МГНОВЕНИЯ НАСТОЯЩЕГО. Протопресвитер Александр Шмеман

Cтрашная ошибка современного человека: отождествление жизни с действием, мыслью и т.д. и уже почти полная неспособность жить, то есть ощущать, воспринимать, “жить” жизнь как безостановочный дар. Идти на вокзал под мелким, уже весенним дождем, видеть, ощущать, осознавать передвижение солнечного луча по стене – это не только “тоже” событие, это и есть сама реальность жизни. Не условие для действия и для мысли, не их безразличный фон, а то, в сущности, ради чего (чтобы оно было, ощущалось, “жилось”) и стоит действовать и мыслить. И это так потому, что только в этом дает нам Себя ощутить и Бог, а не в действии и не в мысли. И вот почему прав Жюльен Грин: “Правда только в качании веток на фоне неба“. То же самое и в общении. Оно не в разговорах, обсуждениях. Чем глубже общение и радость от него, тем меньше зависит оно от слов. Наоборот, тогда почти боишься слов, он нарушат общение, прекратят радость.

Я многое могу, сделав усилие памяти, вспомнить: могу восстановить последовательные периоды и т.д. Но интересно было бы знать, почему некоторые вещи (дни, минуты и т.д.) я не вспоминаю, а помню, как если бы они сами жили во мне. При этом важно то, что обычно это как раз не “замечательные” события и даже вообще не события, а именно какие-то мгновения, впечатления. Они стали как бы самой тканью сознания, постоянной частью моего “я”.

Я убежден, что это, на глубине, те откровения, те прикосновения, явления иного, которые затем и определяют изнутри “мироощущение”. Потом узнаешь, что в эти минуты была дана некая абсолютная радость. Радость ни о чем, радость оттуда, радость Божьего присутствия и прикосновения к душе.

“Будьте как дети” – это и означает “будьте открыты вечности”. Вся трагедия, вся скука, все уродство жизни в том, что нужно быть “взрослым”, от необходимости попирать “детство” в себе. “Вы уже не дети – будьте серьезны!”. Но только детство – серьезно.

Детство свободно, радостно, горестно, правдиво. Человек становится человеком, взрослым в хорошем смысле этого слова, когда он тоскует о детстве и снова способен на детство.

Share

Религиозные экстремисты. Самир Сельманович

Тот факт, что у нас нет определенности, приходящей вместе со всеми ответами о Боге, имеет явные и очевидные недостатки. Но благодаря Богу, которым нельзя распоряжаться, мы обретаем существенное преимущество: никто не может действовать именем Бога.

Друг детства, вместе со мной принявший веру, после четырех лет отчаянных попыток признался, что не способен оставаться в любви с Богом: «Порой мне хочется, чтобы Бог приковал меня к Себе цепями». Интересно, что Ветхий Завет, Новый Завет и Коран не пользуются подобными образами, описывая отношения человека с Богом. Мы не посажены под замок, не скованы и не заключены Богом. О принуждении не может быть и речи.

Но многим людям все-таки недостает цепей. Они боятся, что оставят Бога или что Бог оставит их, и вместо того, чтобы стремиться к динамичным, исполненным любви взаимоотношениям с Богом, хотят стать Его рабами. Их внутренние цепи выкованы из воображаемых определенностей, порожденных страхами — си­стемой убеждений, которая автоматически исключает все другие убеждения прямо пропорционально тому, насколько эти другие убеждения отличаются от собственных.

Существует широкий спектр способов, которыми люди по­клоняются определенностям о Боге. На одном, менее на­сильственном конце этого спектра — люди, которые глубоко озабочены целостностью своей религии, богословия, бого­служений и традиций, потому и выступают хранителями всех этих ценностей. Они воспринимают свою систему убеждений как симфонию, которую требуется не испол­нять, а обуздать, как сложное, но управляемое музыкальное произведение, охватывающее все, что можно знать о Боге. Вместо того чтобы наполнять свою душу музыкой, эти религиозные дирижеры тратят уйму сил и средств, чтобы контролировать оркестр своих убеждений и обычаев. По­глощенные и зачастую изнуренные разговорами о Боге и своей религии, они перестают слушать музыку. Возлюблен­ный желает играть, танцевать, целоваться и обмениваться ласками, а они слишком заняты управлением оркестром и партитурой. Каждая лишняя нота, каждый пропущенный такт, каждая незавершенная часть, каждый незапланированный звук, каждый новый инструмент, каждая импровизация в жизни человека или религиозной общины вызывают страх, что симфония выродится в какофонию.

