Михаил Моргулис: ПОГРУЖЕНИЕ В РОССИЮ


О писателе Игоре Михайлове и его книге «Письма из недалёка» 
    (Москва, изд. «Художественная литература», 2011)О писателе Игоре Михайлове

Тоска бывает, когда толстеешь или когда слишком долго  идёт дождь. Грустишь, и всё. А когда на стенку лезешь — значит, ты уже дошёл. Тебе страшно, ты весь в поту от страха, а чего боишься – сам не знаешь. Боишься, что произойдёт что-то ужасное, но не знаешь, что именно. 

                                                                                                             Трумен Капоте «Завтрак  у Тиффани»

 

Научиться писать можно. Научиться быть талантливым нельзя. Михайлов пишет талантливо, прекрасно и страшно. Его книгу невозможно прочитать один раз, вам обязательно захочется к ней возвращаться, как к некоторым картинам: снова видеть, впитывать, чувствовать. Вначале им очаровываешься, а потом задумаешься — и становится страшно. Он как то редкое вино, которым хочешь напиться, чтобы побыть счастливым, а потом наступает похмелье, как от зелья, редкого, но отчаянно крепкого. И после этого тоска приходит. Такая тоска, которая живёт только в России. И он сам где-то пишет: «У российской тоски нет дна. А что есть? Простор и воля…». И уезжает эта тоска из России хоронясь в людях, и в самых любых заграницах вдруг очнётся, и как защемит, как изгложет, и как затрясётся душа от слёз и сумасшедшего смеха. Это вот та непонятная тоска и есть, неописуемая. Вот, Боже ты мой, что это такое!

В общем, вначале я думал, что Игорь Михайлов — какой-то восставший современный Чехов. Потом вчитался, произошло погружение во что-то, и стал он опять Чеховым, но не только им. А в конце я понял, почему замираю: он и Гоголь восставший. Можете проверить. У него любую фразу с любой страницы выдёргивайте, и она будет невероятной в своей изначальности и свежайшей свежести, и в смешноте, и в обработанной талантом красоте. Ну, давайте наугад, навскидку: «Цыганским пожаром в степи заиграли фонари, и львы с хищными мордами бесшумно подкрадываются к очередной жертве, одинокому прохожему, униженному и оскорблённому, чтобы прыгнуть ему на плечи, чтобы сдавленное горло зашлось в безудержном кашле, чтобы хлынули из него на асфальт потоки насморка…» (Это о дожде в Питере). «Водонапорная башня в центре, словно подзорная труба, выглядывает во вселенной, нет ли ещё места более заполошного, чем он…» (о городке Зарайске). «Полукруглые решётки Троицких ворот — словно соты, в которых оседает сладостный сон воспоминаний…». «В тёплый кокон соборов и церквей, из кадильного дыма которого словно выплывают образы прошлого, ушедшие из города вон много лет тому назад и забывшие вернуться…». «Храм изнутри распят строительными лесами…» (о Торжке) «Какие-нибудь Семибрюховы решили оставить память о себе, и тут же Свиньины, или Оглоблевы…» (Торжок); «Два окна близоруко сощурили усталые веки. Грязно-белый забор, восклицательный знак фонарного столба…» (Звенигород). «И ты — не прах и тлен, а нечто одушевлённое, вроде бабочки или цветка. Твоя душа говорит со мной. Говорит на каком-то диковинном языке тишины, веянья, молчанья…» (вспоминая бабушку). «Печальное слово — Струнино — так и будет в моей памяти звучать словно вой голодной суки на луну…» (о городке Струнино). «Дождь тихонечко молотит о подоконник, как будто гробовщик заколачивает в гроб маленький обойный гвоздик…». «Облачённый в чёрный саван, будто ангел возмездия, я буду пугать их своим угрюмым взглядом, топить их в бассейне и шваброй запирать в сауне. Я стану проклятием следующему после нас поколению. Таким же, как они — старому Торжку. И огненной десницей на бревенчатой стене бани начертаю: Привѣтъ изъ Торжка!».

Наверное, хватит. По точности слова Михайлов напоминал мне иногда Бабеля, но не одесского или конармейского, а такого, бродящего по провинциальной России.

Книга у него разделена на очерки и рассказы. Не нравится мне пролетарское слово «очерки». У Михайлова это изумительные по точности изображения эссе; они, по Пастернаку, «о времени, о жизни, о себе». И эссе, понятно, правда, и рассказы (вроде бы придуманные) кажутся сущей правдой. Но если этого не было, то всё равно это было! Вот так он сумел описать эту безумную жизнь безумного мира в провинциальной России.

А городки и деревеньки российские, они как в застывшем от изумления и холода хороводе, смотрят на вас незрячие окна и незрячие люди, с замутнёнными стёклами и глазами. И становится жалко и опять страшно. Ох, страшно. А пишет он — как иконописец иконы пишет. Письмо тонкое, точное, лакированное, смотрящее на вас серьёзно, скорбно даже. Скорбно, скорбно, вот правильно. Смешная до гоголевской жути и скорбная Россия. За скорбью угадываются ненужные сейчас батоны, колбаса докторская, банки с консервированными огурцами, несколько кур, ходящих по двору. И ломоть хлеба, настоящий, солидный, толстый, с несколькими осыпавшими крошками на клеёнчатой скатерти. Но часто— вдруг пропадает иконопись слова и накатывается в строчки призрачный, полурастворимый, рассыпчатый прилив импрессионизма. Зыбко, вязко, прозрачно, но точно, чтобы глядя на его выписанную словами картину — замирание внутри происходило, и чтобы глядящие жалели слепых людей, которые этого не увидят. У него в тот момент не строчки, а кровавые мазки, простите, ложатся на душу.

Он другой, более трагический Чехов, потому что время сейчас более трагическое. Там — сёстры кричат «В Москву!», извозчик про смерть сына рассказать хочет, кто-то чихает и пугается этого, смех на маленьких трагедиях, ну, кроме потери сына, а смешно ещё, когда фамилия лошадиная. А у Михайлова Россия выжатая, померкнувшая, хотя церквами и монастырями ещё живущая, редкими людьми живущая, ещё более редкими праведниками живущая. Слова у него литые, как пули, и пахнущие, как цветы разные — и полевые, а бывает, что прекрасные гроздья из заморского сада. От них головокружение, им тесно, как сотням умных и едких людей, очутившихся в одном узком месте. А иногда — как на ярмарке, слова частушечные, гоголевские. И Михайлов тоскливо, с болью, язвительно говорит, всё замечает, смеётся сквозь слёзы, вот что он такое. Видит то, что мы не видим. От видения рождается понимание, от понимания рождается печальная мудрость. Но таланта — на многих бы хватило. Он, возможно, единственный в России, кто пишет о России так. Вот он такой, уже как-то прославивший Россию, но мало ещё об этом знают. А когда узнают, не знаю. Может Путин прочтёт, ахнет, закричит: кого же вы такие-сякие печатаете, вот Чехова-Гоголя не заметили, вот духоборцы проклятые, читать перестали! Ну, и начнут печатать, и заахают, закукуют, захвалят захлёбываясь. Взять, что ли, написать об этом Путину… Мол, есть такие, или такой, которые в России живут. Вот она снова перед михайловскими и нашими глазами: ленивая, почёсывающаяся, бестолково смотрящая, ленная, чиновничье глупая, злая, и добрая, смотрит сперва насторожённым глазом, а потом глазами, проливающими апостольскую чистоту и добрость. Какая же она ужасная и прекрасная, нездешняя, ни на что и ни на кого не похожая! Единственная. Вот такая. Припала она к сердцу Михайлова, да так, что не оторвёшь. Голова его над ней склонилась, и не видно, плачет он или смеётся. А, ну да, уже говорил: одновременно, плачет и смеётся!

Игорь МихайловИ тоска у него по ушедшей куда-то России, не оставившей записок, как Толстой, когда ушёл. Вот и ищите. И нет милых кринолинов, спокойных прогулочных набережных, с неизменным приподниманием котелков и шляп, вывесок нет со знаком Ъ в конце слова, а главное, людей тех, благородных, нет. И тоскует он по духу той России, наверное, всё же не ушедшей, а уплывшей в небеса. И знаю я: он затаённым углом сердца чувствует, что та любовь, предназначенная ему, уплыла с той Россией. Вдруг вспомнилось, как сказала одна мудрая московская дама о семье убитого священника: Только, когда его не стало, они поняли, кто рядом с ними жил…

И вот что ещё важно и прекрасно. Михайлов не один ходит по России. Иногда незримо, а чаще зримо, проходит вместе с ним города и веси, останавливается в храмах, рассматривает лепку, картины и иконы, сам Господь. Помните — тот, каким Его изобразил Иван Крамской в полотне «Христос в пустыне».

Михаил Моргулис

Share

журнал “Радуга”

Одному из старейших русских литературных журналов «Радуга», издающемуся в Киеве, исполнилось 85 лет!   Свои поздравления юбилярам  прислал автор журнала, и наш автор, Михаил Моргулис.

logoДорогие друзья, журнал “Радуга”! Сегодня у вас уникальный юбилей! Подумать только, служить литературе 85 лет!  Пройти военный коммунизм, сталинские чистки, голодомор, войну, разруху, перестройку, олигархию, и остаться живым! Слава Богу за вас! Я думаю, на страницах вашего журнала много незримой боли, слёз и страданий. Потому-что ваш журнал, это боец, закалённый в боях и одержавший победу.  Но на этих же страницах радость и счастье, потому-что никому не удалось погасить Радугу! И  сегодня журнал продолжает быть светящейся Радугой для читателей, писателей, и всех, кто отдал своё сердце русской литературе, и вообще, литературе.  Я думаю, что сегодня вас  со славной победой жизни поздравляют Пушкин и Толстой, Достоевский и Чехов, Шевченко и Леся Украинка. Потому-что вы не делите литературу, потому-что она для вас одна, целая, неделимая и прекрасная! И вы не работаете, вы служите ей!

Пусть же ваше подвижничество продолжается  ещё долгие годы, пусть ваш журнал продолжает быть флагманом русской литературы на Украине!   Пусть мир и любовь будут между вами. Пусть на страницах вашего журнала будут опубликованы самые лучшие произведения в мире. Пусть когда-нибудь ваш журнал прочитают Владимир Путин и Виктор Янукович, и потом скажут со слезами на глазах: А мы и  не знали, что это такой хороший журнал. Простите нас люди, надо ему немедленно помочь!

А закончу я своё поздравление детской считалкой. Ведь радуга горит на небесах. Вот я и скажу вам: Гори-гори ясно, чтобы не погасло! Никогда!!!

Пусть Господь благословит ваш разум, ваши руки, и ваши души!

MMМихаил Моргулис, Флорида, член Пен-клуба писателей, президент Фонда “Духовная Дипломатия”.

Morgulis.tv

 

 

Share

Передозировка истиной: О Владимире Высоцком

Владимире Высоцком.
Обо всём написала  В.Новодворская.  И в одном месте  своего эссе даёт право выбора читателю –  почувствовать, с кем был Высоцкий, с демоном, духом или Богом. Мне кажется, что он ПРИХОДИЛ К БОГУ И УХОДИЛ ОТ БОГА.  И когда уходил, то попадал в рабство демонов, или, злых духов, что одно и тоже.  Но он возвращался к Богу, и в минуты просветляющих Божьих озарений писал кровоточащие песни о любви и страданиях.  Так он жил, так он и умер, между Богом и демонами. И всё же, я уверен, по любви и милости Бога, он ушёл к Нему.
.
Михаил Моргулис
.

По профессии я усилитель

Валерия Новодворская

Владимир Высоцкий – это неистовство и мощь, это неприглаженный океан, это непричесанные скалы и ледники, это, как он сам писал, не штормы, а шторма. Это колокол нашего Храма русской литературы, дисгармоничный, тревожный, яростный набат. По его же словам: «В синем небе, колокольнями проколотом, – медный колокол, медный колокол – то ль возрадовался, то ли осерчал. Купола в России кроют чистым золотом – чтобы чаще Господь замечал».
.
Высоцкий казался самородком, но он им не был, он был достаточно интеллигентен, у него были знания и культура, но просто сила перла из него, первобытная сила, а она не уживается ни в гостиных, ни в университетских аудиториях. Образ этого Атланта, которого убило рухнувшее на него небо, уже оброс легендами, небылями, сказаниями и сплетнями. Булат Окуджава, умница, старший товарищ, старался оправдать, закрыть амбразуру, защитить мертвого титана от этого диагноза то ли из сплетни, то ли от врачей скорой помощи: алкогольная и наркотическая зависимость. В России пьют многие художники, но не все умирают «от водки и от простуд» (опять Владимир Семенович!). Нас этим не возьмешь. И какие наркотики, какой опиум сравнятся с тяжелой, похмельной, черной, морфинистской советской действительностью? Это следствие, а не причина. Объяснение Булата Окуджавы – в великодушной реабилитации, в забвении, в целомудренной тишине вокруг смертного одра: «Говорят, что грешил, что до срока свечу потушил; как умел, так и жил, а безгрешных не знает природа». Но разгадка в другом: слишком многие и разные силы били в этот чуткий колокол, слишком многое отразило это зеркало, слишком многое прошло через этот транслятор. Вспомните Платона: поэт – сосуд, туда входит Бог, Даймон (античность не различает Бога и Демона, оба свыше), поэт не ведает, что творит, им владеет божественная Сила. Понимал ли это Высоцкий? Тень понимания звучит в «Балладе микрофона»: «В чем угодно меня обвините, только против себя не пойдешь. По профессии я – усилитель. Я страдал, но усиливал ложь». Конечно, Высоцкий не лгал никогда, но у разных сил были разные правды, и одна правда считала другую ложью. Песни о войне ну никак не ложатся в одно творчество с диссидентскими, то есть запрещенными, песнями Высоцкого. Обыватели из телевизора и при телевизоре, Ваня и Зина, никак не соединяются ни с бешеными конями, ни с вольными волками, ни с ужасами Лукоморья. К тому же Высоцкий был гениальным актером. И в его перегруженную душу влезли и уместились там разбойник Хлопуша, Гамлет, Галилей да еще кинематографические белогвардейцы (Брусенцов), революционеры Мишель Бродский и Жорж-Николай, сподвижник Петра – Ганнибал…
Он умер от передозировки разными истинами, часто несовместимыми, ибо не играл, а жил в роли, а между ним и поэзией не было необходимой для выживания дистанции. Евгений Евтушенко написал это в «Казанском университете» не о нем, а об историке Щапове, но и для Высоцкого это верно: «Как он лезет из кожи истошно, – шепот зависти шел из угла, но не лез он из кожи нарочно – просто содранной кожа была».
.
Высоцкий, как саламандра, мог бы уцелеть в огне. Его спасла бы ясная цель. Его спасла бы однозначность. Его могло бы спасти открытое противостояние с властью, диссидентство, арест, срок. Галича спасла огромная ненависть, он жил, вооруженный своим вызовом, своей атакой. Окуджава был слишком мудр и отстранен, он был немножко апофигист и не умер от крови и подлости советской действительности. А Высоцкий погиб. И губили его успех, «мерседесы», Париж, Берлин, американские гастроли, словом, благополучие.
.
Из лагерей возвращаются. Вернулись Даниэль и Синявский, вернулись из сталинского ГУЛАГа Шаламов и Солженицын. А сорокадвухлетний Высоцкий, любимый народом, баловень успеха, актер лучшего театра страны, не обделенный ни экраном, ни концертами, ни деньгами, не вернулся из своего благополучия.

