Юностью». Он родился в 1933 году, а мой папа, уже, к сожалению, ушедший из жизни, в 1930-м. И порой мне казалось, что я говорю со своим отцом. Это голос непреходящего предвоенного поколения, которое вынесло на своих плечах и голод, и холод. Но – выжило!.. И стихи Евтушенко помогали людям в этом, приподнимали их над обыденностью, окрыляли, заставляли смеяться и плакать…
Уверен, если современная литература хочет, чтобы ее читали, она должна, даже просто обязана дать своему читателю хоть каплю этого тепла и надежды! 

pisatel-Игорь Михайлов

Share

НОВЫЕ СТИХИ ЕВГЕНИЯ ЕВТУШЕНКО

Yevgeny Yevtushenko morgulis centerНу,когда же оно настанет

это будущее,

         когда

поменяется все местами,

и войны на земле не станет,

и политика лгать перестанет,

и сама от себя устанет

наша телебелиберда?

.

Неужели же так  не случится?

Пошлость может хитро подучиться

выживанию навсегда!

Лишь бы наши девчонки,мальчишки

раскрывали великие книжки,

а иначе настанет беда,

и померкнут всех классиков лики.

Сквозь попсовых поклонников клики

от калитки и до калитки

побредут они,словно калики

перехожие,

       в никуда..

12 декабря 2013

х    х

  х

.

В.Радзишевскому

Ну  скажите же мне,Володя,

но убрав свой,  всезнающий вроде,

защитительно хитрый прищур-

или я как страна в разброде

и во мне,как в саду-огороде,

все,как в ней и самой,чересчур?

.

Как все высказать?

              Да смогу ли-с?

Может знает разгадку Моргулис

и Земли и частично небес,

и кто ангел сейчас

            а кто бес,

но поскольку он все-таки пастырь,

рифму я умягчу безопасной,

но приставкой почтительной «эс».

Не хочу,чтоб  о странный мой твиттер

кто-то ноги насмешливо вытер,-

не желаю такого врагу.

Понял- я не писатель,

               а кто-то

для кого непосильна  работа-

если хочется высказать что-то,

ну а что-

     сам понять не могу.

12 декабря 2013
 yevtushenko-Евгений Евтушенко читает стихи. Флорида
Share

БЕЗЗАЩИТНОСТЬ ГЕНИАЛЬНОСТИ

                          Михаил Моргулис

 

Евгений Александрович Евтушенко
Евгений Александрович
Евтушенко

Правда всегда на прицеле. Ложь — в бронежилете. А за ней ещё платная охрана. Талант раним, посредственность сильна и неуязвима. А гений  беззащитен.

У Евтушенко суперзвериное чутьё на литературу. Он за сто метров учует в интеллигентном человеке графомана.

Я говорю с ним — и думаю, не удивительно, а логично, что правдой убили гораздо больше людей, чем неправдой. Благодаря неправде многие люди ещё живут и не корчатся от инфарктов. Я неправдой спасал многих. Они оживали, расцветали, становились уверенней и счастливей. А правды многие не выдержали. Правда — как стоп-кран в поезде: останавливает сердце.

У Евтушенко ампутировали ногу. Я шёпотом сказал об этом жене и посмотрел в зеркало: не изменился ли я после этого. Ведь ампутировали часть моей эпохи. Но потом сказал ему по телефону: Это хорошо! Это плата за жизнь. Это плата за то, что вы остались с нами.

Evgeniy Evtushenko-Mikhail-MorgulisА потом добавил (не ему, а самому себе): Вы остались с нами, ещё живущими, а вы неимоверно нужны. Без вас мы быстрее начнём сползать на другую сторону жизни. В общем, простите за высокопарность, вы — стимул жизни для многих людей, а без стимула нет жизни.

Когда об этом узнали, некоторые хорошие люди, скорбно приспустив глаза, заявляли по телику и в прессе: да, вот такое случилось, но мы с ним, он бодр и готов переворачивать мир и созидать, ваять и совершенствовать жизнь. Купались в горькой славе моря — пловцами, первооткрывателями печальной новости, в которой и они, дескать, принимают посильное участие. Но может быть, никому не нужна эта правда. Не вполне уместная она, какая-то не вполне благородная. Может быть, лучше промолчать. Может быть, сказать так: лев оставил в капкане лапу, подходите, лев жив, и его пронзительные глаза смотрят на нас. Глаза всё видели и всё знают. Нормально, и даже прекрасно увидеть их в этой несколько бессмысленной щенячьей жизни. Нормально — для времени, когда религиозные атрибуты, молитвы, бороды, кресты, полумесяцы и могендовиды заменили веру — ту, изначальную, которую Тот, ну Тот Самый, передал на землю.

