ПОЛНАЯ ЛУНА. Рассказ Майкла Моргулиса

Я стоял на своём месте, за стойкой бара, как раз наливал стакан пива зануде Чарли. И тут в дверях появился он. Вошёл и остановился. У меня пиво перелилось через край стакана. Он посмотрел в потолок, пошевелил губами, потом посмотрел на меня. Подходит и тихо, чтоб никто не услышал, говорит: «Я твой папи…». Так и сказал, не отец, а «папи», как говорят американские дети. Я, конечно, премного обалдел, но собрался, не среагировал, и говорю в сторону: «Вам что-нибудь налить»? Он вздохнул, сел на высокий табурет у стойки и произносит уставшим хриплым голосом: «Налей хереса с водой, если у вас такое имеется». Я в сторону: «Вода есть, а хереса нет. Никто не пьёт его».
– Знаю, пьют лишь то, к чему привыкли… А вермут есть?Full_Moon1
– Есть, – говорю, – итальянский… с корицей…
Он обрадовался:
– Налей! Итальянский с корицей, это совсем неплохо…
Он улыбнулся, точно как на фотографии, которая восемнадцать лет стоит на тумбочке, у моей кровати. Я её держу там с пяти лет, с того времени, когда он от нас ушёл. Там он в военной форме десантника, подбородок кверху, и улыбается. Только сейчас он уже наполовину седой. Заныло внутри, но я держусь.
– Учишься?
– Сэр, я будто бы не обязан отвечать на это…
– Ну, не отвечай…
Чарли говорит ему: «У вас такой странный акцент, вы итальянец?»
И посмотрел на его вермут в фужере. Он улыбнулся опять своей улыбкой, посмотрел на Чарли и кивнул головой.
– Да, что-то вроде этого… А акцент мой от койотов…
Чарли обиженно хмыкнул и отвернулся к экрану телевизора.
Он прихлебнул вермута и на меня смотрит:
– Я прилетел из Греции, работаю в аэропорту…
Тут подбегает пухлая официантка Линда:
– Налей, Ник, фужер шабли этому отморозку у окна…Приставале этому, со вставными зубами…
Я налил. Понесла с недовольным видом, но бёдрами завиляла.
– Так я живу в Греции…
– А я тут…
– А как остальные?
Какие к хренам остальные, только мать моя, жена его бывшая.
– Остальные в психиатрической клинике… А ты знаешь, кто ты? Блин гнойный, беглый каторжник, чего тебе интересоваться?
В фужер не уткнулся, смотрит прямо на меня.
А на меня вдруг нападает смех, и не просто смех, а хохот, я даже лицо на стойку уронил, не могу остановиться, повторяю сквозь хохот «остальные, остальные, остальные!», и думаю, только бы не заплакать, только бы не перейти на вой. Потом вижу, все смотрят на меня, а у Чарли открытый рот. Я остановился, утёрся салфеткой и говорю тихо, но отчётливо:
– Пошёл ты, «папи», или, как ты себя там называешь, прямиком в задницу…
Чарли услышал последнее слово, оживился, глаз один заблестел, второй у него бельмом навсегда прикрыт.
А он в тишину вставляет свои слова, почти шёпотом: «Я воевал, вспоминал вас, иногда…»
– Деньги бы слал чаще…
– Слал, сколько мог, на других не тратил…
– А на бабу, с которой ты убежал от нас…
– Это была не баба, это было то, чего уже почти нет… Но и она скоро умерла… Мои деньги ей не нужны были. А умерла, вот просто так. Посмотрела на меня в последний раз и говорит: « Я была с тобой, чтобы не умер ты. А теперь, придётся тебе быть одному. Я вместо тебя. Но запомни, никогда не спеши плакать. Я за тебя всё здесь оплатила…». И потом она умерла… Её звали Грили, вот такое странное норвежское имя… И если она смотрела на тебя, ты никого другого уже не видел. У неё были прозрачные глаза с лестничкой внутри. Человек попадал в глаза и уходил по лестничке, ведущей вниз…
– И что теперь… – говорю.
– Не знаю. Таскаю всю жизнь на себе разлуку, смерть, обман и память. А как останавливаюсь попить у ручья, все ручьи высыхают… Тяжело стало тащить всё это. На войне погибли многие, кто был со мной в одном отряде. На войне все разные становятся близкими. Поляку Эдду из Чикаго вывернуло живот осколком бомбы. Он умирал, и у него в сознании всё перепуталось, рука его была в крови, он ею гладил меня и говорил: « Мами, я очень скучаю по тебе….».
– Хочешь увидеть мою мать?
– Да. Хочу…
Я попросил менеджера поработать за меня. Он поначалу вскинулся, но потом посмотрел внимательно и ничего не сказал. И мы вышли, и поехали на такси.
В клинике поднялись на второй этаж и зашли в её палату.
Мать сидела в кресле и смотрела в окно.
– Эмми, – сказал он, – это я вернулся…
Мать вскинула руки кверху, опустила их и заговорила вполне нормально.
– Я думала, ты уже никогда не приедешь. Да, другие мужчины бывали со мной, но с ними я не могла радоваться долго. А тебя всё никак не было… Я хотела убить тебя, но разве можно найти любимого человека в этом сумасшедшем мире… А зачем ты приехал?
– Хотел поздороваться с ним и с тобой, и посмотреть на него и на тебя…
– Зачем на меня смотреть… Я стала старой…
– Нет, – сказал он, – старыми становятся другие, не ты. Нет. Ты выдержала всё. Это я стал старым, потому что тащу на себе всё утерянное…
– И меня тащишь?
– И тебя…
– Когда ты снова уедешь от меня?
– Завтра. Но потом опять приеду. Скоро.
– Скоро, это возможно, в день моих похорон…
– Нет. Я приеду и, наверное, уже навсегда, пока сам не умру здесь, рядом…
Мать снова всплеснула руками, и зарделась, как девочка.
– Я очень рада этой запоздавшей новости… Мы так долго ждали…
Он наклонился, и провёл губами по её волосам.
– Эмми, твои волосы пахнут дождём, так же, как в тот вечер, когда мы познакомились и слушали диск «Лед Цеппелин»…
И мы собрались, чтобы уйти, но мать поманила меня и поцеловала в щеку.
И теперь мы стояли на углу улицы.
– Вот, что… Не становись муравьём. Все они повторялы. Ими никто не командует, но они живут, как будто под чью-то команду. И повторяют друг друга. Если попал в муравейник, никогда не будь там долго. Выползай оттуда быстрее… У меня был страшный сон. Я увидел тебя пятилетним, маленьким, каким ты был, когда я уезжал. И приснилось, что муравьи тащат тебя в муравейник… Это был тяжкий сон…
– Такое случилось. Я был один. Но я кусал их, и вырвался… Поэтому, успокойся. Я не стал, как они, и не буду как они, – озабоченными, спешащими, кусающими других…
– Ты ходишь в церковь?
– Иногда. Там смирные муравьи, отдыхающие, не кусающиеся….
– Что ещё нам надо сделать?
– Попрощаться. Уезжай, и если очень захочешь, возвращайся. И заходи ко мне в бар, если меня оттуда не выгонят.
Я кивнул ему, но руки не подал. Не мог. Ненавидел его и хотел обнять. Но только кивнул.
И он пошёл. Потом остановился, медленно повернулся:
– Сегодня будет полная луна. Посмотри на неё. И ты что-то увидишь в ней…
И всё время он улыбался, как на той старой фотографии, которая у меня на тумбочке.
Я не ответил. Сжал зубы и не ответил. Он уходил, а я оставался…
А потом вдруг стал молиться: «Господи! Верни его нам, а ему возврати нас! И дай мне увидеть полную луну… Господи, мне, как Тебе, так трудно быть одному!..»