Он родом не из детства

Народный поэт не всегда родом из народа. У Пушкина была няня Арина Родионовна, то есть народ его укачивал, пеленал и разделял с ним кружку. А Владимир Высоцкий был дитя вполне интеллигентское. Отец поэта, Семен Владимирович Высоцкий, был полковником, военным связистом, то есть почти технократом. Мать, Нина Максимовна, была переводчиком с немецкого языка. Родители жили долго и пережили сына. Отец умер в 1997 году 82 лет от роду. Мать умерла в 2003 году и дожила до 91 года. То есть наследственность располагала к долгой жизни. Талант не располагал.
.
Дядя, Алексей Владимирович, был писателем, тоже фронтовиком, кавалером трех орденов Красного Знамени. А ведь сам поэт родился до войны, в 1938 году. Два фронтовика, военное детство – вот откуда вирус войны, которой он переболел в тяжелой форме, так и не задав себе и другим рокового вопроса Солженицына, Гроссмана и Владимова: «Стоило ли воевать?»
Но самый лучший back-ground был у деда Володи из Брест-Литовска, сына преподавателя русского языка, имевшего три высших образования: юридическое, экономическое и химическое. Бабушка работала косметологом, тогда эта профессия была редкой и престижной. Так что на простодушие поэта вряд ли можно рассчитывать.
.
.
Раннее детство Володя провел в коммуналке, жалкой советской коммуналке «на 38 комнаток и одну уборную» на проспекте Мира, то есть на 1-й Мещанской улице. Мы жили где-то рядом, только в разное время. С 1-й Ярославской все ходили на проспект Мира в магазины. Два года, с 1941-го по 1943-й, Нина Максимовна пожила с Володей в эвакуации, в глухомани под названием «село Воронцовка» (Оренбургская область). Потом Высоцкие вернулись в Москву. И в 1945 году Володя пошел в 273-ю школу (я ходила в 270-ю, где учились такие же двоечники, как в Володиной).
А родители Володи развелись, и в 1947 году он поехал в Германию на целых два года, в новую семью отца, к «маме Жене», доброй, любимой мачехе. Все-таки заграница, хотя и послевоенная.
В 1949 году его вернули в Москву, доучиваться. И жили они на том самом Большом Каретном, 15, кв. 4. И 17 лет, и черный пистолет – все осталось там. Да, военные песни, блатной романс (шансон) и светлый (халтурный для такого таланта и умницы) образ советского кумира Жеглова, честного мента из сериала «Место встречи изменить нельзя», с его лозунгом «Вор должен сидеть в тюрьме», который вполне мог бы взять на вооружение Алексей Навальный, – все это вытекало из советского детства поэта. Но и только. Все остальное было не оттуда. Так что он все-таки родом не только из детства. Всем остальным он обязан своему Даймону, демону, Богу, Духу (нужное подчеркнуть).

Ранней ранью

С 1953 года Володя ходит в драмкружок в Дом учителя. Но, закончив в 1955 году школу, он пошел, куда его послали родители: в МИСИ, чтобы иметь верный кусок инженерно-строительного хлеба. Но его хватило на один семестр: терпеть эту скукотищу.
.
В новый, 1956 год, прямо под елкой, он залил чертежи то ли тушью, то ли кофейком. Уйдя из МИСИ, он пошел туда, куда влекло его сердце: на актерское отделение школы-студии МХАТ, где и учился до 1960 года (даже у Массальского). Впервые он появился в «кине» в 1959-м, в банальщине под названием «Сверстницы» в роли студента Пети. «Совкультура» в 1960 году пишет о его роли в учебном спектакле «Преступление и наказание» (вот он, неожиданный Высоцкий: сыграл не Родиона Раскольникова, а Порфирия Петровича!). Распределился юный актер в плохой до него, во время него, после него и до сих пор Московский драмтеатр имени Пушкина. Играет Лешего в «Аленьком цветочке» и прочую ерунду. Потом он устраивается в Театр миниатюр. А вот в «Современник» его не взяли. Он так долго пытался туда проникнуть! Потом Ефремов, наверное, локти кусал. Кое-что он играет в кино, так, пустячки: «Живые и мертвые» – веселый солдат, единственный весельчак в мрачном фильме; «Карьера Димы Горина»; «713-й просит посадку». Эпизоды.

Леди, дама, сеньора, фемина

Владимир Высоцкий совсем не был Дон-Жуаном, которого потом сыграет. Он был целомудрен, воспитан, учтив. Не вел разгульную жизнь в вертепах и притонах, на всех своих дамах женился. Детей любил, уважал, по воспоминаниям второй жены, даже младенцев; купал, когда мог, бегал за молочком. Трепетал перед детишками: а вдруг не полюбят? Дома бывал редко: роли, гастроли, концерты. У него было три жены, и прежних он проведывал. Давал деньжат. То есть вел себя совсем не по блатным песням.
Умел любить, был хорошим мужем. Только недолго. Его первой женой в голодное время бедной юности стала Иза Константиновна Жукова. Он увел ее от мужа. Они голодали. Скупали за бесценок в пирожковых бракованные пончики («кривые»). Иза была умна и нежна. Они поженились в 1960 году, совсем детьми. Нина Максимовна не любила бедную Изу, заставила ее делать аборт. Двое испуганных детей не посмели противиться, Володя плакал у больницы. Вот тогда он стал пить. А детей у них больше не было. Однако когда Иза уже после развода (они быстро развелись) стала женой другого и ей удалось в 1965 году родить мальчика, Высоцкий, благородный человек, дал ему свою фамилию. Четыре года как-никак делили вместе последнюю сигарету, последний пончик.
.
Но в 1965 году Владимир Семенович, уже актер Театра на Таганке, женится на Людмиле Владимировне Абрамовой, тоже милой, красивой, влюбленной. Она подарит ему двух роскошных сыновей: Аркадия (1962 год) и Никиту (1964 год). Оба стали актерами. Такая творческая семья. Аркадий еще и сценарничает, а Никита (страшно похож на великого отца) еще и режиссирует. Интересно, что к ногам Высоцкого упали бы все дамы и девицы, как спелые плоды. Если бы он захотел, он мог бы иметь 700 жен и 300 наложниц, как царь Соломон. Но никто и никогда не мог назвать ни одну героиню его романа. Со скандалами имя его не связано. Да, дрался в ресторане. Всех побил. Из-за родной жены Людмилы, за ней вздумали приударить на глазах у мужа.
Они с Людой нуждались, но уже не голодали. Пошла «пруха»: фильмы, таганские спектакли, концерты. На еду хватало, хватало на детенышей. Но носить приходилось пиджаки и куртки друзей, а ботинки Высоцкий нашел где-то в углу на «Ленфильме».
Последний же брак был чудесным приключением из любимых книг, из детских сказок. Высоцкий поймал Жар-птицу, принцессу, Царевну-Лебедь. Марину Влади. И в приданое он получил Париж и весь мир впридачу. Не считая обещанных андерсеновскому Каю новых коньков (машин). Бедные русские жены (Марина все-таки была удочерена Францией) не могли соревноваться с той, что уже в Париже, которой что-то говорил сам Марсель Марсо. Что такое плотник супротив столяра и Каштанка супротив человека? Милые жены смирились, писали теплые мемуары, радовались своему краткому счастью и любили блудного мужа несмотря ни на что. А он создавал Храм своей новой любви и писал великие стихи о той, с кем приходилось все время разлучаться.
..
«Телефон для меня, как икона, телефонная книга – триптих, стала телефонистка мадонной, расстоянья на миг сократив». Ему было что дать этой белокурой красавице. «Дом хрустальный на горе для нее, сам, как пес бы, так и рос в цепи, родники мои серебряные, золотые мои россыпи!»
.
Последний же брак был чудесным приключением из любимых книг, из детских сказок. Высоцкий поймал Жар-птицу, принцессу, Царевну-Лебедь. Марину Влади
Фото: Veronique/www.flickr.com
..

Акмэ

В 1964 году все меняется. Великий актер встречается с великим режиссером, Юрием Петровичем Любимовым, и Театр на Таганке становится местом паломничества интеллигенции, знаменем Москвы, тайным очагом нонконформизма, вентой карбонариев. Мое поколение – счастливые люди. Мы видели Высоцкого в Гамлете – презрительным диссидентом; мы видели его сострадающего, интеллигентного Лопахина в «Вишневом саде»; его Хлопушу, убийцу, человека-ножа, злобного, несущего в себе стихию мирового пожара; мы видели его сломленного Галилея, в котором зрители угадывали самих себя, покорствующих тоталитарному государству. Юрий Любимов берег Высоцкого, ругал за загулы, запои и опоздания, но не увольнял и вытаскивал из таверн и трактиров гастрольных стран. Он понимал, какая перед ним сила и как тяжело с ней жить.
С 1966 года пошли и фильмы – концерты. Началось с «Вертикали». Роль была скромная, но без песен Высоцкого этот фильм не стоил бы и медного гроша. Это 1966 год. А чего стоил бы фильм «Я родом из детства» (1966)? Песни Высоцкого и он сам создают фильмы из ничего. «Опасные гастроли» (1969). «Четвертый» (1972). Нет, случается играть и в стоящих, отменных фильмах. «Интервенция» (1968), которая двадцать лет лежала на полке. Или Чехов, «Плохой хороший человек». Лучший фон Корен всех времен и народов – Владимир Высоцкий. И лучший же Лаевский – Олег Даль. Талантливый фильм «Сказ про то, как царь Петр арапа женил» (1976). И экранизация «Маленьких трагедий» (1979).
Но даже Париж не радовал. Вот она, холодная ясность прозрения: «Мы в Париже нужны, как в бане пассатижи». То же самое сказал Егор Гайдар, а ведь они не сговаривались. А насчет России? Тоже все ясно. «Глиной чавкая, жирной да ржавою, вязнут лошади по стремена. Но влекут меня сонной державою, что раскисла, распухла от сна». И «раз уж это присказка – значит, дело дрянь». Чем здесь могли помочь бессмысленные машины, которые поэт бил, которые улетали в кювет?
..
Марина Влади любила мужа нежно и преданно, как простая русская баба. Никогда не корила. Помогала. «Уложит она и разбудит, и даст на дорогу вина». Она привезла ему «Рено» – Высоцкий разбил ее в первый же день и ездил на битой. В 1974 году с гастролей в Германии он привез себе два BMW, серый и бежевый. Зарегистрировать дали один, но ездил он на обоих, переставляя номера.
..
В 1975 году Высоцкий переселяется в хорошую кооперативную квартиру на Малой Грузинской, 28. А дальше пошла уже роскошь: «мерседес», голубой металлик, 1975 года выпуска. В 1976 году таких «мерсов» в СССР было три: у Высоцкого, у Брежнева, у «гимнюка» Сергея Михалкова. Слава зашкаливала – силы кончались, число концертов дошло до тысячи. Как рвали его противоречия! В 1979 году он, как честный поэт-нонконформист, участвовал в нелегальном «Метрополе». Нелегальщиной была уже не политика, а альтернативное искусство. И в этом же году опять-таки на гастролях в Германии он покупает спортивный «мерседес», купе. Скорость – 200 км/ч. И поэт улетает в кювет. А время жизни почти истекло, и из автосервиса машину забрать уже некому. 25 июля 1980 года Владимир Высоцкий умер во сне, и количество кривотолков, от коих тошно, перевалило за мыслимый предел. В городе шла проклятая, бойкотируемая США и еще несколькими странами Запада Олимпиада. Лишних выселяли. Высоцкого хоронила вся Москва, деньги за спектакль никто не взял назад, а тупой КГБ выламывал портрет со второго этажа здания театра и смывал поливальными машинами цветы с асфальта. Им было то ли завидно, то ли страшно. Бедный советский волк, которого сама советская жизнь посадила с рождения за флажки, все-таки ушел от советских Красных Шапочек из Политбюро, от бабушек из Кремля и с Лубянки (вроде Суслова с Пельше). Но не ушел от охотников. От этих – только на тот свет. «Волк не может, не должен иначе! Вот кончается время мое. Тот, которому я предназначен, усмехнулся и поднял ружье».
.

Выбирайтесь своей колеей

Владимир Высоцкий успел написать о многих запретных вещах. О карательной психиатрии: «Ко мне заходят со спины и делают укол… Колите, сукины сыны, но дайте протокол!» О том, как надо умирать настоящему пирату и настоящему человеку, и как ему самому не суждено было умереть: «На нас глядят в бинокли, в трубы сотни глаз и видят нас, от дыма злых и серых, но никогда им не увидеть нас прикованными к веслам на галерах». О том, где искать выход: «Эй, вы, задние! Делай, как я. Это значит – не надо за мной. Колея эта – только моя, выбирайтесь своей колеей!» О тщете пророчеств в СССР: «Без умолку безумная девица кричала: “Ясно вижу Трою павшей в прах!” Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев – во все века сжигали люди на кострах».
.
Советские поэты приспосабливались как могли. Выживали, лакали водяру в Домжуре. «Так держать – колесо в колесе! – И доеду туда, куда все». Завидовали Высоцкому, самому успешному из всех. «Мерседесы», заграничная жена, по заграницам ездит. Никто не вешался и не стрелялся. Обживали кооперативы и дачи в Переделкине. Брали госпремии. А он от этого умер! Не выдержало честное несоветское сердце. Он проложил нам маршрут в своих «Птицах». «Север, воля, надежда – страна без границ, снег без грязи – как долгая жизнь без вранья. Воронье нам не выклюет глаз из глазниц – потому что не водится здесь воронья». «Наше горло отпустит молчание, наша слабость растает как тень, – и наградой за ночи отчаянья будет вечный полярный день!»
.