Я знаю, это правда: Евтушенко не только гениальный, но и сильный человек. Но и это не вполне правда, ведь до какой степени можно быть сильным, если медленно и с болью зарастает рана. И бессонная ночь шёпотом рассказывает о твоей жизни, о том, что ты ещё не налюбился, и этим отвлекает от страданий. Представим себя в такой ситуации: многие из нас в счастье пребудут, а?

Вспоминаю друга, писателя Родиона Михайловича Берёзова (Акульшина). В 91 год он тоже ногу потерял, гангрена, и рассказывал: «Вижу, как мне снова 7 лет, хожу по воде у берега Волги, где село моё Виловатое, и чувствую двумя ногами камешки на дне, и колют они подошвы…».

Мудрый человек всегда немного сильнее себя. Евтушенко сильный, потому что он мудрец не только от жизни, но и от природы. Он может не только взлетать и летать, но и падать, ломая крылья, и подниматься, разодранный, улыбаться; нет, очень сильный. Если счастье разбивается рядом с ним, он не подбирает осколки, боится  поранить счастьем душу. Он увлекает вас в сторону, противоположную боли, своей и вашей, уводит в места, где под деревом сидит тишина, а на коленях у неё дремлет уставший мир. Он такой сильный, что уже на грани беззащитности. Он мне так написал:

Nicholas-Morgulis-Evgeny-Evtushenko

… прочёл Ваш рассказ о цапле в госпитале, где вокруг меня увидел столько мучений, что мои собственные показались мне мизерными. Вы написали этот рассказ настолько по-детски, и столь беззащитно, что уверен, он бы подействовал на многих как мягкое благословляющее прикосновение руки ко стольким лбам, воспалённым бессмысленной толкучкой якобы мыслей о деньгах, карьере, власти. Оно, это неожиданное прикосновение, возможно, оказало бы врачующее воздействие. Ведь во многих душах живёт ваш чудесный мальчик, только боящийся рассказать себя другим, потому что и засмеять могут. А жаль — потому что чем мы сами исповедальней, тем больше распространим исповедальность других.

Ваш Женя Евтушенко, и поверьте, что я написал это письмо вовсе не потому, что сам там упомянут.

А он сам этот беззащитный мальчик. Смешно звучит: прошёл ЦК партии, всевозможную ругань партийных бонз и их литературной обслуги, гулял под ручку с президентом США, падал с евреями в Бабий Яр, бывал осмеян, обруган, оболган, но смеялись васильковые глаза (наверное, сквозь слёзы), и писались лучшие строчки, от которых замирал дух миллионов. Прошёл войну, как чудом сохранившийся солдат, с пробитой каской, опалённой гимнастёркой, с жилами, набухшими благородной и страстной кровью, выживший, вокруг которого просвистело много пуль, контузило, но возвращался на этот свет, и вот, снова вернулся.

Если не пробил час, назначенный Всевышним, не убьёт даже доктор.

Когда Бог хочет разбить человеку сердце, Он добавляет ему Своего ума, чтобы человек понял, что же понимает Он.

Особый поэт — это язык Бога на земле. Это он, Евгений Евтушенко.

Когда-то мы молились в часовенке на краю города, он часто вздыхал, а у той, что стояла с ним рядом, у Маши, были на глазах слёзы. Кажется, Юлиан Тувим написал: «Если бы мир не вздыхал, он бы задохнулся». Вздыхать надо. Потому что когда мы задыхаемся, и не хватает слов для любви и для Бога, надо вздыхать.

 Evgeny-Evtushenko-Tatyana-Titova-Mikhail-MorgulisЯ смотрю на него и вспоминаю другого безукоризненно великого, Гейне: «Мир раскололся надвое, и трещина прошла через сердце поэта». И эта трещина страданий и любви прошла в сердце у Евтушенко. Мы входим в мир одинокими, и одинокими покидаем его. И тем не менее, когда мы уходим, нас сопровождают руки, слёзы и смех любимых. Евтушенко держат в этом мире многие руки, многие слёзы, смех многих. И я знаю, ещё одни руки держат его: те, что Сверху.

Неспособные выдержать плохое — не доживут, чтобы увидеть хорошее. Евтушенко дожил. И я знаю: ещё долго проживёт. Слишком много людей его любят. И что ещё важно — слишком много людей на земле понимают, чтo он совершил во времени, тайный анархист мира, обладатель огромной ауры любви к жизни и человеку, гений века. Отдающий и забирающий, сжимающий, но с нежностью, ненавидящий, но прощающий. Если кто-то не понял, доскажу: замуровал в себе нежность, но несёт её, хранит, как зеницу ока, но, чтобы не знали об этом.