28 декабря 2007 г. Флорида

Share

ЖДИ МЕНЯ, БЕАТРИЧЧЕ…Рассказ.

beatrihe– Беатричче, Беатричче,- кричат люди во дворе. А я молчу. Тогда начинает кричать тётя Шива: “Беатричче, ласточка моя, сапожок мой+ струночка моя+”. Отвечаю грубым голосом: “Синьоры, сеньориты, чего вы все раскудахтались+ Я сижу за водосточной трубой и ем воробья+ Поставьте друг другу кляпы в ваши рты, и ещё куда хотите+
Тётя Шива подбегает ко мне: “Ты нашлась, ты нашлась, царевна моя…”. На ней глупейший зелёный халат, натянутый на голое жирное тело. Как жаба, выскочившая из болота. Она смотрит на меня подслеповатыми бессмысленными глазками. Она думает, что я её дочь, умершая 5 лет назад.
Двор полон гуляющих людей. Взявшись за руки ходят от забора до забора двое влюблённых, безумная старуха и слепой белоголовый парень. Дойдя до забора, они обнимаются, он её поднимает, опускает, и идут обратно, по безумной дороге своей любви. Они не видят друг друга, потому что он, слепой, а она, полностью безумная. Оба счастливо улыбаются.
Вышла в ватных брюках, подстриженная налысо, бывшая зэчка, ей кажется, что она продолжает работать среди заключенных на сибирской стройке, где ежедневно замерзают сотни людей.
Тётя Шива хихикая, спрашивает у меня: “Радость моя, почему ты изменила своё имя”? Я отвечаю ей каждый день одно и тоже:
” Белый лебедь с неба объяснил мне, что с новым именем Беатричче, меня никто не украдёт”. Если бы она знала, как я хочу, чтобы меня украли.
Бывшая зэчка взваливает на себя обломок бетонной панели и, шатаясь от тяжести, носит его по кругу. Психи испуганно отбегают от неё. Во дворе появляется толстомордый кот, которому сумасшедшие дали собачье имя Шарик. Презрительно понаблюдав за грязной пеной происходящего, кот зевнул, очень глубоко и очень долгим зевком.
Конечно, можно умереть и по-простому. Я знаю, как это можно сделать. Но ещё не решилась. Желание отомстить не даёт мне накинуть верёвку на шею. Я здесь уже год. Партнёрам показалось невыгодным убить меня. Партнёрам было выгоднее купить документы и людей, и отправить меня в этот дом. Они даже купили мужа. “Миленький ты мой, возьми меня с собой…”. Так мы пели, когда нам было хорошо. Остался сын, который скоро меня забудет, которому мои 50% никогда не отдадут. Мы все приходим к Богу, когда никого возле нас не остаётся. Когда нас предали, унизили, растоптали. И я пришла к Нему. Нормальному человеку выжить тут невозможно, и я притворяюсь сумасшедшей. Я стала Беатричче… И я привыкла ко всему, потому что Он поселился со мной в этом страшном доме. Только к одному не могу привыкнуть: к запаху. К запаху сошедшего с ума человеческого тела. Бог старается превратить его в запах райских садов, но этот запах безумия, непобедим. Возможно потому что у дьявола такой же запах.
Вы, кто прочитаете мои слова, станьте на колени и помолитесь за меня.
Я иду к самому дальнему углу забора, останавливаюсь почти вплотную к нему, и тогда оттуда выходит ко мне Он. Совсем не такой, как на иконах. Нос, какой странный нос. И глаза, как будто косят. Улыбается очень несмело. И говорит: “Дочь Сиона, ещё надо потерпеть. Ещё не пресытились львы и гиены, ещё волнует их запах крови. Но пройдёт немного времени, и они уткнутся мордами друг в друга, и заснут сном палачей. Тогда Я уведу тебя. Они не знают, что Я тут живу… Ведь Я не могу жить во всех сумасшедших домах мира. Они не знают, что Я здесь. И никто не знает, что Я здесь. Только сторож Филипп чувствует иногда Меня, он был рождён для ангельских дел, но был искушён, и совратился, и стал другим, но иногда старый дух просыпается и он чувствует Меня”.
Никто не видит моего Гостя. Но Филипп на другом конце двора стал беспокойно вертеться, и шумно втягивать носом воздух. А Он продолжает стоять возле меня. ” Ты только протянешь к ним пальцы, и они начнут падать, ибо в твоих пальцах будет железо Моего духа… Но подожди, подожди ещё… Дай им ещё время на раскаяние… О благостные звери, жадные к смерти и крови… Они повторяли слова пророка Исайи, говорившего обо Мне: “Ранами Его мы исцелились…”. Нет, они не исцелились… Им нужны мои раны, они приходят к ним, как к водопою… Они не исцелились, и потому раны Мои никогда не заживают…”.
Он закатал рукав хитона, кровавые струпья были везде, и из ладони сочилась розовая кровь. И на ногах струпья, а ступни ног небольшие, наверное, сороковой размер…
– Я должен уходить. Филипп идёт, он чует, чует… Его предки были волками… А ты подожди ещё, дай врагам время на раскаяние… У Филиппа в руке лом… Они любят ломы больше, чем копья… Я ухожу, девочка, а завтра буду снова с тобой…
Меня зовут к врачам. Комната для свиданий. Там мой муж.
Осторожно: – Как ты?
Я осторожно: – Хорошо. Всё время в садах, среди плодов и птиц.