Share

Открываем тайну души!

“Верь мне, в этом мире солнца Больше нет. Верь лишь мне, ночное сердце, я поэт!”

Александр Блок

Дорогие наши читатели! Мы разворачиваем перед вами 35 страниц стихов Сергея Бычкова.

Сергей Бычков: Нужен большой лист бумаги, чтобы описать его, и все его служения на земле. Историк, доктор исторических наук, писатель, журналист,  автор прекрасных  книг о русских религиозных философах, подвижниках, пастырях.  Автор книги «Хроника нераскрытого убийства»  – частное расследование о насильственной смерти  отца Александра Меня.  А, в общем, у него более 10 прекрасных книг.

Кроме того, Сергей Бычков, Дон-Кихот, живущий в России. Он один из немногих, пишущий о засилье в церкви коррупции, стяжательства, лицемерия. А кто из иерархов любит, когда им говорят правду во имя Христа. Они хотели бы переиначить Библию так, чтобы люди молчали во имя Христа.  Не понимают, что Христос, и когда молчит, говорит!  Он молчал перед Пилатом, – но Это молчание мы слышим уже 2000 лет. Потому-что Он,  Бог правды.  И поэтому, Сергей Бычков, бредущий за Ним, продолжает трубить в свой  Рог Справедливости о том, что не всё спокойно и  честно в церковном королевстве!  А короли и  иерархи трубадуров ненавидят.   И их подручные, пользуясь давно знакомыми методами министерства пропаганды Рейха  сочиняют про Бычкова различного рода пасквили и компроматы. Ну что ж, Христос это предвидел: «Если Меня гнали, будут гнать и вас» (Евангелие от Иоанна, 15 глава, 20-й стих). Сергей жалеет этих декораторов Церкви, вздыхает: «А что им делать, ведь люди подневольные…»

Мы живём в то время, когда универсальность особо ценится. Талантливый человек, который  умеет всё – это человек будущего. Честно говоря, я всю жизнь    особо любил и ценил таких людей.  Сергей Бычков – именно такой.

Особое место в его творчестве занимают стихи. Он как бы немного стесняется стихов, говорит о них в последнюю очередь, но стихи заговорили вместо него.  От них вы узнаете, что автор  прекрасно  знаком с лучшей русской поэзией,  у которой прошёл курс мастерства  и прозорливости. Но  у него своё отношение к жизни, свои решения, свои выводы, своя боль, свои стоны, своё смирение. А может не только своё, а может быть стихи известных и менее известных поэтов, это один великий оркестр, исполняющий реквием по России, и одновременно поющий гимн любви к России.

Когда я читаю некоторые его строчки, они помогают мне не  только думать, а созерцать  вещи в мире, созданные Творцом для счастья Его творения – человека.  Я вместе с поэтом вижу эти вещи, в них тишина молитв, Божьи прикосновения, последующие за ними озарения, в них  река Жизни, гребни любви и омуты разлуки.

Вообщем, открываю вам стихи!

Михаил Моргулис


БЛАГОВЕЩЕНЬЕ

Пете Старчику

Марине Старчик

 

«Кто ты, посланник неземной,

В тиши сверкнувший предо мной?

Ты светом душу озарил.

Кто ты? – Архангел Гавриил.

Благую весть тебе принес,

Но вместе с нею море слез.

Благословенна среди жен –

Тобою будет Сын рожден.

Он станет светом для людей,

Но будет распят, как злодей.

Тебе же сердце меч пройдет.

Но Он воскреснет – мир спасет».

И этой речью смущена,

Мария молвит: «Я должна

Родить, но как?» Архангел ей:

«Всевышний силою Своей

Незримо осенит тебя.

Зимой Его родишь, скорбя,

В яслях, среди овец, волов

И поклоненья пастухов.             

А шумный мир, что спит сейчас,

Навек запомнит этот час:

Украсит елки детвора

И не утихнет до утра,

Поя и славя Рождество.

Веленье Бога таково!»

И Дева молвит: «Все приму.

Пускай по слову твоему

Все сбудется». И тишина.

Мария в комнате одна.

XII. 1976

*       *       *

о. А.

Кто убегает от безделья и забот,

Кто окунается в закатный небосвод,

Кому дымами Млечного пути

Привычнее, чем по земле идти,

Кто знает, что любовь – не звук средь слов,

А благовест таинственных миров,

Тот, может быть, единственный росток –

Он темных почв пронзает потолок.

Пробившись к солнцу, крепнет и растет,

И, наконец, приносит зрелый плод.

Благоуханье расточает он!

Но лишь потомком будет оценен.

А мы его не ведаем цены,

Собой и суетой упоены.

1993


СОЛНЦЕВОРОТ

Когда синичий пересвист

Пронзает сонный день навылет,

Когда душа уже не спит,

Но сон ее вот-вот осилит,

Когда еще в сугробах лес,

Но солнцем он уже разбужен

И ввинчивает в синь небес

Ветвей сосновых полукружья,

Когда безбрежен окоем,

А солнце замерло в зените,

И прошивают день за днем

Снега пылающие нити,

И каплет с крыш, и каждый час

Мгновения на вечность нижет,

Сближая незаметно нас, –

Освобождение все ближе!

Освобождение от пут,

Освобождение от тягот,

Которые когда-нибудь

Крылами за спиною станут!

1983

ВОСКРЕСЕНИЕ

Там лег водораздел.

Я умер в октябре.

Туннелем тьмы

Брел, как умел.

Но как-то на заре,

Среди зимы

Предстал веселый лес.

В сугробе, под сосной,

Дом в два окна.

Я понял, что воскрес,

Что снежной белизной

Душа полна.

1974

*       *       *

Весна. Горячая пора.

Побеждена зима лихая.

Тончает снежная кора,

Овраги влагой заливая.

Несется хлещущий поток

И с шумом пропадает где-то…

Я, хрупкий, немощный росток,

Тянусь к немеркнущему свету.

Когда ж среди весенних стуж

Порой негаданно, нежданно

Мороз стеклит глазницы луж,

Убиты инеем поляны.

Незримо Божия рука

Дробит угрюмые каменья –

Земля становится легка,

И близко, близко пробужденье!

И утро дарит нас теплом,

А солнце обещает лето,

И неприметно мы растем –

Причастники добра и света!

1969

 

*       *       *

Осенний бег теней. Пожар

Кленовых листьев. Солнца беспощадность.

И купол неба – звонкий полушар.

Шептанье почв, их жажда, жадность.

Но все удерживает царственный покой.

Он нам дарован свыше. Вскоре

Загромоздятся тучи над рекой.

Покамест лес – рыдающее море

Качается и жалобно скрипит,

Но окунись в него – он боль отнимет.

Мгновение – и ты не инвалид:

Живи, люби  людей и вместе с ними

Трудись, страдай, ищи. Когда-нибудь

Душа познает тайное стремленье

И выйдет на тернистый путь

Любви, страданья, искупления.

1975

ПОСЛЕ БУРИ

Тысячу раз на дню себе на диво

Я должен умереть…

Петрарка

Вчера я мнил – достигнута вершина,

Превозносился, праведностью горд.

А ныне в прах своим паденьем стерт.

Я вспомнил, Боже, я ведь только глина.

Утрачены прозренья – я мертвец.

Взываю ко Творцу, но нет ответа.

Я словно всеми брошенный слепец,

Бреду во тьме, в скорбях, не видя света.

Но сердце живо – бьется в глубине.

И твердо знаю, если есть терпенье, –

Отхлынет тьма, и снова, в тишине,

Душа услышит ангельское пенье!

1977

ПЕРВОЕ ДЕКАБРЯ

Казалось мне – сойду с ума,

Как вдруг нагрянула зима

И сразу отлегло.

Стоят превыспренно дома,

И все белым-бело.

Скрипит раздумчиво снежок,

Гуляет шалый ветерок,

Снежинки ризы ткут

И стелют их у самых ног,

Кружатся там и тут.

Повсюду трудится мороз,

Его дела белей берез.

Коснувшись тайных струн,

Он в суету порядок внес,

Неутомим и юн.

Он чисто вымел небеса,

Одел угрюмые леса,

Раздвинул кругозор.

И обнаружилась краса

Завьюженных озер.

И, гнет житейский сокруша,

Вновь воспарила ввысь душа

И, силу обретя,

Запела, надо мной кружа,

Веселое дитя.

декабрь 1977

НА ПЛАТФОРМЕ

Опять, как в годы золотые…

Александр Блок

Дома, деревья, магазины,

Осенний вихорь листья рвет.

Битком набитые корзины,

Разнообразнейший народ.

Все, как один, мрачны, угрюмы.

Все молча электричку ждут.

В глазах одни и те же думы:

Скорей бы в город, и в уют!

Но думы спугивает пьяный.

С гармошкою, как смерть с косой,

Он про сердечные изъяны

Горланит с пьяною ордой.

Шарахаются, будто нечисть,

Ругаясь тихо, не крестясь.

А он проходит, как на вече

С наемною дружиной князь.

И разгоняя по платформе

Изрядно струсивших людей,

Едва сойдя с дороги торной,

Вдруг мордой в грязь оравой всей.

Давно ушли года лихие,

Порядок наведен в стране.

Россия, пьяная Россия,

Порой ты ненавистна мне!

октябрь 1978

ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Мы стоя спим в густой ночи…

О.Мандельштам

 

Последний час морозной зимней ночи.

Душа поет, предчувствуя восход

Могучего светила. Где-то кочет

Кричит, что скоро, скоро солнце разольет

Лучи любви и благостного мира

Над страждущей отчизною моей.

Дыханье пробужденного эфира

Доносится с заснеженных полей.

И движутся блистающие рати –

Огнепалящих ангелов полки.

Редеет мгла, и вот встает Распятый,

И всем земным законам вопреки

В который раз отвален камень гроба,

И слышен глас: Восстань и выйди вон!

Разверзлися сибирские сугробы –

И Русь встает, презрев могильный стон.

И крепнет торжествующее пенье,

Уходит тьма, но доживем ли мы

До радостного дня освобожденья,

До Пасхи, до скончания зимы?

1980

НАТАШЕ

Блаженный юг, ты снова рядом!

И плещет море у окна.

А ты стоишь престольным градом,

Который надо брать осадой,

Дни, ночи проводя без сна.

Неисследимы превращения:

Ресницы дрогнули, и вот –

В сладчайшем миге пробужденья

И в утреннем столпотвореньи

Град предо мною предстает:

Уже распахнуты ворота,

В глазах еще клубится сон,

Но миг – пробуждена дремота,

И предвкушением полета

В который раз я вновь пронзен…

А там, вдали, за тротуаром,

Зовет меня тенистый сад,

Он опален полдневным жаром

И в нем невиданным пожаром

Бушует черный виноград.

Отброшены укор и платье:

Все вспыхнуло в единый мир –

И вновь я заключен в объятья,

И вновь разрушены заклятья

И чары голубинных книг.

4.Х.84

ГОРЫ АРМЕНИИ

Любуюсь горами,

Что гордо взнеслись,

Укрыты снегами,

В подзвездную высь;

Ущелья, распады,

И в грохоте рек

Крушенье уклада –

Быть может, навек!

Они – мизантропы,

Сокрыли от глаз

Змеистые тропы,

Сторонятся нас.

И тычутся тучи

В скопленья камней –

Чем склоны их круче,

Тем тяга сильней!

Но если поверишь

Призыву небес,

Ты все одолеешь –

И скалы, и лес.

Пробьешься к вершине,

Отдышишься, и –

Увидишь в долине,

Где гаснут огни,

Где крохи-селенья

Укрылись во мгле –

Твои вожделенья

Припали к земле;

А небо с тобою,

Ты – ровня орлам,

Дыши синевою,

Дивись облакам.

Вдруг вспыхнет на склонах

Осенний пожар:

И горы с поклоном

Ты примешь, как дар!

1989

Осень в Армении

Октябрь. Костры полыхают на склонах.

Я вхожу, окунаясь в трепетный шепот осин.

Лишь дубовая роща одна в одеяньях зеленых,

Охраняет cтеной обнаженные раны долин.

Пробегает по кленам багряное, жаркое пламя,

Лижет жадно листву, опаляя края,

И бросается в чащу, сникая перед дубами,

И, свиваясь, ползет по траве огневая змея.

Эти змейки бегут, но им не достигнуть вершины,

Что взирает на игры костров свысока.

Облака проплывают над нею спокойно и чинно,

И, камней на безлесой вершине касаясь слегка,

Омывают нездешнею, влажной прохладой.

И нисходит неслышным журчаньем покой,

Разрушая незримым потоком преграды,

Что возникли когда-то между небом и мной.

25.Х.88 Анкаван – 8.ХI.2010 Шарм-Аль-Шейх

ПОСЛЕ ПЕРЕРЫВА


НА СВЕТЛОЙ

Влекомые неведою силой,

Как будто пробудившись ото сна,

Они текут рекой к родным могилам,

Стремясь ушедшим все воздать сполна.

За пьянки, свары, брань и оскорбленья,

За все, что жжет в груди, идут, себя казня.

И в светлый день Христова Воскресенья,

Спешат к кладбищам, где лежит родня.

Плутают, а найдя заветную оградку,

Рыдают вслух и вспоминают мать.

Ту, что склонясь над детскою кроваткой,

Спешила их пред сном поцеловать.

Они раскладывают куличи и яства,

Скатерку стелют и, смиряя естество,

Внимают в тишине весеннему пространству,

С ним ощущая кровное родство.

1.05.1994-1.03.2011

ПОСЕЩЕНИЕ

Всплеск света. Мановенье крыл.