Но на другом, более насильственном конце спектра поклонения определенностям, связанным с Богом, обнару­живается еще более серьезная проблема: те, кто боится, что сомнения и неопределенность станут источником ненависти к себе. Им слишком трудно выдержать динамические и неопределенные отношения с нами, другими человеческими существами, и с Богом. Поскольку откровения Божьи и явлены, и скрыты и поскольку доверие и сомнения, пере­плетенные в ткани жизни, представляют для этих людей угрозу, их привлекают действия, с помощью которых они рассчитывают избавить веру от неопределенности. И дают волю разрушению. Акты насилия стали способом подтолкнуть себя из неверия через порог парадокса веры к определенности и категоричности, свойственным разрушению. Смерть — для других и для себя — предпочтительнее неопределенности. Так как этим людям не дает покоя собственное существо­вание, они присваивают себе прерогативу Бога — творить или отнимать жизнь. Эти поклонники определенности не владеют фундаментальным религиозным учением о взаимо­зависимости всего живого. Уничтожение других приводит к уничтожению самих себя. Отстранившись от образа Бога в себе, они действуют под влиянием ненависти к себе.

Таким образом, люди, которых мы называем «религи­озными экстремистами», не очень-то религиозны и даже вообще не религиозны. (Я не причисляю к ним тех, кто доходит до крайностей в целях физического, эмоционально­го или культурного выживания, реагируя на грабительские методы глобальных рынков.) Наоборот, они превращаются в то, что сами презирают. Их преданность делу — зер­кальное отражение преданности недумающего потребителя. Готовность взорвать себя ради доступа к земным благам не выражает ничего, кроме вожделения к эксклюзивным «товарам и услугам», только в этом случае «товары и услуги» будут небесными, а не земными, а их поставщиком считают Бога.

Однако символика и метафорический язык религии предполагают приглашение к чудесным отношениям с Богом, к отношениям, подкрепленным как известным, так и неизвестным. Вера просит нас войти в историю любви. С Возлюбленным мы можем естественным, подлинным и абсолютным образом претендовать на то, чтобы Бог внес определенность в нашу беспорядочную жизнь. Хотя любовь с Богом вряд ли обеспечит нас абсолютными знаниями о Нем, она безраздельно завладеет на­шими сердцами. Наша жизнь полностью преобразится — настолько кардинально, что нам придется прибегать к языку превосходных степеней, чтобы рассуждать о ней.

Мы говорим о нашем Возлюблен­ном как о «единственном» и «полном и окончательном», потому что связь с Возлюбленным ощущается цели­ком, а не частично. Таким образом, наш конфессиональный язык любви естественно и неподдельно превосходен. Иначе и быть не может. Сплетаясь в этих объятиях, недостаточно уверять любимого, что он или она «замечательные». Мы воспринимаем своего Возлюбленного как «величайшего», «единственного», и так далее.

Но так называемые религиозные экстремисты ничего подобного не делают. Они отвергают глубочайшие учения своей религии о Боге не потому, что они любят Бога, а потому, что не любят. Бесконечные нюансы подлинных отношений с Богом невыносимы для них, поэтому им при­ходится выдумывать низшее божество, к которому можно обращаться в актах разрушения.

В своем лучшем проявлении религии учат нас любить жизнь, несмотря на неопределенности. Люди, уничтожаю­щие себя или других именем своей религии, на самом деле не знают, как любить и быть любимыми. Вот почему, как это ни парадоксально, их не может остановить ничто, кроме любви. В таком случае мне непонятно, почему мы называем их «религиозными экстремистами». Отсюда следует, что они — религиозные «тяжеловесы». А кто же тогда люди, которые от­важно и смиренно живут, несмотря на сложности и вопросы без ответов, посвящают всю свою жизнь служению другим людям, страдают от несправедливости, даже становятся ис­тинными мучениками (их вынуждают страдать), бросают вызов культуре насилия и находят способы изменить мир, не разрушая его? Неужели — «легковесы»?

Иоанн, — вероятно, пер­вый мистик христианской церкви и автор четверто­го евангелия, — в своем послании пишет о Боге особенно необычным об­разом. Вместо того чтобы пересыпать свои слова о Боге отрицаниями, сравнениями, контрастами, метафорами и другими лингвистическими ухищрениями, позволяющими осторожно приблизиться к концепции Бога, Иоанн предпринимает страстную попытку напрямую высказаться о том, кто есть Бог.

«Возлюбленные! — пишет он. — Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога; кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь… Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем». Иоанн отождеств­ляет Бога с любовью, помещает Бога в каждого, кто любит, а каждого любящего — в Бога. Почувствовав склонность новорожденной религии занимать позицию единственной хранительницы Бога в мире, Иоанн, настаивая, что «любовь Божия к нам открылась» в том, что Бог послал нам Иисуса, выходит за рамки христианских представлений о значении слова «Бог» и связывает скрывающуюся за ним реальность со всем человечеством.

История вселенной — это история любви. Нас обнимает мать, когда мы еще малы, обнимают любимые, когда мы взрослеем, обнимают дети, когда мы стареем, но кто бы нас ни обнимал, опекун, друг или добрый незнакомец, мы воспринимаем историю вселенной. И всегда обнимает Бог.