Облегчённо: – Хорошо, что ты ничего не помнишь…
Не выдерживаю: – Всё помню, всё…
– Что?
– Что меня похитили, и теперь я в райском саду…
– А кто похитил?
– Не помню…
Мы оба помним. Но он думает, что от уколов я всё забыла. От уколов и от общения с этим сумасшедшим миром и безумными людьми.
Вдруг в нём что-то проснулось, он гладит мою руку: – Прости, дитё моё…
Я смеюсь безумным смехом. Я смеюсь, и вместе со смехом тихонько начинаю выть. А потом выталкиваю: – А что будет, если прощу…
Он озадаченно смотрит на меня. Потом почти шепчет: – Мне кажется, я уже смерти не боюсь…
Уставилась безумно в маленькое зарешетенное окно. Он облегченно вздыхает. Я должна посмотреть на него по-другому. Уходя, он оборачивается, и я смотрю. И он не вписывается в дверь, а ударяется о стену, но потом вползает в проём незрячей двери, и пропадает.
Тот, в хитоне, просил, и я даю им время. Да, видишь, я умираю, но даю им время. А врач сочувственно качает головой. Я знаю имя этого врача: Гиппократ-мучитель – бездарь- палач…
Я снова во дворе. Гомосексуалист в рванных розовых панталонах улыбается и нюхает сухую травинку. На свободе его долго били по голове молодые ребята, и повредили разум. Почти всегда у него болит голова. В редкие минуты между болью, он нюхает травинки и разговаривает с кем-то из аристократов. Подхожу ближе и слышу:
– Нет, мне больше нравится другой фильм, где вы играете покинутого парня… Там прядь волос падает на вашу щеку, и вы грустно вспоминаете свою любовь…
Вдруг гомосексуалист становится на колени и шепчет: – Я готов, ваше сиятельство, я готов, я полон любви, князь…
От него совсем дурно пахнет и я отхожу. Тётя Шива снова ищет меня:
– Девочка моя, где ты, тут кавалеры тебя разыскивают… Одна дама сказала, что ты умерла… она не в своём уме… Прости её, дочка…
Я отвечаю: – Пошли вы все. Второй день я не могу доесть дохлого воробья…
Шива умилённо встряхивается: – Иди, иди, моя ненаглядная, покушай, и ни с кем не делись…
Я снова иду к забору. Мне пересекают путь старуха со слепым парнем. Они держатся за руки. У неё опухшие красные пальцы. Слышу его слова: – Я уеду на Гавайи и возьму тебя с собой… Там меня все любят. Мой другой брат, тоже принц… Но меня любят больше, потому что я красивее его …
Потом рядом со мной появляется бывший наездник цирка. С ним произошла невероятная метаморфоза. Он упал со скачущего коня, тот копытом попал ему в шею, и от этого удара, примитивный жокей неожиданно превратился в прекрасного философа. Почти, как в сказке с лягушкой. Теперь, когда он говорит, то слушает себя с величайшим изумлением. Сейчас он осторожно поднял край несуществующей шляпы. – Прошу прощения, но отвечу на ваш немой вопрос: Что ж это такое, жизнь? Это не реальное воплощение, это тени и призраки, приходящие и уходящие… Это бой часов по твоей душе, по твоему сгоревшему однодневному полёту, который случайно назвали жизнью. Знаете, я когда-то был в Мексике. И шёл по расплавленной от зноя улице, и увидел прелестную замурзанную и счастливую девочку. Я посмотрел на неё, и чисто улыбнулся, и пошёл дальше. Но за это мгновение прошла целая и невероятно прекрасная жизнь…
– Как вас зовут? – поинтересовалась я, нарушая этим этикет сумасшедших. Но он ответил: – Раньше был Тимур, а сейчас, Михаил…
– Вам бы писать книги…
Он вздохнул: – Я только один класс закончил в Душанбе, писать слова в области литературы, простите, не сумею… А вот Бодлер по этому поводу сказал так: “О, созерцай душа: весь ужас жизни тут, Разыгран куклами, но в настоящей драме. Они, как бледные лунатики, идут, И целят в пустоту померкшими шарами”. Он снова приподнял несуществующую шляпу.
Что это? Шутка небес? Игра природы? Намёк на то, что в нас заложено много, и что от одного удара копытом меняется вся жизнь? Господи, что это…
Я подхожу к забору. Он выходит из него. На лице слёзы. Среди них есть кровавые.
– Почему Ты сегодня плачешь?
– С Отцом говорил… Он сказал: – Я пожертвовал Тобой, не для того, чтобы Ты потом жертвовал Собой для спасения этих ничтожных карликов духа и плоти…
– И что Ты ответил?
– Сказал, что не знал этого. Что Я, один из этих карликов. И что Я не уйду, пока не покаются перед Беатричче враги, или пока Ты, Отец, не накажешь их… Я сказал так Отцу, потому что Я люблю тебя, Беатричче, и других…
Стал собираться дождь. Небо сморщилось в чёрный кулак. Запах далёких трав стал перебивать запах сумасшедшей плоти. Упали первые крупные капли. Сумасшедшие поспешно убегали со двора. Капли летели грозно и ровно. Далеко лаяла захлёбываясь собака. Мы стояли рядом. Он подставил руки и ноги под капли. Они смывали кровь. И он стал тихо говорить: ” Душа Моя скорбит смертельно… Я и Отец – одно… Ибо если не уверуете, что это Я, то умрёте во грехах ваших… Жди Меня, Беатричче…”.