Отдаёт команду с верхней палубы Капитан. Снова уходим в плаванье. И вы, Евгений Александрович, пират, одинокий Сильвер, и мы с вами плывём к Острову сокровищ. Пиастры, пиастры. И хоть уже передали нам всем чёрную метку, но ещё реет на мачте Весёлый Роджер, и мы ещё плывём. И будем плыть. Но с вами, Евгений Александрович.

Может быть, кто помнит, я написал эссе о нём, «Вечный человек», и там есть такие его строчки:

 .

И только то усталое плечо

простит сейчас, да и простит ещё,

и только те печальные глаза

простят всё то, чего прощать нельзя…

 

А сейчас дополню ещё другими его словами, очень мне близкими:

 

У бухты Золотого Рога

прошу прощения у Бога,

прошу прощения у всех,

кто был наказан слишком строго,

ведь чья-то боль – наш общий грех.

 

1 октября 2013 года. Флорида
.
Evgeny Evtushenko in Chapel
Share

ХРИСТОС В ЛИТЕРАТУРЕ

Встречи в фонде «Духовная Дипломатия»

Писатель и переводчик Томас Байер известен в Америке переводами с русского  на английский язык гениального поэта Андрея Белого и христианского философа Владимира Соловьёва. Профессор Университета в Мидлберри  изучает русский язык около 50 лет. Крупнейший американский специалист в области современной русской литературы награждён многими литературными премиями.

     Томас БайерВсемирный бестселлер Дэна Брауна «Код де Винчи», побивший все рекорды по продаже (продано 80 миллионов книг), вызвал критику некоторых христианских богословов, увидевших в книге противоречия с Библией. Новая книга Брауна под названием «Утерянный символ» насыщена многими христианскими мотивами, христианской символикой и открытиями в области истории христианства. Например, им обнаружено, что на статуе Свободы в Вашингтоне написаны слова по латыни «Laus Deo», что значит «Слава  Богу». О книге Брауна профессор Байер написал  свою книгу: «33 ключа для открытия утерянного символа». Произведение уже перевели на многие языки мира. Байер помогает разобраться в событиях описываемых в книге Брауна в области символики, истории, живописи, архитектуре, фокусирует внимание читателя на христианских основах веры. Недаром  цифра – 33 ключа  – соответствует возрасту Иисуса Христа.

     Доктор  Байер  прилетел во Флориду для съёмок в телепрограммах «Духовная Дипломатия». Записанные две программы были посвящены христианским мотивам, звучащим  в книгах Брауна и Байера.  Во время съёмок  участники передачи проводили   параллели между событиями описываемыми в русской литературе прошлого и  современными западными прохристианскими авторами.  Дискутировались вопросы о святости, о взаимоотношении двух поколений,  об антихристе и  его современных ипостасях, о христианской любви. Были процитированы слова Уильяма Блейка в переводе Самуила Маршака: «Мы смотрим в Библию весь день, я вижу свет, ты видишь тень». Вторая программа закончилась чтением знаменитых слов  апостола Павла о любви, записанных в Послании к коринфянам. Возможно, одним из важнейших был поднятый вопрос о будущем мира, с точки зрения христианства. Специально для этой телепрограммы американская пианистка  Элеонор Ловс исполнила на студийном рояле Schimmel  один из сложнейших и малоизвестных  этюдов   Сергея Рахманинова.

      Во второй части программы Томас Байер поделился   впечатлением об английской версии книги Михаила Моргулиса «Тоска по раю». Дело в том, что профессор был одним из переводчиков и американских редакторов этой книги.  Байер высказал мнение, что книга может стать ответом   на духовные вопросы нового поколения. Он добавил: « Я живу с некоторыми её высказываниями, например, “Ибо истина часто там, где её сразу не видно”. Кроме этого, эта удивительная книга   похожа на гимн любви двух людей – мужчины и женщины – вернувшихся к Богу после долгой разлуки с Ним».

     Томас Байер также выступил в Славянской Евангельской церкви Флориды, где рассказывал о значение славянских языков в истории  духовного возрождения мира.

Две программы, подготовленные с участием Томаса Байера   пройдут на английском языке по телеканалам  TLN и  GCN , а  по-русски, на телеканалах «Импакт», «Макс-ТВ», НТВ-Америка.

Во Флориде профессор Байер побывал во Всемирном Духовном Центре при Фонде «Духовная Дипломатия», в скинии  Михаила Моргулиса «Место для Бога», расписанной  художником византийской школы Александром Маковеем, и на уникальном индейском  озере «Фонтан молодости».

 По поводу визита Томаса Байера,  мэр флоридского города Норд Порта сказал:

« Он один из американских подвижников, рассказывающий людям о великой духовной жизни с помощью культуры, в том числе и славянской».

 .
Христианский медиа-холдинг  «Родной»
Флорида-Вашингтон
Share