Неведомым огнем объятый,

Я забываю все, чем прежде жил,

И тотчас становлюсь крылатым.

Вбираю родовую мощь земли,

А крылья мчат уже под облаками.

Я вижу храм, белеющий вдали,

Окованный могучими лесами,

Касаюсь засыпающих озер,

Вдыхая их бодрящую прохладу,

В степи пылающий костер,

И гор застывшие громады.

Не вечно будет длиться мой полет.

Я знаю – он предвосхищенье

Освобожденья от земных тенет

И даже от земного притяженья.

24 июня 2010

ПЛАЧ О МОСКВЕ

Прощаюсь с разрушаемой Москвой,

И с переулками, где я бродил когда-то:

Ножовый, Скатертный… Прощаюсь с Беговой,

И плачу над душой убитого Арбата!

Бульдозерами сносят Кадаши,

И облик Трубной стал неузнаваем,

Давно на Патриарших ни души.

Здесь летний вечер не звенит трамваем.

Повсюду, как грибы после дождя,

Из подземелий лезут небоскребы.

Вокруг обронзовевшего вождя

На джипах лихо разъезжают снобы.

Ужели нам не сохранить Москвы?

Ведь ей, болезной, некуда укрыться

От жадных рук беспамятной братвы,

Крушащей яро древнюю столицу!

10 июня 2010

ТРОПА

В клубке щипящего житья

Я не участвую. Иная

Влечет от юности стезя –

Полузаросшая, глухая.

Нехоженной тропой идти,

С чащобой яростно бороться

И знать – другого нет пути.

Ты призван стать первопроходцем.

Поодаль – тракт, а там борьба

Людских страстей и интересов.

Но у меня – своя тропа,

Упорно пробиваюсь лесом.

И за Божественный хитон,

Держусь, вцепившись мертвой хваткой.

Ведь впереди шагает Он –

За Ним бреду походкой шаткой.

И с Ним поднявшись на Фавор,

Где светом пронзены аллеи,

Где ветер гонит тучи с гор,

Я падаю, благоговея.

1996-2010

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Повсюду время ставит меты,

Неспешно подгоняя нас.

Мы вскоре окунемся в Лету –

Приблизился заветный час.

И угасают, словно свечи,

Друзья и сверстники мои.

Тот гибнет в поле от картечи,

Другие же в кругу семьи.

Средь повседневной круговерти

Глаза в глаза, передо мной

Предстанет скоро ангел смерти

Свинцовой тучей грозовой.

И молнией сверкнет над нами

Заветный, долгожданный миг –

Дела мои охватит пламя,

Но бренность жизни я постиг.

И мне желанен миг рожденья,

Хотел бы я преобороть

Докучный сон, распад и тленье,

Дабы приял меня Господь.

8 апреля 2010

Светлая седьмица, Нарочь

МЕТЕЛИ

С понедельника метели

Прорвались и загудели

Над сожженною страной.

Все, что уцелело летом,

Оказалось вмиг одетым

Пышной снежной пеленой.

И пошла зима кружится –

Удалая мастерица,

Заметая все кругом.

Позабыты все печали,

Все, кто слезы утирали,

Спят теперь счастливым сном.

Снится ласковое море,

Солнце, пляж, а на просторе

Лодки мчатся с ветерком.

Лежа на песке горячем,

Размечтались об удаче,

Грезы греют их как встарь.

И не ведают тетери

Об убийственных потерях –

Все слизали дым и гарь.

Оголтелые метели

Распороли как хотели

Белый снеговой покров.

И земля воззвала к Богу,

Поселив в сердцах тревогу,

Пробуждая ото снов.

20 ноября 2010

СМУТА

«Сбились мы, что делать нам?

В поле бес нас водит, видно,

И кружит по сторонам…»

Александр Пушкин «Бесы»

По России бродит смута.

От нее добра не жди.

Заворачивают круто

Олигархи и вожди.

Лихо  трудятся ребята –

Схвачено и там и тут.

Всю Россию грязнохваты

При-ва-ти-ви-зируют!

Византийские интриги,

Всюду шепотки и страх.

Для начальства зреют фиги,

Но в карманах, не в ветвях.

Духовенству денег мало

И, не замечая слез,

Яростно кадят Ваалу.

Ими позабыт Христос.

Так дождемся ль исцеленья?

Всюду золотой телец.

Истощится ли терпенье

Исстрадавшихся сердец?

Или снова вспыхнет пламя,

Разметая все вокруг?

Беспросветными ночами

Вновь врагом предстанет друг?

Поработали на славу –

Всюду нищета, раззор.

Так обидно за державу,

Некому им дать отпор.

Оглядишься – и унынье

Полнит сердце, словно яд.

Превратили Русь в пустыню,

Вымирает все подряд.

Призывая к покаянью,

Зазвонят колокола –

Вот тогда конец метаньям,

Полному всевластью зла.

22 февраля 2011

АРКТИЧЕСКИЙ ЦИКЛОН

Повис арктический циклон

Над Подмосковьем и Москвою.

Все полонил морозом он,

Поставив мертвенный заслон

И убивая все живое.

Там, за оградой ледяной,

Шатается весна беспечно.

Здесь задувает ветер злой,

Продрогший люд спешит домой,

Мечтая о тепле и печке.

Стоит незыблемый колпак,

И видится, что он – начало

Междоусобиц, смут и драк,

Что он – убийственный очаг,

Таящий огненное жало.

Когда ж и к нам придет весна,

Сжирая снег, и лед, и стужу,

Когда очнемся ото сна,

Когда подсохнут грязь и лужи,

С трудом одолевая ужас,

Увидим – огненный дракон

Опять ползет по нашим пашням

И лижет низкий небосклон,

Сжирая все – луга и чащи –

И выдыхая дух смердящий.

Повис над родиною дым –

Горит со всех концов Россия!

И по-над заревом ночным,

По трактам и углам глухим

Беснуются стихии злые.

2.03.-16.03.2011

Я узнаю его – ведь он рожден крылатым!

Порхает праздно, требует забот,

Работы непрестанной… Вместо платы

Ссужает мне клубок полудремот.

То исчезает, как гуляка вольный,

Как будто в лету канул навсегда…

То вдруг пронзает сердце острой болью

И радостью забытого труда.

И вновь тогда ложатся ровно строчки,

Тьму прошивая нитями огня,

Мечты и сны развеивая в клочья

И окрыляя сонного меня.

Как назову его? Бездельником? Пронырой?

Комком огня? Занозой? Иль стрелой,

Рассекшей пожелтевшую порфиру,

Разверзнув предо мною мир иной?

1970-23.08.2011

Переводы

 

Джон Донн

(1572-1620)

СОНЕТЫ

5

Давно рассечена моя душа:

Здесь ангелы, покой и тишина,

Но рядом поднимается волна

Моих грехов, мир ангельский круша.

О, Господи, как дивно хороша

Земля, где Ты, где вечная весна,

Где сладких слез душа моя полна –

Туда,  туда я правлю шаг, спеша.

Мой смрадный мир потопом обнови

Или сожги его. Он весь в огне

Страстей, он позабыл закон  любви!

Сей огнь геенский угаси во во мне.

Но чтоб душе моей не умереть –

Дай мне в огне Твоей любви гореть!

12

Поведай, почему покорны нам

Растения? Гусей крикливых стаи?

Зачем идут, от страха замирая,

Бык и овца на бойни к мясникам?

Зачем потворствует людским страстям,

Чревоугодников собой питая,

Природа? И за что она, святая,

Подвержена, как ты и я, страстям?

Я слаб и грешен, жаден, боязлив.

А ей грома и грозы – все подвластно.

Но чудо! Покоряясь ежечасно,

Она мне служит, мощь свою смирив.

Творец на мир не наложил оков,

Но умер Он за нас, своих врагов!

Джордж Герберт

(1593-1633)


СУЩНОСТЬ

О, Господи, мой грешный стих

Не мир, не сладостный напев,

Ни милый абрис или штрих,

Не меч, не лютня и не хлев.

Он не испанец, не француз,

Он не скакун и не танцор,

Презрев забот житейских груз,

Он рввется на морской простор.

Не холст, не слов набор пустой,

Не биржа; он – мои крыла,

Он – способ пребывать с Тобой,

Тебе извечная хвала.

 

 

БУРЯ

Бушует ветр. Покрыла землю тьма.

Ревут шторма.

Ты равнодушна к шуму волн морских.

Вид слез моих

Тебе всегда приносит больше горя,

Чем беднякам бушующее море.

Как в небесах ужасен бури глас!

Во много раз

Страшнее муки совести больной.

Лишь ей одной

Нас окрылять дано. Себе не веря.

Мы рвемся ввысь, штурмуем рая двери.

Стучимся долго у дверей, но зло

Сильно зело.

Где честь и слава? Льется слез поток.

Простит ли Бог?

Зря грозы и шторма хулят поэты:

Смолк ливень и все благостью согрето.

ЖЕМЧУЖИНА

Мне ведом путь познанья, тайный путь

Создания поэтом райских песен;

Но был ли от природы кто-нибудь

Столь одарен, что б путь, который тесен,

Пройти, не оступившись? Где звезда,

Которая б хранила нас всегда?

Неведомый доселе материк,

Причины, род, законы бытия –

Все ведаю, все разумом постиг;

Люблю Тебя!

Мне ведом чести путь, борьба за  трон,

Все выгоды ума и воспитанья,

Людских страстей неведомый закон,

И почести, и тайные страданья.

Все в этом мире похоть злых очей,

Здесь рабствованье миру богачей.

Сим миром обладает злобный дух.

Подчас я вижу, плача и скорбя, –

Меня привычно предает мой друг;

Люблю Тебя!

Мне ведом наслажденья путь, напев.

Что нежит душу, навевая грезы.

И буйство крови, ласки юных дев,

И страсти зарождающейся грозы.

Но та душа, где бури лишь царят,

В себе самой обрящет вскоре ад.

Я персть, но пятерица чувств живет,

Теразет душу, разум, плоть губя,

И кто предскажет сей борьбы исход?

Люблю Тебя!

Все ведомо, и все в моих руках.

И потому с отверстыми очами

Стремлюсь к Тебе; все в этом мире прах.

С его товаром, рынками, купцами.

Как оценить Твою любовь ко мне?

Дай пребывать с Тобой наедине

И нить Твоей любви не обрывай,

Чтоб я сумел, наперекор судьбе,

Пройти мой путь и, обретая рай,

Взойти к Тебе!

 

 

УЗЕЛКИ НА ПАМЯТЬ

 

Главу прочел, с постели встав –

Всегда ты будешь весел, здрав.

Ты гарцевать, сосед за плуг.

Случись беда – поможет друг.

Быть щедрым учит нас Отец.

Знай – в бедности умрет скупец.

Молитвы утром не прочел –

День будет мрачен, как шеол.

Тобою оклеветан брат.

Он будет отомщен стократ.

Кто радостен, смирен душой,

Тот вечный обретет покой.

Гордец страстями ослеплен –

Своих грехов не видит он.

Учись у мудреца уму –

И золотом набьешь суму.

В ковше нам виден небосвод

Но пьяницу геена ждет.

ПРИРОДА

Умру, но буду бунтовать.

Я не устану повторять,

Что надо мною мир не властен.

Но, сердце, ты

Покровом красоты

Мир облечешь – я вновь несчастен.

Коль будет скрыт твой яд везде –

В трудах, советах – быть беде,

Я душу сдерживать не стану,

Я все постиг,

Пусть в вихре сгинет вмиг

Она, рассеяв власть обмана.

О, сердце грубое, в трудах

Ты ведало закон и страх.

Окаменело ты в пустыне –

Презри закон!

Я взят грехом в полон,

Я дряхл, что потеряю ныне?

 

ФИЛОСОФСКИЙ КАМЕНЬ

Всегда, во всем Тебя,

О, Боже, дай мне зреть.

Тебе хочу служить, любя.

Дай мне Тебя воспеть.

Не грубо, аки лев,

Все руша на пути.

Пошли мне ангельский распев,

Дай мне слова найти.

Из комнаты взгляну –

Стекло увижу я.

Проникну, подойдя к окну,

В небесные края.

Как полон мир Тобой!

Безмерно мелок тот,

Кто упоен самим собой,

Лишь для себя живет.

С Тобой тяжелый труд

Слуге милей утех.

Где Твои заповеди чтут,

Оттуда изгнан грех.

Все обращает вмиг

Во злато камень-Бог:

К чему на миг Твой дух приник,

Все обретает  слог!

ЛЮБИМАЯ

Играя, предложила в свой черед:

Пусть грешная душа

Уйдет. Все рассчитала наперед,

Собою хороша.

Поближе села, ласковый вопрос,

И я во власти грез.

«Я гость. Достоин ли сидеть с тобой?»

«Конечно нет. Будь смел.»

«Я зол, безблагодатен.» «Дорогой,

Как ты мне надоел!»

И руку сжав, улыбчиво глядит –

Ни боли, ни обид.

Я был женат. О, Боже, даруй мне

Укрыться от стыда.

Она не упрекнет. Наедине

С ней пребывать – беда.

Капризно приказала: «Съешь меня!»

Послушно ем, стеня.

ТРУДЫ

Тот, кто устал, пусть отдохнет.

А ты душа,

Отверзи кладезь тайных вод,

Пой не спеша.

Уставший силы обретет.

Как угль пытает человек,

Он не звезда.

Желаньем сладострастных нег

Объят всегда,

Но вот в скорбях проводит век.

Он жаждет лучшего. В трудах

И в суете,

Забыв, что обратится в прах.

Плоды тщете

Приносит он – насилье, страх.

Жизнь – торжище, дом пыток, ад.

Здесь все товар.

Лучи ласкают спящий сад,

Полдневный жар,

А звезды заговор таят.

О, если б деревом я стал!

Мне б пел ручей.

Я б странникам плоды раздал

А меж ветвей

Ночами б соловей свистал.

Покамест жив, не забывай –

Ты прах и тлен.

Коль одарен – трудись, дерзай.

Верь, что взамен

Погибели обрящешь рай.

 

ЧЕЛОВЕК

Кто б мог, но не в мечтах,

Здесь, на земле, воздвигнуть дивный храм

И пребывать привольно в нем?