Михаил Моргулис

Флорида. 9 ноября. 2009 г.

Share

Сладкое время, глядишь, обернется копейкою…

Вот небольшое стихотворение “Сладкое время, глядишь, обернется копейкою…”, посвященное Рахели ( еврейской девушке, которая служит в армии Израиля на момент ее встречи с поэтом).
Continue reading “Сладкое время, глядишь, обернется копейкою…”

Share

Запах мандарина

mandarЗапах вызывает воспоминания, тоску или радость. Как-то в Киеве, проходя мимо одной парадной двери, я сразу вспомнил детский сад, куда меня давным-давно сдавали маленьким. Неожиданно, из смеси пригоревшего горохового супа и чего-то другого, не так жутко пахучего, но тоже жутко знакомого, вдруг выплывали белые пушистые руки нашей воспитательницы Валентины Борисовны. Я видел лица давно забытых детей, мы снова были маленькие и несчастные, и нас заставляли держать руки на коленях. Вдруг выхватывался лучом воспоминаний ее настороженный птичий взгляд, когда она с украденными продуктами выходила из детского садика. Запах воспоминаний проявил няню на толстенных ногах, которая жаловалась другой няне с задубевшей испито-желтой печатью на лице:
– Поуссыкаются, по…, а ты их мой, чтоб они сгорели!
Вторая угрюмо соглашалась:
– И жидов много…
При наших родителях они говорили: «Ваши дети мочатся», а без них они говорили про нас жестокие и грязные слова. Я надеюсь, что Бог помнит таких людей.
Но не буду дальше падать в бездонную глубину колодца детских воспоминаний, а то получится история о детстве. А у меня через край воспоминаний плещет другая волна недавних событий. Событий, в которые, возможно, вы не поверите, в которые сейчас и я верю с трудом. Но в такие минуты я вынимаю тонкую тетрадку с надписью на обложке: «Мои сны. Макс Фишман» – и верю, что все это было. Но, как говорят дирижеры и следователи, – начнем с начала.
Соединили меня с этой историей лифт и запах мандарина. Когда мы прибыли из России в Вену, нас поселили в гостинице. Эта гостиница была, мягко говоря, не лучшая в Вене. А если кто-то скажет, что в Вене есть худшие гостиницы, то я вызову этого человека на дуэль. Говорили, что в нашей гостинице когда-то был бордель. У этих людей, видимо, было смещение во времени, потому что и сейчас наша гостиница не отказалась от своего великого жизненного предназначения. Но кроме этого в ней временно и постоянно жили люди. Очень важным местом в этой гостинице и в этой истории был лифт. Этот лифт вздыхал, как старый человек, которому надоело жить, а смерть не приходит. Я начал считать количество вздохов, которые он делал, спускаясь с моего этажа вниз. Вздохов было тринадцать, и, исходя из этого, я понял, что лифт несчастен, и это несчастье он понемногу передает тем, кто в нем ездит. После тринадцатого вздоха он грузно усаживался на первый этаж, как усаживается толстый, с задышкой, старик в легкое летнее кресло. Все скрипело, дребезжало, ахало и долго после остановки еще что-то звенело в нем лилипутским голосочком. В лифте я и встретил этого человека. Человека, который хотел на увядающем лице земли сглаживать морщины, сделанные его отцом, но надорвался от непосильной работы. Все в нем устраивало меня, но ноги его в лакированных туфлях были без носков, и это немного настораживало. В лифте он мне и представился:
– Макс Фишман, паразительный человек, от слова «паразит»!
И, восхищенный собственным остроумием, заулыбался мелкозубым ртом.
– Заходите в 13-й номер, я там живу, вернее, доживаю…
Все это время он ел мандарины, очень быстро их глотая. По-моему, не которые дольки он вообще не разжевывал. В Вене мы, только что приехавшие из России, были опьянены обилием и сочнейшими красками продуктов. А меня особенно поражало и даже убивало золотое царство апельсинов и мандаринов. Я хорошо помню, чем был для меня в детстве мандарин. Это была сказка, редко сбывающаяся фантастическая мечта. Она сбывалась только под Новый год двумя-тремя золотыми шариками, купленными мамой на базаре за большие деньги у наших братьев-кавказцев. На всю жизнь запах Нового года остался во мне вяжущим запахом хвои с тонко пронизывающим сердце запахом мандарина. А сейчас запах мандарина вызывает во мне не только воспоминание детства, но и старый лифт в Вене, где я встретил этого человека, который, скорее всего, не был сумасшедшим. В то время на улицах Вены бушевала жизнь, подкрашенная весной. Все казалось новым: и жизнь, и чувства, и слова, и равнодушие не так бросалось в глаза. Я ходил с открытыми глазами и раздувающимися ноздрями по новому для меня миру и слушал, и вдыхал его в себя. Однажды я увидел, как какой-то моряк (я почему-то решил, что он из Гамбурга) продавал обезьянку. Обезьянка ела мандарин, я услышал запах и тут же вспомнил о Фишмане. И захотел увидеть его. Лифт, подымая меня на 6-й этаж, скрипел, о чем-то предупреждал, в общем, был недоволен моими знакомствами, как всякий дедушка. Макс Фишман открыл дверь, прострелил меня глазами и впустил, продолжая жевать мандарин. Стол у него в комнате был круглый, и весь завален шкурками от мандаринов. Его лаковые штиблеты отражали оконное солнце, а носков по-прежнему не было.
– А вы в детстве не мучили кошек, не привязывали к их хвостам жестянки, не топили их, не обливали керосином и не поджигали, нет, а? Ну, хорошо, а знаете ли вы, что над миром летает теплое течение? Оно теплее, чем воды Гольфстрима. Когда людям плохо, оно помогает им, но я его никак не встречу, – зеленые глаза Макса вдруг вонзились сумрачным блеском в угол потолка. – Боже мой, что я вспомнил! Я вспомнил остановившийся, грустный синий вечер и мою умирающую первую любовь. Я вспомнил голову на подушке и любимые и не любившие меня уже тогда глаза. Нет, нет, не пытайтесь понять меня. Вы не поймете меня, даже если у вас была похожая первая любовь. Мы так устроены, что никогда не можем стопроцентно понять страдания другого человека. Мы никогда не станем лучше, потому что нам недоступна чужая боль. Боль ближнего нам чужая! Мы не услышим чужого животворящего ужаса, что проникает в каждую нервную клетку существования бытия и души. Не проникнет в нас чужое отчаянно-стылое состояние, что рыбьим глазом затягивает жизнь. Все мы догматики и фантазеры, потому что ту часть души, которую мы не понимаем в другом человеке, мы выдумываем сами! Так выдумали часть души моего отца. Вы о нем должны были слышать, его звали Адольф Гитлер. Не дергайтесь, я говорю правду. Да и нет у меня желания обмануть кого-либо на этом свете. Вот его письма к моей матери. Но все по порядку. Немцы любят порядок, он тоже любил порядок, пока не умер со своей третьей женщиной за жизнь – Евой Браун. Не кивайте, все знают первую женщину отца и Еву, а про мою мать знали единицы.
Я родился здесь, в Австрии, в 1931 году, и уже рождение мое было тяжелым. Моя мать очень мучилась и просила смерти, но вместо смерти пришел я. В два года я начал ощущать упавшую на меня тяжесть. С каждым годом тяжесть все больше увеличивалась, но тогда я не знал, отчего она. Я только знал, что небо прыгнуло мне на спину, и я, мучаясь, тащу его по ужасной тропе жизни. А потом, в десять лет, начались мои сны, которые с тех пор я вижу каждую ночь. После каждого сна груз на моих плечах и моем сердце становился всё страшнее. Мне казалось, что я пигмей, к которому привязали огромный чугунный шар из страны великанов, и он с каждым днем становится все больше, все тяжелей. Ах, конечно, я расскажу вам про эти сны. Но вначале о маме. В 1951 году она стала умирать, мама, которая родила меня с чугунным шаром, и тогда она рассказала мне, кто мой отец. И тогда я понял, откуда эта тяжесть. И я даже не плакал и не удивлялся. Главное, что я понял, откуда это все. Мать отдала мне эти семь писем, написанные им для нее, и умерла. Слушайте, я вам не предлагаю мандарины, потому что я никогда никому ничего не предлагаю, даже проституткам. Ну, им-то мне и предлагать нечего. Про отца тоже говорили, что он импотент. Но ведь это бывает не всегда, смотря, кто тебе встретится. Несколько раз в жизни я встречался с тем, что мне было нужно… Однажды старая китаянка решила показать, как это делается, молодой проститутке, которая перед этим ничем не могла мне помочь. И эта ведьма добилась своего. Дальше, дальше, вы слышите, как хрустят мои плечи?! Часто мне снился такой сон. Что я копаю желтой лопатой синее небо. Когда я докапываю яму в небе до глубины, оттуда выползает рука и начинает вдавливать меня в металл лопаты. И из меня сочится желтая кровь, желтая, потому что она отравленная, потому и лопата всегда желтая.
Макс Фишман, склонив голову, кусал ногти, глаза его зелено мерцали в сторону, и я содрогнулся, потому что сейчас он был копией того немецкого чудовища, посланного в наказание людям.
– А еще, когда ночи светлые, мне снится, что я вывернут наружу и так живу. Кожа моя внутри, а сердце, и печень, и кишки, и нервы наружу. От них идет пар, и снится, снится, что подходят ко мне тролли с дирижерскими палочками и колют ими мои обнаженные нервы. Я кричу, но вместо моих стонов слышна еврейская музыка. Ах, как тихо она играет, и как хорошо слышно ее. А потом мне снится сон, что я должен охранять маленьких детей, собранных со всего мира. Они сидят на полянке, на полянке зеленой, как несбыточная мечта, я хожу вокруг них, охраняю, но вдруг во мне возникает страшный, дикий голод, он все ломает на своем пути, и я тяну руки с когтями к детям. Руки с когтями, а ведь я падаю в обморок, когда наступают ногой на жучка.
А что вы думаете о моей маме, что она меня не любила? Да, она меня боялась, она чувствовала, что то во мне иногда не так, как у других, и это может в любой момент выплеснуться, и это будет страшно. А ведь он ее любил, когда шел на первую мировую войну, но она его тогда не любила. А потом они встретились в 1930 году, и она сделала невозможное. И потом это «невозможное» стало мной. Я знаю, что такое любовь, это когда ничего не вызывает брезгливости друг в друге. О, как мне вернуть точную память моей любви к девушке. То время распалось во мне разрезанным лимоном, посыпанным сахаром. Оно было горькое и сладкое сверху. А губы ее были, как перезревшие персики, с них сочилась любовь. Но она не смогла любить меня долго и ушла к американскому негру, у которого губы были, как разрезанная сосиска. И вот это всё, потому что всегда приходит слово «всё» после слова «было». Вот вам моя тетрадка, в ней записаны мои сны, возьмите ее, потому что сейчас вы уходите, а потом уйду я.
Он отдал мне тетрадь и встал, и глаза его зеленым панцирем закрылись от мира. Я тоже встал и ушел.
Ночью я спал ужасно трудно, а потом на улице раздался крик. В гостинице стояла суматоха, все бежали вниз, я тоже помчался по ступеням, а рядом со мной опускался лифт и с одышкой повторял: «А я говорил тебе, а я говорил тебе…»
Макс Фишман лежал на тротуаре с раскинутыми руками, обхватившими землю, а на шестом этаже из его окна рвались к нам белые занавески, раздуваемые ветром и ужасом. Худенькая проститутка в махровом халатике, живущая на его этаже, вдруг стала выглядеть девочкой, ее открывшиеся глаза дрожали. Полицейский комиссар читал письмо, вынутое из руки Макса. Турок портье показал на меня комиссару, тот дал мне прочитать письмо, потом забрал и сказал: «Завтра мы сделаем копию и отдадим его вам». Письмо было написано острыми буквами, и было оно такое:
«Все сумасшедшие утверждают, что они нормальные, я же утверждаю, что я сумасшедший. И в этом главная защита моего нормального состояния. Но в одном я действительно отличаюсь от других людей. С самого рождения я несу на себе грехи своего отца. Он ушел, взвалив их на меня. Дочь Сталина меня поймет. Я дерево, корни которого омываются дьявольской водой. Мой язык спотыкался, когда я хотел звать Бога, и я Его так и не позвал. Я недостоин Бога. Тот страшный груз отцовских грехов всегда вдавливал меня в землю, и я не могу и не хочу больше сопротивляться его тяжести. Только земля может освободить меня от него. Земля протягивает ко мне ласковые руки, и я, стремясь к ней, упаду на ее грудь, уйду в нее и через нее. Только там я встречу его, он поцелует меня, прикасаясь к моей щеке усами-щеточкой, а я переложу на его покатые плечи мой страшный груз. Я все его письма к матери сжег. А это письмо отдайте парню из России, он единственный, кто слушал меня, не перебивая. До встречи. Макс Фишман-Шикльгрубер, сын Адольфа Гитлера».
Я был один из немногих пришедших на похороны. Когда гроб медленно опускали в могилу, он вдруг сорвался и упал вниз.
– Вырвался, – закричал один из рабочих, – он вырвался, потому что спешит туда!
– Тихо, – сказал священник. – У каждого свой путь, и у всех у нас один путь, кем бы мы ни были и спешим мы или нет.