Какой рукотворенный дом

Сравнится с храмом тела? Верь слезам:

Все обратится в прах.

Вокруг – цветущий рай!

Ты – яблоня под бременем плодов.

Но знай, что лишь тебе даны

И речь, и разум. Попугай

Не ведает произносимых слов –

Его слова смешны.

Как ладно скроен, сшит,

Как крепко сделан человек! Рука,

Плечо – весь мир ему под стать!

И даль становится близка,

Когда шагают ноги, ум не спит,

На сердце благодать.

И пустоту сумел

Как мышь, поймать всесильный человек,

Средь множества небесных тел

Узреть звезду, в песчинке – мир.

Нас травы лечат, продлевая век,

И радует эфир.

Ласкает ветерок

Луг нежит, и слагает песнь поток,

Но мы спешим настытить чрево,

Наш бог – оно, ему кажденья.

Давно утратив райские напевы,

Влечемся к наслажденью.

Слагает хор светил

Нам колыбельную, но поутру,

Когда ты бодр и полон сил,

Пусть устремится мысль твоя

К познанию законов бытия,

К извечному добру.

Природа наш должник:

Хлопочет, по весне ломая лед.

Она суда по рекам шлет,

Росой омоет утром лист,

Подарит дождь. О как прекрасен лик

Природы, как он чист!

Повсюду столько слуг!

Взгляни, они таятся под листвой,

На тропке, мы же топчем их.

В лесу тоска стихает вдруг.

Мир в человеке! Рядом мир другой,

Он  так послушен, тих!

О, Господи, с тех пор,

Как Ты воздвиг сей храм, в нем чудно жить,

Вести с Тобою разговор,

Страдать, неистово любить.

С природою послушной наравне

Дай потрудиться мне!

ДОБРОДЕТЕЛЬ

Поют ручьи, шумят леса,

С землей пирует небосвод.

На травах искрится роса –

Но все умрет.

Недолго будет пред тобой

Та роза, что сейчас цветет.

Спеши, любуйся красотой –

Она умрет.

Все пробуждая ото сна,

Даря цветы, весна грядет.

Хоть радости душа полна –

Но все умрет.

Кто добродетель возлюбил –

Пройдет разливы бурных вод,

Рассет козни темных сил, –

Тот не умрет.

КРУГОМ ГРЕХИ

 

Помилуй, Боже мой, спаси меня!

Сомнениям моим предела нет.

Бунтуют мысли реками огня,

Чудовищ выводя на белый свет.

Лишь завершит работу голова,

Как вмиг воспламеняются слова.

И вмиг воспламеняются слова.

Пронизанные мысленным огнем,

Они крушат окрест, как булава,

Дыханьем бурным полня все кругом.

Но что слова, где похоть, гордость, срам?

И волю я даю моим рукам.

И волю я даю моим рукам.

И множатся грехи мои, растут,

Так Вавилон вознесся к небесам

Перед рассеяньем. То там, то тут

Грехи плодятся – так день ото дня.

Помилуй, Боже мой, спаси меня!

Уильям Блейк

(1757-1827)

*       *       *

Я встал – рассвет едва алел.

Беги! Печален твой удел!

Дай испросить у Бога благ.

Беги! Сие Маммона, враг.

Я странной мысль сию почел.

Я мнил – се Господа престол.

И чтобы Бога восхвалять,

Просил богатство ниспослать.

Духовно, Боже, я богат.

В семье моей любовь и лад.

В друзьях я счастлив, бодр, здоров,

Вот только нет земных даров.

Я днем и ночью зрю Творца,

Не отвращает Он лица.

Хулитель мой невдалеке,

И мой кошель в его руке.

Я согрешу – ему Господь

Бросает деньги, чтобы плоть

Мою навеки искупить.

Неужто Сатану молить?

Пускай не испрошу я благ,

Бог милостив, подаст и так.

Навек я верный раб Его –

Молюсь за брата своего.

«Пади, – велел мне Сатана, –

Одену, зазвенит мошна.»

«Се прах, – я рек, а посему

Служу лишь Богу одному!»

 

ХРУСТАЛЬНЫЙ КОВЧЕЖЕЦ

Я Девою был полонен,

Когда, скача, в пустыне пел.

В ковчежец Ею заключен,

И там я дивный образ зрел.

Ковчежец был из хрусталя,

А стенки в крупных жемчугах.

И в нем открылась мне земля –

Луна ныряла в облаках.

Другую Англию я зрел,

Другую Темзу и Холмы.

Узрел я Тауэр другой

Среди непостижимой тьмы.

Престала, чудный свет лия,

Другая Дева предо мной,

И сладкий страх объял меня –

В Ней образ был сокрыт тройной.

Вот улыбнулась! В тот же миг

Небесным пламенем объят,

Я подарил ей поцелуй

И был он возвращен трикрат.

Пытаясь образ разгадать,

Я в сокровенное проник –

Ковчежец вспыхнул и сгорел,

И с изумленьем я постиг,

Что я в пустыне, ветер, тьма,

Я плачу. Рядом, слез полна,

Откинув в сторону покров,

Рыдает горестно Жена.

МЭРИ

Входила Мэри – расступался круг.

Она царила средь подруг.

И парни восклицали меж собой,

Ее превознося наперебой:

«О, это ангел! Как светла она!

Вернулись золотые времена!

Искрится взор, улыбка так чиста –

Сладчайший мед таят ее уста!»

Походкой – провозвестницей утех,

Парней в округе чаровала всех.

Взор бури пробуждал в крови,

Предвозвещая радости любви.

Лишь солнце тронули верхушки ив,

Крестьяне вышли, милых усладив.

И вышла Мэри навестить друзей.

Но берегись – коварней нет людей.

Один тебя гордячкою назвал,

Тот – шлюхою и от дверей прогнал.

Сырой туман румянец погасил,

Увяли розы, свет тебе не мил.

«Зачем я непохожа на других?

К чему, Господь, живу средь злых?

К чему, меня так одарив, скажи,

Ты поселил средь зависти и лжи?»

«Быть кроткой, словно агнец, ты должна.

Подобно голубице будь нежна.

Кто простодушного в соблазн введет,

Того огонь неугасимый ждет.»

«Скромней я стану, потускнеет взор.

Забуду смех, веселый разговор.

И если парень предпочтет меня,

Я откажу, не злобясь, не кляня.»

Одевшись скромно, вышла поутру.

Домой в грязи вернулась ввечеру.

В ушах звучали злобные слова,

Насмешки брань. Кружилась голова.

Без сил она присела на кровать,

Пытаясь дрожь и слезы удержать.

Не в силах боль обиды превозмочь,

Она рыдала до утра, всю ночь.

Казалось, лица злобные глядят,

И напоен был ядом каждый взгляд.

И не было ни одного лица,

В  котором просиял бы свет Творца.

Средь них, о, Мэри, и твои глаза.

В них скорбь, их отуманила слеза.

И только Смерть костлявою рукой

Подарит им забвенье и покой.

*       *       *

Незрелым мигом овладел – беда.

Покой отныне отнял навсегда.

Возможность дал ему созреть –

Ни слез, ни горя не узнаешь впредь.

ДИТЯ РАДОСТЬ

«Кто ты? Не мучь!»

«Я вчера родилась.»

«как же тебя назвать?»

Я счастья луч

Средь черных туч!»

«Сладостно радость познать!»

Светлая радость!

Ты вчера родилась.

Я тебе имя дал.

Смеюсь, пою

Радость мою.

Ныне я радость познал!

Перси Биши Шелли

(1792-1822)

 

ВОСПОМИНАНИЕ

 

Скоротечен ход времен:

Январем июнь сменен,

Хохот стоном заглушен.

Ты ж стремительнее всех.

Прилетишь – и ночь без сна.

Горечью душа полна,

И земля обнажена,

Листья сыплются, как снег.

Ласточка весной вернется.

Сыч засвищет, засмеется,

Лебедь в небеса взовьется

И умчится, лжив, как ты.

Сердце бьется в нетерпеньи,

Превращая сон в мученье,

Утра ждет, но нет спасенья:

Холод, голые кусты.

Цвет лилей невесте мил.

Розы б женам я дарил,

А фиалки для могил.

Мне ж м илее незабудки:

Я к могиле той принес

И рассыпал их без слез –

Помяни в одной из грез

И меня, потомок чуткий.

ПЕСНЯ

 

Как приходишь редко ты,

Радость Неземная!

Без тебя и дни пусты,

И пора ночная.

Вечность протекла со дня,

Каки ушла ты от меня.

Смог ли кто когда-нибудь

День пробыть с тобой?

Чуть заслышишь вздохи –в путь.

Мил тебе покой.

Лживый дух! Мирволишь тем,

Кто тебя не знал совсем.

Как упавший лист спугнет

Ящерку с камней,

Так тебя пугает гнет

Жалоб и скорбей.

Ты в смятеньи мчишься прочь,

Не желая мне помочь.

Подожди! Тебе открою

Тайники души!

Будет весело со мною,

Только не спеши.

Боль крылами отжени,

И останемся одни.

Любим мы одно и то ж,

Радость Неземная!

Воробьиных стай галдеж,

Рек разлив без края.

Журавлей летящих клин,

В дымке утренней овин.

Все мне мило на земле!

Я люблю до слез

Тот узор, что на стекле

Выводил мороз.

Ветер, снег, и край простой,

Что не тронут нищетой.

Нас с тобою друг от друга

Отличить нельзя.

По сердцу нам тишь, лачуга,

Мудрые друзья.

Дух! Но где их отыскать?

Ты же их не хочешь знать!

Ветренна любовь. Так что же?

Сладко жить, любя!

Дух, но ты всего дороже,

Я зову тебя:

О, приди, души целитель!

Сотвори во мне обитель!

ВРЕМЯ

О,непостижное, чьи волны – годы!

Безбрежный океан – хранитель бед!

Соль слез твоих осолонила воды,

Потоком мощным омывая свет.

Кладешь предел желаньям смертных.

Тебя мутит от жертв и опротивел вой.

На скалы, грохоча, швыряет их прибой,

Ты лживо в штиль, гневливо в шторм,

О чем шумишь ты, ветру вторя,

Неведомое море?

ИЗМЕНЧИВОСТЬ

Цветок, что ныне цвел,

К утру поник.

Так все, что ты обрел,

Исчезнет вмиг.

Что есть восторг зе мной?

Зарница в час ночной.

Дух озорной.

Как редок верный друг!

Как зло гнетет !

Любовь – ничто без мук,

А жизнь идет

Средь спешки, маяты,

И нет в ней красоты,

И нет мечты.

Как неба бирюза

Цветы ярки.

Блеснут во тьме глаза,

Коснись руки –

Покамест время спит,

Пускай мечта живит,

Душа парит.

К  НОЧИ

 

От запада, из чуждых сфер

К нам ночь идет!

Из мрачных и сырых пещер,

Где долог день, она несет

Виденья жуткие одним,

И радости любви – другим.

Стремит полет!

Ее покров – из царства грез.

Он весь в звездах.

День ослепив волной волос,

Целует – гаснет он в слезах.

И вот над морем, над землей

Она летит, даря покой –

И я в мечтах!

Рассвет забрезжит вдалеке –

Вздохну о ней.

Вот стадо побрело к реке,

И тяжесть полдня меж ветвей.

День притомлен – пора и в путь,

Помедлит он – теснится грудь

В мечтах о ней.

Спросила Смерть, ее сестра,

Меня ты звал?

Сон неотвязно до утра

Над ухом, как пчела жужжал,

И льнул ко мне со всех сторон,

Но я вскричал, прогнав их вон:

Я вас не звал!

Ослабну – Смерть пускай спешит,

Недолго ждать.

Устану – Сон глаза смежит,

Но я хотел бы твердо знать,

Моя возлюбленная Ночь,

Что ты согласна мне помочь

И вдаль умчать!

Томас Лав Пикок

(1785-1866)

(стихи из романа «Усадьба Грилла»)

Святая Лаура

Святая Дева в смертном сне

Покоится в гробнице.

Она велением небес

Нетленна – чудо из чудес,

Прекрасна, как денница.

Была девичья жизнь чиста –

Ни пятнышка на ней.

Отверзла Божья Мать уста:

«Будь неизменна и свята

Ты до последних дней.»

Вот под землею саркофаг,

Из алебастра ложе.

На крышке белых роз букет,

Ее покой на сотни лет

Никто не потревожит.

Над ложем мраморным потом

Воздвигли раку. Там

Кружком монахини не раз,

Сбираясь, пели в поздний час,

И звукам вторил храм.

Смерть аббатису унесла,

Гласило завещанье:

«Хочу, чтоб рядом со святой

Мой бренный прах обрел покой!»

Безумное желанье!

У аббатисы знатный род –

Кто б мог не подчиниться?

Ее желание – закон!

Пошли монашки на амвон

Печальной вереницей.

Лишь сняли крышку – в тот же миг

Сиянье ослепило!

Все залил нестерпимый свет,

Как будто тела в раке нет –

Рассеян мрак могилы!

Труп аббатисы положив,

Вновь затворили раку.

Объял всех безотчетный страх

Мгновенно на похоронах,

И утопил во мраке.

Наутро в храме собрались –

Вдали от роз печальных

Вдруг обнаружили во мгле

Труп аббатисы на земле

В одеждах погребальных.

И в страхе, на колени пав,

Взывали все к Марии.

Гробницу вскрыли, вновь хорал

Процессию сопровождал,

Как и тогда, впервые.

Но разве тленью место есть

С нетленностью рядом?

На камнях тело вновь нашли,

Оно покоилось вдали,

В часовне, близ ограды.

И вот на службе, в ранний час,

Молитва ввысь летела

Ко всем святым, чтоб наконец

Умилосердился Творец

И упокоил тело.

И встала стража в третью ночь.

Коленопреклоненнно

Молились все: и стар, и млад.

Как вдруг разрезал тьму набат –

Один удар мгновенный.

Гробница вскрылась. Поднялась,

Как статуя, святая.

Все тотчас в страхе пали ниц.

Она меж замерших черниц

Ступала как живая.

И не был слышен звук шагов,

Как будто не касалась

Плит каменных ее нога,

Как смерть, безмолвна и строга,

Прошла и распрощалась.