Михаил Моргулис

Share

Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа

И ты, вероятно, спросишь: какого лешего?
А я отвечу пафосно: было нужно.
Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа,
Мы пили красное поздней ночью из чайных кружек.

И он как-то очень свежо рассуждал о политике
И все твердил: мол, нужна любовь и не надо власти.
И вдруг сказал: “Ты уж не сочти меня нытиком,
Но я устал, понимаешь, устал ужасно.

Стигматы ноют от любых перемен погоды,
И эти ветки терновые к черту изгрызли лоб.
Или вот знаешь, летом полезешь в воду,
И по привычке опять по воде – шлеп-шлеп…

Ну что такое, ей-богу, разнылся сдуру.
Что ж я несу какую-то ерунду?!
… Я просто… не понимаю, за что я умер?
За то, чтобы яйца красили раз в году?

И видишь ведь, ничего не спас, не исправил,
А просто так, как дурак, повисел на кресте.
Какой, скажи, сумасшедший мне врач поставил
Неизлечимо-смертельный диагноз – любить людей?”

Он сел, обхватив по-детски руками колени,
И я его гладила по спутанным волосам.
Мой сероглазый мальчик, не первый ты, не последний,
Кто так вот, на тернии грудью, вдруг понял сам,

Что не спросил, на крест взбираясь, а надо ли?
(У сероглазых мальчиков, видимо, это в крови).
… А город спит, обернувшись ночной прохладою,
И ты один – по колено в своей любви.

Share

Молитвы в стихах

310809prayerВера  объединяет многих поэтов, живших в  разные эпохи и в разных странах. К сожалению, в советское время подчёркивалась материалистическая составляющая поэзии прошедших эпох, а в веке девятнадцатом переводческая школа не была столь сильна, как в советский период – поэтому и получилось, что мы мало что знаем о западной христианской поэзии. А ведь это целый мир! И в  этом мире есть свои океаны и континенты, свои лидеры и первопроходцы… И этот мир совершенно не знаком русскоязычному читателю.
Continue reading “Молитвы в стихах”

Share

Рассказ “Перед полетом”

150809morgРассказ Майкла Моргулиса “Перед полетом”. Запись авторского чтения во время творческого вечера в Московском Лютеранском Центре. Июль 2009 года.
Continue reading “Рассказ “Перед полетом””

Share

Из серии: Жизнь Тимофея в Америке

100809afroХай! Это я, Тимофей, ну, тот, которому 15 и которому скучно. Я хочу сделать себе татуировку по-русски: Нет в жизни счастья. Я родился в Америке, а предки прикатили из России. Поэтому столько нестыковок у нас. Я вам уже рассказал про то, как Боби свалился на клумбу. А сейчас про случай, что меня потряс. Тим.

Р. S. Передаю письмо через друга моего старика, Михаила
Моргулиса, он вроде не совсем отмороженный мужик.

Часть этой жизни

ЧЁРНЫЙ НЕГР – БЕЛЫЙ МЕРСЕДЕС

Ну, вот, поехал я покупать по дешёвке диски с музыкой. Ну, а где дёшево? Там где плохо, там где бедно, там где грязно. Купил я два диска у одного малахольного араба, выхожу, уже темно стало, ветер гонит по улице листы газеты. На убогих магазинчиках приспускают жалюзи из бронетанковой стали, боятся краж. На другой стороне ликёро–водочный сторчик*, оживление вокруг него. Вбегают, выбегают, кто хотите, китайцы, арабы, индусы, но больше латиноамериканцы и новое поколение дяди Тома.