Гробница с этих пор пуста,

Исчезло с нею ложе:

В последний раз свершив обряд,

Вложили тело, и прелат

Вздохнул: «Помилуй, Боже!»

Но нет покоя в месте сем

Измученному телу:

И раз в году, в глухую ночь,

Ударит колокол – и прочь –

Блуждает по приделу.

А где Лаура? Вдалеке?

Кто знает, где таится

Та, что нетленна и чиста,

И до последних дней свята,

Где Божья голубица?

Навек сокрыта ото всех.

И ангельскою ратью

Оберегаема она.

Над ней простерлась тишина –

То место под заклятьем.

Жерар де Нерваль

(1808-1855)

ХРИСТОС В ГЕФСИМАНСКОМ САДУ

I

 

Когда ночная мгла заполонила сад,

Стеная и стремясь страданья побороть,

На камне, средь олив, взывал к Отцу Господь.

Вдруг понял  – предан Он, и нет пути назад.

Пришел к ученикам – вповалку спят.

Мечтали властвовать, целить, свергать, колоть,

Изнемогли в борьбе – их одолела плоть,

Сон веки им смежил, свалил весенний хлад.

Как беспробудно спят. “Послушайте, друзья!

Повсюду побывал, достиг пределов я –

Изранен, сломлен я на долгие века.

Я вас обманывал – повсюду пустота.

Я – жертва. Бога нет, и в алтаре тщета.

Нет Бога!” Ни одна не вздрогнула рука.

II

Стеная, продолжал: “Пройдя сквозь тьму миров,

Блуждая среди звезд, я понял – все мертво.

Проник в глубины я, таинственный покров

Отбросил, разгадал, в чем скрыта суть всего:

Пустыня царствует, лишь волн мятежный рев,

Небытия и мглы повсюду торжество!

Пучины вод морских, безумие ветров,

Но Духа жизни нет, а значит – ничего!

Где Око Божие? Мне рассказать невмочь;

Глазница полая рекой струила ночь.

Она казалась мне подобием норы.

Каймою радуга – спасительный порог.

Метался хаос в ней, свивая тьму в клубок,

Смерч, пожирающий и время и миры.

III

Недвижная Судьба – бесстрастгный часовой,

Необходимость, Зло, Коварство движут всем.

Погасшие миры под коркой ледяной,

И сотни гибнущих, бессолнечных систем!

Мощь первородная! В той пляске круговой,

Причина коей ты, поведай Мне, зачем

Ты поражаешь мир заразою чумной?

Ты жизнь передаешь иль губишь насовсем?

Чей голос, Отче Мой, расслышал Я в себе?

Ответь, не утаи? В Тебе ль над смертью власть?

Не мог ли в роковой, в той страшной схватке пасть?

С Денницею, скажи, не мог Ты пасть в борьбе?

Я стражду, Боже мой! Я всеми брошен, сир,

Но если Я умру – погибнет грешный мир!

IV

Ни отзвука вокруг, как будто мир оглох!

Деревья высятся, недвижно царство сна.

Он, обессилев, пал. Нависла тишина,

Но вскоре разорвал ее призывный вздох:

“Иуда, – крикнул Он, – хотя бы ты помог!

Приди, ты ведаешь, какая Мне цена.

Верши последний торг, дуща изъязвлена.

Прерви мучения – приди, Я изнемог!”

Иуда уходил, его сокрыла мгла.

Он мало получил, но совесть грызла, жгла.

На стенах он читал: “Христопродавец! Вор!”

Но бодрствовал Пилат, царев слуга и страж.

Он, жалостью ведом (иль это только блажь?) –

“Ввести безумца!” – рек, и ожил сонный двор.

V

То был, конечно Он, безумец, суеслов!

Икар, летящий ввысь, в бездонный небосвод!

Страдалец Фаэтон, низверженный с высот!

Тот Аттис двойственный, вошедший в сонм богов!

Грудь пронзена копьем – и нет громовых слов.

На землю пала кровь – и вмиг круговорот:

Вселенную трясло, был в ужасе народ,

Встревоженный Олимп лишился вмиг основ.

“Юпитер, отвечай! – так Цезарь возопил, –

Повсюду слух о Нем, у всех Он на устах!

То демон или Бог? Он мертв иль полон сил?”

Навек оракул смолк, сей тайною сражен.

Един поведает. Он – Сущий испокон,

Вдохнувший души в тех, кто был когда-то прах!

Share

Андрей Вознесенский всегда считал себя верующим

Поэт Андрей Вознесенский стал православным лишь незадолго до смерти, сообщил глава патриаршей пресс-службы протоиерей Владимир Вигилянский.— сообщает Христианское информационное агентство Lately http://latelynews.org со ссылкой на NEWsru.com.
«Я уговаривал его креститься, но Андрей Андреевич долгое время считал, что ему это не нужно, потому что у него особые отношения с Богом – без посредников. Он покрестился лишь несколько лет назад, когда уже был очень болен», – рассказал в интервью порталу «Интерфакс-Религия» представитель Церкви.
Он познакомился с Андрей Вознесенским более 20 лет назад, потом они стали соседями в подмосковном Переделкино и часто общались. Двоюродный прадед поэта был известным священником, который, в частности, исповедовал заключенных в Петропавловской крепости. У самого же А. Вознесенского, по словам Владимира Вигилянского, были разные взаимоотношения с верой, Церковью, «но он говорил, что всегда был верующим человеком».
«Это видно по его стихам, которые выявляли поиски истины, гармонии, Божественного присутствия в мире. Он смотрел на мир с высоты своего вдохновения. Примечательно, что еще до крещения он посещал храм в Переделкино», – отметил собеседник агентства.
Он рассказал, что выходил читать утреннюю молитву на улицу в Переделкино, а Андрей  Вознесенский «с утра ходил, потому что у него было вдохновение”. Однажды Владимир Вигилянский спросил: «Вы что, гуляете?» Он ответил: «Нет, я общаюсь с небесами, мне оттуда посылают слова, строки, рифмы».
«Он был, безусловно, очень даровитым и вдохновенным, а вдохновение дается только Богом и больше никем. Вдохновение – тот дар, который он с благодарностью принимал от Бога. И, конечно, у него были очень яркие прорывы такого стихийного религиозного сознания», – вспоминает священник.
Говоря об ушедшем поэте, он сказал, что это был «совершенно неповторимый человек, со своим особым голосом» и что он «очень многое привнес в русскую поэзию».

Share

ПАМЯТИ БРЕДБЕРИ

Ушёл в описываемые им много раз небеса великий фантаст, любимый писатель миллионов людей. Рей Бредбери не только писал, его книги влияли на целые поколения. Могу сказать, что на моё  поколение 60-70десятых годов во многом повлияли Ремарк, Хемингуэй, Сэлинджер  и Бредбери.  В Бредбери был огромный дух свободы, и щемящая душу  любовь к человеку, и доверие, в присутствие в нашей жизни Бога вечности.
Склоним головы перед этим  гениальным проявлением любви, детскости и таланта. А Господь, его тоже знает. И Бредбери, по-своему, знал Господа.

Михаил Моргулис


«Смысл жизни — в любви».


Рей Бредбери (22.8.1920 — 6.6.2012)


В свои 90 он сказал: «Чтобы дожить до 90 лет, нужно всецело любить жизнь. Я любил и люблю каждый день моей жизни. Я помню, как я родился, и даже помню себя в утробе матери. Хочу, чтобы вы оглянулись назад в свое прошлое. Может быть, вы сможете стать такими же великими любителями жизни, как и я. Смысл жизни — в любви».

Не сомневайтесь, он был прекрасно осведомлен: Бог есть любовь. И как было ни любить этого великого реалиста, познавшего смысл жизни! Прощая этому фантазеру многое, даже его суеверие, когда полушутя-полусерьезно он писал:

«А что до моего могильного камня? Я хотел бы занять старый фонарный столб на случай, если вы ночью забредете к моей могиле сказать мне «Привет!». А фонарь будет гореть, поворачиваться и сплетать одни тайны с другими — сплетать вечно. И если вы придете в гости, оставьте яблоко для привидений».

Пока же мы стоим, на звезды глядя,
Летят сквозь тьму посланцы Аполлона

Чтоб, во вселенной отыскав Иисуса,
Его спросить — что знает Oн о нас?

В глубинах тайных Бездны Мировой
Он шел, шагами меряя пространство.
Являлся ль Он в немыслимых мирах,
Что нам не снились в снах внутриутробных?
Ступал ли на пустынный берег моря,
Как в Галилее в давние года?
Нашлись ли души праведные там,
Вобравшие весь свет его ученья?..


“При всей странности формы стих отражает вполне традиционные для Брэдбери взгяды на вопрос соотношения религии и интенсивного познания человечеством окружающего мира, разве что обычно осторожный в выборе выражений писатель неожиданно говорит языком ортодоксального христианина, что, впрочем, не особенно смягчает смелости идей. Поэма впервые была опубликована в 1969 году”.


Кантата во славу восьмого дня,
возвещающая наступление дня девятого

Раздался Глас средь Тьмы, и грянул Свет,
И странные на Свет летели твари,
И Землю постепенно заселяли,
Ее поля, пустыни и сады.
Все это нам с рождения известно,
Рукой Огня записаны в крови
Семь первых дней,
Семь долгих дней творенья…

И вот сейчас мы, дети этих дней,
Наследники Восьмого Дня,
Дня Бога,
Или, верней сказать,
Дня Человека,
На тающем снегу стоим, и Время
Бушует и под горло подступает.

Но птицы предрассветные поют,
И мы по-птичьи расправляем тело,
И тянемся к таким далеким звездам…
Мы вновь лететь готовы на Огонь.

И в это время Рождества Христова,
Мы славим День Восьмой –
День Человека,
Конец Восьмого Дня –
Конец Дня Бога,
Все миллионы миллионов лет,
Что тянутся от первого восхода,
Предел которым наш Исход кладет.

И наше тело – воплощенье Бога –
Изменится и в огненном полете
Сольется с ярым солнечным огнем.
И на Девятый День взойдет светило,
И различим мы в утреннем ознобе
Чуть слышный зов далекой новой тверди.
И устремимся в новые сады,
И в новых землях вновь себя узнаем,
И новые пустыни оживим.

Мы наугад себя швыряем в поиск.

Пока же мы стоим, на звезды глядя,
Летят сквозь тьму посланы Аполлона

Чтоб, во вселенной отыскав Иисуса,
Его спросить – что знает он о нас?

В глубинах тайных Бездны Мировой
Он шел, шагами меряя пространство.
Являлся ль он в немыслимых мирах,
Что нам не снились в снах внутриутробных?
Ступал ли на пустынный берег моря,
Как в Галилее в давние года?
Нашлись ли души праведные там,
Вобравшие весь свет его ученья?
Святые Девы? Нежные Хоралы?
Благословенья? Есть там Кара Божья?

И, наполняя мир дрожащим светом,
Одна среди несчитанных огней,
И ужасая и благословляя,
Светила ли чудесная звезда,
Подобная звезде над Вифлеемом,
В чужой, холодной, предрассветной мгле?

В мирах далеких от Земного мира
Встречали ли Волхвы седой рассвет
В парном дыханье блеющего хлева,
Что позже стал святынею для всех,
Чтобы взглянуть на чудного ребенка,
Так непохожего на Сына Человека?

Так сколько новых Вифлеемских звезд
Взошло меж Орионом и Кентавром?
И сколько раз безгрешное рожденье
Чудесно освятило их миры?

И Ирод тамошний, трясущейся рукою
Подписывая свой приказ безумный
И посылая извергов-солдат
На избиенье нелюдских младенцев,
Лелеял мысль о сохраненье царства
В безвестных землях, что от нас скрывает
Туманность Лошадиной Головы?

Конечно, это так и должно быть!

Ведь в этот день, во время Рождества,
Наш долгий день – уже восьмой по счету,
Мы видим свет, сияющий сквозь тьму,
А существа, взлетевшие над Тьмою,
Какой бы мир иль век не создал их,
Срывая ночь с полуокрепших крыльев,
Безудержно должны лететь на Свет.
Ведь дети всех миров неисчислимых
С рождения боятся темноты,
Что черной кровью пропитала воздух
И в души нам сочится сквозь зрачки.

Совсем неважно, на кого похожи
Те существа, что искорку души
Несут сквозь мрак и холод долгой ночи,
Им – обрести Спасение свое!

В мирах далеких злое лихолетье,
Глухая, беспросветная година
Кончается пречистым снегопадом,
Рождением чудесного ребенка!
Дитя?
Средь буйных радуг Андромеды?
Тогда какие у него глаза?
И сколько рук?
Вы сосчитайте пальцы!
Он человек?
Да разве это важно!

Пусть будет он сияньем бледно-синим,
Как тихая лагуна под луною,
Пускай играет весело в глубинах
Средь странных рыб, похожих на людей,
Пусть кровь его – чернила осьминогов,
Пусть едкие кислотные дожди
Чудовищной пылающей планеты –
Лишь ласка нежная его ребячьей коже.

Христос свободно ходит по Вселенной
И в звезды претворяет плоть свою.
Среди людей – во всем на нас похожий,
Привычный, как и мы, к земной стихии,
Он носит человеческое тело,
Что так обычно нашему уму.
В иных мирах – скользит, летит, струится,
У нас он ходит, словно человек.

Ведь каждый луч из звездных легионов
Несет в себе святой Библейский свиток,
Пространство наполняя Словом Божьим.
На миллионах разных языков
Вздыхают и тоскуют, внемлют, ждут,
Когда же явится Христос пред ними
С побагровевших грозовых небес.

Шагая над глубинами морей,
Вскипающими яростью звериной,
Вспухающими бешеной опарой,
Христос имеет множество имен.
Мы так его зовём,
Они – иначе,
Но сладко имя на любых устах.

Любому он дары свои приносит,
Вино и хлеб для жителей Земли,
Другим мирам – совсем другую пищу.
Но утренняя трапеза всегда
Обильна и щедра, как взрыв сверхновой,
Всегда скудна последняя вечеря,
Ведь там – одни надежды да мечты.
Так было и у нас давно когда-то,
Когда ещё он не взошел на крест.
У нас он мертв,
Но Там – ещё не умер.