Поколение, скажем прямо, в большинстве случаев, не очень… Им про Моцарта и не заикайся. Вижу, напротив двери, ближе к мостовой, стоит высоченный негр в очках, лет под тридцать и пьян он прилично. Качает его слегка, но вот он взялся за столбик с митером* и уравновесил себя. И смотрит он чуть влево и очень внимательно. А слева припаркован белый Мерседес, со всеми примочками, красавец. Похож на Остапа Бендера в белых штанах. Смотрит на него негр угрюмо и в воспоминаниях вся жизнь проплывает: – школа, баскетбол, первая любовь, обиды, тюрьма, несбывшиеся надежды, снова тюрьма, безнадёжные поиски папы, разные девушки, мелкие кражи… А собственно жизни и не было… Телевизор говорил:
давай! А что давать, за что давать, куда давать… И вот уже тридцать, а ко всему ещё очки на носу, часто слетают, если шнурками к ушам не прикрепить. Хочешь кем то стать, а никем стать уже нельзя. А вот некоторые гады! белые Мерседесы покупают! Наверное белые богачи, ненавижу… – Негр раскачивая головой, как ихтиозавр, осмотрелся, людей немного, подошёл к Мерседесу и стал чувственно мочиться на переднюю дверь. Он мстил жизни. Мне было интересно, я сочувствовал ему, ну, немного жаль и Мерседес. Ихтиозавр отошёл с удовлетворённым лицом и побрёл на угол. Я
перешёл дорогу и осмотрел Мерседес. Жёлтые полосы сползали по белым дверям. Чуть отойдя, я оглянулся на его тощую фигуру, маячащую на углу.

Вспомнилась песня про убитого негра, который стал зомби. Из ресторанчика вышли трое и подошли к белому Мерседесу. Все они были тоже негры, в белых пиджаках. Один заметил следы мочи на машине. Он завопил и все стали ругаться. Никто не хотел вытирать дверь. Первый крикнул мне: ты не видел, какой такой сякой и ещё сякой такой и ещё… – вообщем, кто описал их машину. Я сказал, что это сделал ребёнок, мальчик, сделал и убежал. К ним подошёл в негр в очках и стал сочувствовать. Он слышал мои слова и добавил: да, один противный белый мальчишка… Другие недоверчиво глянули на него, в этом районе белых детей что то не видно. Один из белых пиджаков сказал ему: эй, вытри, дам три бакса… Негр в очках зашёл в
маленький магазинчик, вышел с несколькими салфетками, стал тщательно вытирать дверь. Богатые негры строили брезгливые гримасы. Закончив, он открыл им дверь, бросив перед этим на тротуар салфетки. Ему дали несколько долларов, он грустно сказал: «очень неприятно вытирать чужую мочу…». Ему добавили ещё доллар и укатили. Он смотрел вслед…

Всегда, очень грустно или противно, когда смотришь кому то вслед. А ведь мог бы ходить в бриллиантах, с побритой головой, рекламировать кеды, если б из него получился профи баскетболист. Грустная штука жизнь, я был в России, там негров нет, там просто тёмные, которых дразнят «чурками».
Интересно, а как бы относились негры к «чуркам», наверное как к арабам…

А вот «чурки» к неграм? Наверное, как к сильно загоревшим «чуркам». Все друг друга не любят. Некоторые ребята становятся хиппи. Может и мне…

Так старик повесится. Из-за него и наколку придётся делать маленькую, на пятке. Ну, пора смываться. Мама говорит: не горбись! Максимально выпрямившись я резво потопал к сабвею*. Ещё раз оглянулся, очки уже не смотрели вслед машине. Они смотрели в небо. Что они там искали? Я ехал в лязгающем вагоне и думал, что плохо, когда людям плохо, даже
если плохо плохим, а тем более хорошим. А ведь как мало хороших людей.

Кроме меня, братёнка и старика, я никого не знаю… Ну, может ещё пару найдётся…

* сторчик – маленький магазин
* митер -–счётчик для уплаты за стоянку машины
* сабвей – –метро

Share

Дожди накануне света

210609madridЭтим летом во Флориде ежедневно шли дожди. Сначала вдалеке ударял гром, громко, резко, предупреждающе. Потом гром исполнял угрозу и сыпал удары по съёжившему дню часто и мощно. Одновременно с неба летели оскалившиеся змеи молний, они пронзали замершую землю, и как будто уходили вовнутрь её. А уж потом открывались вверху люки небесных водохранилищ и мир заливали потоки, тесно прижатых друг ко другу струй. И продолжалось вечное сражение неба с землёй.
Continue reading “Дожди накануне света”