Пока ещё несмелый, весь в сомненьях
Наш род земной. Но, напрягая разум,
Себя металлом прочным одевает
И возжигает искорку огня,
Чтоб в зеркале межзвездного пространства
Собою беззаботно любоваться.
И Человек, построивший ракеты,
Шагает горделиво и покорно
В бурлящее, огромное пространство,
Лишь одного боясь, что слишком рано,
Что спят еще бессчетные миры.

Мы, благодарные за высшее доверье,
Несем Вселенной плоть и кровь Христову,
Идем, чтоб предложить вино и хлеб
Далеким звездам и другим планетам.
Мы щедро дарим первое причастье
Пока что незнакомым чужеземцам,
Мы рассылаем ангелов небесных
Во все концы обширнейших миров,
Чтоб возвестить, что мы уже ступили
На воды бесконечного Пространства,
О тысячах Пришествий и Прощаний
Чудеснейшего Богочеловека,
Что, впаянный в свою стальную келью,
Шагает по приливному потоку
И берегам межзвездных океанов
Несет в себе святую Божью кровь.

Мы Чудо-рыб задумываем, строим,
Разбрасываем их металл по ветру,
Что веет в окружающем пространстве
И мчит в Ночи ночей без остановки.

Мы в небо, как архангелы, взлетаем,
В своих соборах, в тесных гнездах аспид,
Слепящим светом наполняя темень
Пустых межзвездных склепов и могил.

Христос не умер!
Бог нас не оставил!
Коль человек шагает сквозь пространство,
Шагает, чтобы заново воскреснуть
И в Воскресенье обрести Любовь.

Нам страшны безнадежные скитанья
По истощенной нами же планете.
Собрав зерно Земного урожая,
Мы новый сев ведем на новом поле,
Чтоб снять за урожаем урожай.
Так кончатся и Смерть,
И Ночь,
И Бренность,
И наша одинокая тоска.

Мы ищем место далеко в Плеядах,
Где человек с богоподобным телом
Совместно с существами, что как мы,
Когда-то преклонившими колени
Перед Земной Невинностью Святою,
Положит в Ясли чудное дитя.

Готовы Ясли новые и ждут,
Волхвы, на небо глядя, видят звезды
И ангелов, чье тело из металла,
Творящих вечной жизни письмена,
Что Бог скрепляет подписью своею.
Все ближе нам чужие небеса,
Все явственней в бездонном зимнем утре
Мы, спящие весь долгий-долгий путь,
Все десять миллиардов лет полета.
Настанет время возблагодарить,
Принять, понять, использовать во благо
Чудесный дар пульсирующей жизни,
Сжимающейся, как большое сердце,
Чтоб лечь, раскрывшись, Богу на ладонь.

И мы проснемся в дальнем далеке,
В затерянном в ночи кошмаре Зверя,
И вновь увидим вечную звезду,
Сияющую в небе на Востоке,
На всех Востоках всех небес Вселенной,
Над холодом сверкающих сугробов,
Что в Рождество насеялись со звезд.
Подумайте о предстоящем Утре,
Отбросьте страхи, слезы и сомненья,
Соблазны, суету, мольбы, рыданья!
Пускай все сгинет, все оцепенеет –
Вы возродитесь, слыша трубный глас,
Ракетный гром пронзит немое небо,
Звучащий не гордыней, но надеждой.

Внемлите все! Внемлите!
Это – утро!
Внемлите!
Начался Девятый День!
Христос вознесся!
Бог воскрес из мертвых!
Воспрянь, Вселенная! Взгляни – твои светила
В пространстве, полном радости и света,
Подобны чистым агнцам свежих пастбищ,
Над Андромедой светят высоко!

Так славься, славься Новое Рожденье,
Что вырвалось из тьмы и бездны Смерти,
Освобожденное от жадной мертвой хватки
Ее разверстой пасти ледяной.

Под бесконечно чуждым нам светилом,
О Иисус, о Бог, о Человек,
В невероятном теле воплощенный,
Спасителя Спаситель, пульс души
Ты! Ангел, поднятый на небо жаждой
Познать, понять, увидеть и коснуться,
И удивиться самому себе.

В День Рождества, живущие, готовьтесь,
Познать еще неведомых себя!
Над зыбкою бездонною Пучиной
Узрите вы Волхвов, дары несущих.
Чудесные дары – не что иное,
Как Жизнь, та, что нигде конца не знает!
Увидите летящие ракеты,
Как семена, хранящие Начало.
Вам суждено засеять ими Космос!
В День Рождества,
В День Рождества Святого
Люби Его, ты – Сын Его любимый!
Единственный? Или один из многих?
Сегодня все собрались к Одному.
Они пробудятся в тепле ночного хлева,
Что согревает спящего ребенка
И Вечную в него вдыхает Жизнь.

Ты должен сделать шаг в холодный Космос,
Сверкающий нездешнюю зимою,
Чтоб раствориться в простоте невинной
И там уснуть до Нового Рожденья.
О, Новое Святое Рождество!
О, Бог с рукой, простертою далеко!
О, Иисус в мильонах воплощений,
Покинь свою Земную колыбель!
Сам Бог тебе приказывает это,
Вперед шагая, пролагает путь
Для всех твоих грядущих возрождений.

В дни нового Святого Рождества,
Ты, Человек, не вопрошай, не медли,
Ты, Иисус, не медли, не тяни,
Ведь именно сейчас настало Время!
Уже настало Время Уходить.
Встань и иди!
Пришла пора родиться.
Приветствуй Дня Девятого рассвет!
Начни Исход!
Восславь за это Бога!
Воздай хвалу, ликуй и восхищайся
Девятым Днем и Новым Рождеством,
Которое есть Торжество Господне!

Перевод А. Молокина

Copyright © 1999 LiveJournal, Inc. All rights reserved.

pload a Userpic

Share

АД и РАЙ – ОДИНАКОВЫ. РАЗНИЦА -В ОБИТАТЕЛЯХ

ВЫ ЭТУ ПРИТЧУ ЗНАЕТЕ. НО МЫ ЕЁ  СНОВА НАПОМИНАЕМ, ИБО МНОГИЕ О НЕЙ БЫСТРО ЗАБЫВАЮТ.

КАКИЕ МЫ, ПЕРВЫЕ ИЛИ ВТОРЫЕ?

Михаил Моргулис

Человек беседовал с Богом и спросил его:  “Что такое Рай и что такое Ад?”. Господь подвел его к двум дверям, открыл одну и провел  внутрь. Там был  громадный круглый стол, на середине которого стояла огромная  чаша  с вкусной едой.  Человек почувствовал, что у  него слюни потекли.  Люди, сидящие вокруг  стола, выглядели голодными и больными. Все они казались умирающими от голода. У всех их были ложки с длинными-длинными ручками, прикрепленными  к их рукам.  Они могли достать чашу  и набрать пищу, но так как ручки у ложек были  слишком  длинные, они не могли поднести ложки ко ртам. Добрый человек был потрясен видом их несчастья.

Господь сказал: “Ты сейчас  видел Ад”.

Затем  Господь и  человек  направились ко второй двери. Господь отворил ее. Сцена, которую увидел добрый  человек, была идентична предыдущей. Тут был такой же огромный круглый стол, та же гигантская чаша, которая чаша с едой. Люди, сидящие вокруг стола, держали те же ложки с очень длинными ручками. Только на этот раз они выглядели сытыми, счастливыми  и погруженными в приятные разговоры друг с другом. Добрый человек сказал Господу: “Я не  понимаю! Почему такая разница?”.  “Это просто, – ответил ему Господь, – эти научились кормить друг друга. Предыдущие же думают  только о себе.  Ад и Рай устроены одинаково. Разница – внутри нас”.

Share

Мысли Ганса Кюнга: книга «Христианский вызов»

Перед тем, как Вы начнете читать книгу

Сложно писать о книге, каждая страница которой буквально была исписана мною желтым маркером. Это не та литература, которую можно читать, сидя в тесной маршрутке или пожевывая гамбургер в Макдональдсе. Книга Ганса Кюнга — это океан мыслей и бескрайние просторы богословских идей, которые не оставят вас равнодушными. Так что данный текст — не столько рецензия, сколько (лишь) некоторые мысли, которые я почерпнул из этого глубокого труда.

Когда я начал читать книгу Кюнга, мне вдруг вспомнился урок, который нам, студентам первого курса философского факультета, преподал наш профессор на одной из первых лекций по античной философии. Именно это я хотел бы посоветовать всякому, кто решится взять в руки труды Кюнга. На той лекции мы, еще зеленые студенты, получили от профессора домашнее задание, которое состояло в том, чтобы в свободное время читать «Метафизику» Аристотеля. Казалось бы, ну читать так читать, однако совет опытного педагога заключался в том, что лучше читать эту книгу медленно и вдумчиво. Если надо, то даже по предложению в день. После чего размышлять над прочитанным и, в будущем, по мере чтения, обязательно возвращаться к предыдущим, уже прочитанным ранее, мыслям. Именно так стоит читать и книгу Ганса Кюнга — «католического» богослова и экумениста, идеи которого, как ни странно, вы найдете близкими именно к протестантскому богословию, чем к католической традиционной мысли.

Опальный католик

Читать Кюнга надо через жизненную призму самого Кюнга. Занимаясь богословием, автор еще в молодости, подобно Мартину Лютеру, пришел к мысли о том, что Католическая Церковь «не соответствует своей божественной сущности», а значит, нуждается в крайне радикальном обновлении [1, с. 9]. Необходимость такого обновления вылилась в выработку им программы реформы католицизма, которая просматривается на страницах многих его книг. Программа Кюнга, которая очерчена в его книгах, включает в себя: «расширение самостоятельности местных церквей, углубление и расширение прав епископата, упрощение и децентрализацию церковной администрации, изменение семейного права и отмену обязательного безбрачия духовенства, отказ от жесткой цензуры и обеспечение ведущей роли специалистов-теоретиков в выработке решений, связанных с определением курса церкви» [1, с. 9].

Такой радикализм привел к тому, что в 1979 году Ватиканская Конгрегация доктрины веры лишила Кюнга, на которого, кстати, уже давно было заведено специальное дело, права преподавать (missio canonica) от лица Римо-Католической Церкви. Это не было отлучением или потерей священнического сана, скорее он уже более не считался католическим богословом. Даже такой немецкий богослов, как Карл Ранер (1904–1984) задался вопросом о целесообразности и в дальнейшем считать Кюнга католическим богословом. Церковь также потребовала, чтобы Кюнга изгнали из университета с должности профессора католического богословия в Тюбингене, которое он занимал. Однако даже не согласные коллеги Кюнга по Тюбингенскому университету не разделяли такие сомнительные меры со стороны Церкви. В конце концов государство утвердило в университете специально для тридцатидвухлетнего Кюнга профессорскую должность на кафедре фундаментального богословия [2, с. 315]. Кстати — это не первый раз, когда Церковь пыталась заставить замолчать ведущих богословов. Так еще в 60-х годах XX ст. во время II Ватиканского собора, Католическая Церковь попыталась подавить новые идеи таких мыслителей, как Тьер де Шарден (1881–1955) и Анри де Любак (1896–1991).

Как известно, труды по экклезиологии принесли Кюнгу не только славу, но и вызвали сильнейшую критику. Здесь стоит упомянуть, что уже во время написания данного отзыва, я узнал, что Библейско-богословский институт святого апостола Андрея (ББИ) выпустил новую книгу Кюнга: Кюнг Ганс. Церковь. – М.: ББИ, 2012. – С. 677 с. Причиной критики Кюнга было то, что он требовал пересмотра всей церковной структуры, начиная с института папства [3, с. 109]. Однако именно «Христанский вызов» (сокращенная версия его монументального труда «Быть христианином»/«Christ sein»/«On Being a Christian» [4], впервые вышедшая на немецком языке в 1974) вызвала больше всего претензий к Кюнгу.

Неодобрение работ Кюнга Католической Церковью, тем не менее, способствовало их растущей популярности. Количество проданных книг резко возрастает, его престиж и положение еще более укрепляются, приглашения выступить с лекциями перед самыми разнообразными аудиториями не перестают раздаваться со всех сторон.

Одна из величайших заслуг автора, которого по праву можно назвать одним из самых плодотворных и популярных богословов XX века, заключается в том, что он умеет донести свое послание до обычного человека с улицы, откровенно и просто (не беря в счет его исследование по христологии Гегеля, конечно). Рассуждая о непогрешимости папы и Церкви, Кюнг указывает на устарелость традиционного представления об Иисусу Христе, постоянно пребывая в поиске новой терминологии в отношении Сына Божьего.

Опальный Христос

Именно христологию (учение об Иисусе Христе) Кюнг поставил во главу угла всего своего богословия. Книга «Христианский вызов» — это христологическая программа опального немецкого богослова. Более того — это программа по разворачиванию христологии «снизу». Поэтому свое исследование Кюнг начинает не с исповедания Символа веры, а со своеобразного поиска исторического Иисуса — постепенно, на протяжении книги, приходя к Иисусу веры.

Согласно Кюнгу, Христос не является мифом, но реальным Человеком, историю Которого можно датировать [4, с. 69], однако жизнеописания, которые у нас имеются, являются чем-то большим, чем просто биографиями Сына Человеческого [4, с. 72], поэтому воспринимающий записанное о Христе, как нечто похожее на стенографический протокол, глубоко ошибается [4, с. 76].

Иисус, по мнению Кюнга «не был человеком церковного или общественного истеблишмента» [4, с. 82]. «Иисус черпал свой материал чаще всего из повседневной, а не из сакральной области жизни» [4, с. 83]. Более того, Иисус никогда не был богословом, который бы занимался схоластической экзегезой Ветхого Завета или использовал отеческие авторитеты [4, с. 84]. Не будучи связанным с «формулами и догматами», Он строил свое учение на собственном истолковании Писания, которое было рождено не из теоретической рефлексии, а из необходимого практического решения вопросов, касающихся здесь и сейчас [4, с. 85]. Более того, Иисуса не заботило сохранение религиозного статус-кво. «Он мыслил, полностью исходя из лучшего будущего, из лучшего будущего мира и человека. Он критиковал словом и делом существующий порядок и радикально ставил под вопрос церковный истеблишмент» [4, с. 87]. Иисус также был революционером, если под революцией мы понимаем «принципиальное преобразование существующих условий или состояния» [4, с. 90], «не насильственную революцию» [4, с. 104]. Именно по этому в «Нем не было ничего от мудрого дипломата или церковного деятеля, готового на компромисс и стремящегося поддержать баланс» [4, с. 96]. Самое важное заключается в том, что он не был «человеком системы» [4, с. 97]. Своей жизнью, учением и особенно смертью, Христос «поставил под вопрос религиозно-общественную систему, существующий порядок иудейского закона и Храма, и поэтому его весть имела политические последствия» [4, с. 101]. «Иисус был более революционным, чем революционеры» [4, с. 104]. Иисус не был благочестивым законопослушным моралистом [4, с. 129], Его нельзя приписать ни к господствующим, ни к повстанцам, Он был Человеком, который разрушал все устоявшиеся схемы [4, с. 138]. «Он не философ, не политик, не священник и не социальный преобразователь. Гений, герой, святой? Или реформатор? Однако разве Он не радикальнее, чем реформатор, то есть человек который хочет преобразовать вещи? Пророк? Разве «последний“ пророк, который не может быть превзойден, все еще пророк? Обычная типология, очевидно, дает осечку. Вроде бы у Него есть нечто от различных типов (возможно, больше всего от пророка и реформатора), но Он не принадлежит ни к одному из них. Он находится на другой ступени: очевидно ближе к Богу, чем священники. Свободнее по отношению к миру, чем аскеты, моральнее, чем моралисты, революционнее, чем революционеры, тем самым у Него были глубина и широта, которых лишены другие» [4, с. 138].

Я думаю, что стоит остановиться на этом, так как мне потребовалось бы еще не менее десяти страниц, чтобы описать Христа, каким Его видит автор. По словам немецкого экзегета Эрнста Каземана «мы должны вновь ясно ответить на вопрос: Кто такой Иисус? Все остальное рассеивает внимание. Он — наша мера, а не церкви, догмы и благочестивые люди. Их ценность, полностью определяется тем, насколько они «направлены на отказ от самих себя и призывают следовать за Иисусом, как за Господом» [4, с. 78]. Иисус Ганса Кюнга это — «реформатор-индивидуалист, противопоставляющий себя религиозному истеблишменту своего времени, то есть — это подобие самого Кюнга» [5, с. 388]. Со страниц книги Кюнга сам Христос как бы обращается к нам с такими словами: «А вы за кого почитаете Меня?» (Мф. 15, 16). От качества нашего ответа будет зависеть не только наша личная ортодоксия, но и наша повседневная ортопраксия. Итак, для того, чтобы лучше понять этого Христа и самого Кюнга (что тоже немаловажно), полезно обратиться непосредственно к самой книге «Христианский вызов», которую лично я считаю не только уникальной в своем роде, но и гениальной.

Прогрессивная христианская мысль или самонадеянность ученого-мятежника?

Осталось сказать несколько слов о вызове, который бросает Кюнг. Действительно справедливо было замечено, что «мало, кто из знакомых с Кюнгом и его богословием, может остаться безразличным» [5, с. 406]. Его книги, и в частности та о которой мы говорили, написанные для «христиан и атеистов, гностиков и агностиков, пиетистов и позитивистов, индифферентных и ревностных католиков, протестантов и православных» [4, с. vii], не дадут спокойствия ни одному из перечисленных типов людей.

В его книге можно найти не только попытку реабилитировать марксизм [4, с. 26], но и откровенный разговор о будущем религии [4, с. 34–38] и насмешки над просчетами атеизма [4, с. 39–52]. Кюнг также говорит об особенности самого христианства, которая заключается в активизации (в теории и на практике) воспоминания о Христе (memoria Domini) [4, с. 53–56], а также содействии развития всего человека и всего человечества [4, с. 58]. Для Кюнга христианство — это радикальный гуманизм [4, с. 10]. «Почему необходимо быть христианином?», — спрашивает автор. И отвечает на вопрос так: «Что бы быть истинным человеком!» [4, с. 408].

Как и в Католической Церкви, к которой принадлежит Кюнг, так и в традициях, с которыми отождествляем себя мы, все сильнее и сильнее ощущается нужда в том, чтобы ликвидировать останки средневековья [4, с. 6]. Это значит, что богословие должно оставить свою «традиционалистическую ортодоксию и с научной добросовестностью более серьезно подойти к догматам и Библии» [4, с. 7]. Другими словами Кюнг выступает за открытость Церкви перед вызовами современности и прогрессом цивилизации. Например, это хорошо видно в его книге «Начало всех вещей» [6], в которой автор выступает за теснейший диалог богословия и науки. Христианские Церкви в целом и богословие в частности должны быть опять по-новому «человечными и со-человечными: современными, актуальными, просвещенными, эмансипированными, диалогичными, плюралистичными, солидарными, совершеннолетними, секулярными — короче говоря, гуманистичными» [4, с. 58].

Да будем мы, по наставлению автора, предостерегать Церковь от авторитарного стиля правления, современной инквизиции и использования общественных финансовых средств без общественного контроля [4, с. 9]. Нам с вами стоит опасаться: 1) быть в «арьергарде человечества», 2) испытывать страх перед новизной, 3) отказываться от собственной творческой мысли и 4) замалчивать разговоры о необходимости новейшого развития [4, с. 10].

Литература

1. Кюнг Ганс. Великие христианские мыслители. СПб.: Алетейя, 2000. 436 с.
2. Ханс Кюнг. Мятежный католик // Лейн Тони. Христианские мыслители. СПб.: Мирт, 1997. С. 313–315.
3. Кюнг // Александр Мень. Библиографический словарь. Том II. — М.: Фонд Александра Меня, 2002. С. 109–110.
4. Кюнг Ганс. Христианский вызов. М.: ББИ, 2012. 465 с.
5. Ганс Кюнг. В поисках равновесия // Гренц Стенли; Олсон Роджер. Богословие и богословы XX века. Черкассы: Коллоквиум. 2011. С. 384- 409.
6. Кюнг Ганс. Начало всех вещей. М.: ББИ, 2007. 250 с.

Анатолий Денисенко,
магистр теологии, преподаватель Украинской Евангельской Семинарии Богословия (Киев)


Share

Мир вступил в новую фазу развития

Михаил Моргулис

Мир вступил в новую фазу развития. Эта фаза развития началась не во время бунта в Египте, а во время Перестройки в СССР. После падения искусственно созданного монстра, прожившего 75 лет, началась эра высокой технологии и падения многих режимов в мире. Началась Перестройка в мировом масштабе. Творец допускает это развитие событий, хотя нелегко воспринимать события, развивающиеся вне привычной человеческой логики. Но это есть, это происходит, это допускается, нравится нам оно или не нравится.


Я повторяю часто об одной надежде, на которую можно, нет, не рассчитывать, а просто уповать. Это надежда на то, что в самый экстремальный момент для нашей цивилизации, когда человеческих ресурсов и возможностей не хватит, чтобы остановить падение нашей цивилизации, в ситуацию вмешается Бог, и по своей любви и милости спасёт погибающий разрушающий себя мир.
Верующие люди также понимают, что земля Израиля является пуповиной мира. Развяжется она, погибнет библейское поле мира, и тогда погибнет весь мир. Не может земля Начала, земля Бога, земля пришествия Иисуса Христа погибнуть отдельно от мира. Всё наше Бытие связанно невидимыми, но ощутимыми небесными нитями. Всё происходит в едином контексте.
Я, лично, уповаю на вмешательство Творца. А вы? Я только прошу, чтобы Его божественная логика справедливости совпала с нашими надеждами на спасение.

***«… проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; терния и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься. (Бытие, 3-я глава)
Мир давно стал терять человеческие черты, данные нам Богом. Очень давно. С тех пор, как мы захотели обрести свободу без Бога. И идём мы в своём развитие, теряя по дороге всё прекрасное, что дал нам Творец: любовь, терпение, великодушие, сопереживание. Мы получили свободу, но потеряли Бога. Мы Богом заплатили за ничтожество нашей свободы. И в этой свободе мы приобрели черты всего гадкого, грязного, всего того, что противоестественно Божьему замыслу, всего того, что называется характером дьявола. И мы не хотим, мы просто активно не желаем слушать о нашей жестокости, о нашей внутренней звериности, о нашей кровавой жадности, жажды крови.
Мы говорим, что там Холокост, 6 миллионов евреев, да, ладно, говорят их было поменьше, 500 тысяч русских немцев, убитых Сталиным во время их депортации, да кто их знает, война шла, чего их жалеть, 5 миллионов во время голодомора на Украине померли, да хохлы как всегда прибавляют, армян вырезали 2 миллиона, да когда это было, пусть турки отвечают, цыгане и все там остальные? Да выбросьте это из головы! Будьте проще. Жизнь одна, живёте? Так и живите себе!
Я бы выбросил из головы, так оно же в душе остаётся. Как только последняя в этом мире душа забудет о наших злодеяниях, в тот же момент наш мир погибнет. В это мгновение роль мира в замысле Бога закончится. Закончится смысл его существования. В обретении свободы без Бога, мы обрели свободу в дьяволе, свободу на совершение преступлений. Но до тех пор, пока пребывают на земле те, кто помнит о злодеяниях, до тех пор Бог хранит наш мир.
Каждый из нас может стать тем человеком, ради которого Бог сохраняет жизнь на Земле. Мы не знаем смысл Божьей логики и Божьих подсчётов, но Божья любовь говорит: Пока остаётся хоть один человек на земле, верящий в Бога и помнящий наши злодеяния , и раскаивающийся в них, Господь будет с нами, и по милости Своей сохранит этот безумный мир.
Может быть этот человек, вы?***Вопрос на засыпку? Кто помогал Гитлеру? Кто помогал Сталину?
Им помогал, конечно, всегда и во всём дьявол, князь тьмы, Олицетворённое зло. Где был Бог при Холокосте, Хиросиме, Чернобыле, последней японской катастрофе? Где? Там где всегда! Он был на небесах, но при покаянии мог войти в сердце каждого человека. Во все времена большинство людей этого не хотели, они не каялись и оставались без Бога. А дьявол не ожидал решения человека, как это делал Бог. Бог давал человеку право выбора. А дьявол, как вор забирался в сердце и сознание человека. И после фальшивой эйфории, которую создавал в человеке дьявол, тот становился орудием дьявола. Человек став таким убивал, жёг, взрывал, лгал, даже мог лживо плакать. Поэтому были убиты миллионы, и «оживут ли кости сии» знает только Творец. Бог допускал всё это, потому что исполнял Свой Божий закон  — после изгнания людей из Эдемского сада в решения человека больше не вмешиваться. А дьявол был и есть беззаконник, он нарушал и нарушает все законы, Божьи и человеческие, и делает человека своим рабом, носителем зла, противником Бога.
Люди избрали свободу без рая. И выяснилось, что это оказался всемирный концлагерь , где заключены человеческие души. Кто комендант лагеря? Он, конечно, искуситель и убийца, враг Бога и любви, он — сатана, дьявол.После изгнания из рая, мы сами отвечаем за наши решения.. Но часто, как мы уже знаем, это решения не наши, а решения дьявола, вошедшего в нас.Да и многие поступки, совершаемые лидерами мира, совершаются без планетарного согласия людей планеты. Но тем не менее, мы вместе отвечаем за все злодеяния на земле. Почему? Потому что, если мы ничего не делаем против этих злодеяний, то становимся участниками этих преступлений. Потому что мы члены одной земной семьи. Потому что, когда мы отворачиваемся от Бога, тогда мы поворачиваемся к дьяволу. Когда мы не говорим с Богом, с нами начинает говорить дьявол. Когда мы не совершаем добро, дьявол нашими руками совершает зло. Когда мы забываем о любви Бога, дьявол учит нас ненавидеть людей.
Посмотрите, что мы сделали с прекрасным миром! Мы его изуродовали, заразили, загадили.
Мы на финишной прямой нашей цивилизации, только вместо финишной ленточки нас ждёт страшный обрыв, куда должно свалиться вся эта непокорная Богу масса, все самоуверенные рабы дьявола, все изуродованные им люди. Надеюсь только на одно, там возле обрыва, увидя нас бессмысленных и загнанных, к нам выйдет Бог, и ещё раз спасёт по своей любви и милости.
И мы также знаем, рядом со слугами дьявола всегда были праведники. Праведники не принадлежат к определённой религии, праведники могут ходить в разные храмы, но служить единому Богу. Некоторые священные книги говорят, что в рай войдут праведники всех религий. И даже те, кто не знал, что служат Богу, но кто поступал согласно Божьей любви.

Share

БОГАТЫЙ ТОРГОВЕЦ

У одного богатого торговца было четыре жены. Он уехал по делам и за несколько дней до возвращения отправил каждой из жен послание, в котором спрашивал, что им привезти в подарок.Четвертая, младшая из жен, ответила, что хотела бы получить красивые одежды, благовония или заморские драгоценности. Третья, часто болевшая жена, попросила привезти лекарства, которые исцелили бы ее недуги. Вторая жена была весьма любознательна и пожелала получить книги по метафизике, оккультным наукам и тому подобное. Первая, старшая из жен, в отличие от остальных, утратила интерес к мирским желаниям, а потому написала просто: «Мои драгоценный супруг, мне ничего не нужно, только возвращайся ко мне целым и невредимым и оставайся всегда подле меня». Торговец вернулся, привезя каждой то, что она просила. Наряды и драгоценности для самой младшей. Лекарства для третьей. Книги для второй. А так как старшая желала лишь его самого, он остался жить с ней, безраздельно принадлежа ей одной.Когда остальные жены стали сетовать, что он редко их посещает и живет только со старшей из жен, он спокойно им объяснил, что всего лишь исполняет их желания.Притча наглядно показывает, как те или иные мотивы определяют результат. Некоторые молятся о помощи в бизнесе, об удачной партии для детей, о приятной и «успешной» жизни. Другие молятся об исцелении от хворей, о помощи в преодолении трудностей. Третьи желают приобрести знания о материальном мире.И наконец, есть категория людей, которые хотят одного – единения с Богом. Они стремятся освободиться от чувства одиночества, так чтобы постоянно чувствовать присутствие Господа внутри себя и во всем сущем вокруг.Мы получаем то, о чем просим. Чего же вы хотите на самом деле?

Share