Share

Пережить лето

brak77Она пожимала худенькими плечами и смотрела на меня странными вишнёвыми глазами с янтарным отливом.
– А ты могла бы прижмурить глаза?
Она старалась, но янтарные вишни не жмурились и продолжали украшать мир.
Господи, мне надо пережить это лето, потому что тогда оно сохранится в сердце и умирать будет легко. Господи, дай понять, услышал ли Ты меня… Воздух звенит, но это не Твой голос…
Я спустился с веранды в сад, сорвал зелёное яблоко и с хрустом откусил от него. Она подбежала: «Дай и я…», из моей руки тоже хрустко откусила, и закричала с набитым маленьким ртом: « Я откусила хрустея тебя, хрустея»! Яблочный сок слезой скатывался с её губы.
Я отошёл, и сказал в сторону: «Поеду на мотоцикле в лес, и там постараюсь найти грибы. А потом я сварю такой грибной суп, какой варила моя бабушка, и когда мы будем вдыхать его запах и пар, то будем глотать слюну…»
Она быстро подбежала к мотоциклу и стала садиться на заднее сидение своими тоненькими джинсами. Я на сущее мгновенье представил, что она сзади обнимет меня, и сказал громко, почти крича: « Нет, радость моя, нет, ради закрытых для меня дверей рая, оставайся здесь…»
Янтарные вишни заглянули прямо в середину сердца. Она всё знала про меня и видела, как дрожали у меня руки, когда я усаживался на мотоцикл.
Да, скоро я нашёл грибы, их было в лукошке 18, я купил их с лукошком у двух братьев-мальчишек.
Один, что постарше, очень смешно кинул мне: «Как дела, братан?». Я подумал и взвешено ответил: «Вроде бы, всё плохо…». Второй, поменьше, понимающе кивнул белой головой. А первый, отвёл глаза. Может он был пророк и боялся говорить. Я сказал ему: «Пока, пророк…» Он не удивился. И младший не удивился.
В это село люди из разных городов приехали отдыхать от жизни. И кто-то меня вкинул в эту сеть. Сейчас я поездил по селу, туда-сюда, встретил бежавшую унылую собаку, с рабски склоненной головой и напряженными от голода глазами, страшно заскучал, заплоховел душой и вернулся в этот вишнёвоянтарный двор.
Она сидела, подперев рукой щеку, как очень взрослая, и смотрела на меня. Я чувствовал, как везде в воздухе, стали появляться странные нагретые вишни. В летней кухне нашёл старый, но чистый котелок, стал чистить грибы и укладывать в него. Она вошла в кухню, остановилась сзади меня. Я слышал её дыхание. Послезавтра я уеду и это дыхание закончится. И сказал, не оборачиваясь: « Но я проживу на этой земле ещё целое лето…»
– А потом? – задала она вечный вопрос.
– А потом, я, наверное, умру, и вокруг меня станет тихо…
– Да нет, вокруг тебя будут ползать жучки, букашки, муравьи, они будут шебуршать и мешать тебе…
Я повернулся к ней с подосиновиком в руке: « Ну, тогда ты поведёшь меня к дверям рая, может я смогу войти туда, и букашки с жучками и муравьями, перестанут мешать мне…»
-А как найти эти двери?
– Выйди за ворота. Потом поплачь. Потом посмейся. После этого, ветерок потянет тебя вверх и приведёт к дверям рая. На них растёт мох и дикий виноград, а рядом с ними, на прекрасном железном стуле посапывает дежурный …
– Будить его?
– Не обязательно… Ворота не заперты. Ты их отворишь, но не отпускай, придержи, а то захлопнутся. И вот тут наступает главное: Ты должна тихо прокричать моё имя, но так, чтобы не разбудить дежурного…
– А как?
– Ты широко открываешь рот, но кричишь очень тихо. В этот момент нельзя смеяться и плакать… И я должен услышать твой очень тихий, почти райский голос…
Она горько вздохнула: « Ты ведь давно знаешь, что всё уходит, и оно уходит навсегда…
_ Да, знаю, – прошептал я, и продолжал упрямо чистить грибы.
– Ты будешь их замачивать на завтра?
– Да, и завтра я сварю суп по рецепту моей бабушки, но случайно провороню ядовитый гриб и он сделает этот суп отравой…
– Я знаю, раньше ты любил смотреть в русалочьи глаза…
– Да, но это прошло…
Она помолчала в тишине, опять вздохнула, два раза подряд.
– Веришь мне, что сегодня я слышала сладкий голос виноградной ягоды и песню наливающейся сливы…
– Верю… Вы все похожи друг на друга…
Я слышал, как она присела на корточки, представил её тонкие колени через натянувшиеся джинсы, и сверху всего, янтарные вишни.
-Эй, – позвала она.
Я повернулся к ней, медленно так поворачивался, было страшно.
– Знаю, что всё будет против тебя и меня… Я могу немного тебя пережить, но не хочется… Эй, давай переживи вначале это лето… А потом, мы вдвоём начнём переживать осень…
– Нет, осенью, ты уже должна будешь пропустить меня в рай, потом его двери захлопнутся, и мы будем находиться по разные стороны рая… Вначале мы будем перекликаться, а потом ты уйдёшь к своему жениху… А потом…, разве ты не знаешь, что будет потом? Когда ты уйдёшь, они выведут меня на задний двор рая и расстреляют за неправедную жизнь…
– Нет, я не уйду…
– Тогда ты услышишь выстрелы…
– Тогда их пули попадут и в меня!
– Это не пули, это дни…
– Тогда их дни попадут и в меня…
– И что случится, тихий подсолнух, с тобой…
– Мы обнимемся, когда будем умирать, от летящих в нас дней.
– Нет, мы никогда не сможем обняться…
– И перед смертью?
– Только после неё…
– А сейчас?
– Нет, иначе я не переживу лета…
Тогда она сказала: «Может быть летом мы вместе начнём осень?»
– Если ты не хочешь, чтобы я загрустил и заплакал, как все умирающие кузнечики мира, не подходи близко ко мне…
– Что я должна делать?
– Не знаю, радость, подсолнух и тишина…
Она отвернулась, и вновь присела на корточки, и тонкие колени натянули джинсы, и вишни искоса смотрели на меня. В это мгновение она лишала меня моего последнего лета. И я смотрел на неё, и она вздрагивала зябко. И снова я долго и тихо смотрел на неё, а она точно так смотрела на меня.
А потом лето придвинулось ко мне вплотную, и Бог сияющей рукой прижал меня к сиденью мотоцикла и подтолкнул в спину. Я мчался-мчался по пыльным дорогам и вылетел к неизвестной реке. Она была гибкой, блестящей и обманной, и знала, что лета мне уже не пережить. Я согласно кивнул ей, ещё больше разогнался и полетел в неё, в её искрящую синевой кончину. И когда, на мгновеньюшко, завис в воздухе, успел увидеть задний двор рая, где мы стояли с ней вдвоём, в нас прицеливались добрые служители, а на крыше, невидимый никому, кроме расстреливаемых, дурачился и смешил нас шут Петрушка.

Майкл Моргулис

Share