Мою жажду определенности не утолило сидение на старой скамейке в раздумьях о Боге. Я продолжал желать Его прикосновения. И Он коснулся меня. Потому я и остался верующим! Мое неосуществленное стремление к Богу слаще любого другого исполнившегося желания.

«Это все о Боге»

Share

Мы теряем главное в суете повседневности.

Холодным январским утром на станции метро Вашингтона расположился мужчина и стал играть на скрипке. На протяжении 45 минут он сыграл 6 произведений. За это время, так как был час пик, мимо него прошло более тысячи человек, большинство из которых шли на работу.

За 45 минут игры только 6 человек ненадолго остановились и послушали, еще 20, не останавливаясь, бросили деньги. Заработок музыканта составил $32. Никто из прохожих не знал, что скрипачом был Джошуа Белл – один из лучших музыкантов в мире. Играл он одни из самых сложных произведений, из когда-либо написанных, а инструментом служила скрипка Страдивари, стоимостью $3,5 миллиона. За два дня перед выступлением в метро, на его концерте в Бостоне, где средняя стоимость билета составляла $100, был аншлаг.

Игра Джошуа Белла в метро является частью социального эксперимента газеты Вашингтон Пост о восприятии, вкусе и приоритетах людей, принципы которого были: в будничной среде в неподходящий момент ощущаем ли мы красоту? Остановимся ли чтобы оценить ее? Распознаем ли талант в неожиданной обстановке?

Один из выводов из этого эксперимента может быть следующим: если мы не можем найти время на то что бы ненадолго остановиться и послушать лучшие из когда-либо написанных музыкальных произведений в исполнении одного из лучших музыкантов планеты; если темп современной жизни стал настолько стремителен, что мы становимся слепы и глухи к таким вещам. тогда зачем же нам такая жизнь? Зачем нам непрестанная погоня за чужими навязанными ценностями? И что еще мы теряем в этой безумной гонке?

Ответ один: мы теряем саму жизнь.

Share

Состояние замкнутости. Ролло Мэй

Одной из форм потери свободы является состояние замкнутости. Под замкнутостью понимается сужение сферы сознавания, подавление и другие распространенные невротические реакции, возникающие в ответ на тревогу. В истории, говорит Кьеркегор, такое состояние называли “одержимостью”. Он приводит библейские примеры истерии и немоты, из которых можно понять, что это состояние имеет отношение к разнообразным клиническим формам неврозов и психозов. По мнению Кьеркегора, главная проблема, возникающая при этом, – несвободное отношение к добру. Тревога принимает форму боязни добра; в результате человек отказывается от свободы и тормозит свое развитие. Свобода же, утверждает Кьеркегор, есть открытость; “свобода есть постоянное общение”. В состоянии одержимости “несвобода становится все более замкнутой и не хочет общения”. Кьеркегор поясняет, что замкнутость не имеет отношения к творческим резервам человека; это уход в себя и постоянное отрицание. “Одержимый замыкается не для того, чтобы остаться с чем-либо наедине, он замыкает самого себя”. Поэтому философ утверждает, что замкнутость делает человека скучным (поскольку в нем погасла жизнь) и пустым. Такой человек испытывает тревогу при встрече со свободой и добром (в данном случае эти два термина употребляются как синонимы). Добро, как понимает это слово Кьеркегор, бросает одержимому вызов, призывает его восстановить свою целостность с помощью свободы. Добро, согласно описанию Кьеркегора, есть открытость, стремление к общению с другими людьми.

Кьеркегор полагал, что было бы неправильно из ложного сострадания видеть в замкнувшемся человеке жертву рока, поскольку это значило бы, что тут ничего невозможно сделать. Реальное сострадание побуждает человека прямо глядеть на проблему, испытывая ответственность. Такая ответственность – дело каждого из нас, находимся ли мы в состоянии замкнутости или нет.

“Этическая личность, – продолжает Кьеркегор, – больше всего на свете опасается ссылок на судьбу и эстетических ухищрений, которые под видом сострадания похищают у него драгоценное сокровище – свободу”. Состояние замкнутости в конечном итоге основывается на иллюзиях: “Несложно заметить, что такая замкнутость есть ложь или, если хотите, заблуждение. Но когда теряется истина, исчезает свобода…”. Кьеркегор напоминал тем, кто работает с замкнувшимися людьми, что следует помнить о ценности молчания и всегда хранить “ясность своих категорий”. Он считал, что состояние замкнутости можно излечить с помощью выявления внутренних вещей или, другими словами, с помощью “прозрачности”.

Свободу можно потерять на психосоматическом уровне. Для Кьеркегора “соматическое, психическое и духовное” (то есть возможности) настолько тесно взаимосвязаны, что “непорядок в чем-то одном отражается и на всех остальных”. К двум общепризнанным сферам бытия человека – психике и телу – он добавляет еще одну, которая называется Собой. Кьеркегор не верит, что личность – это просто синтез психического и телесного аспектов человека. Полноценное развитие и раскрытие способностей человека зависит от того, как он, будучи Собой, относится к психическому, и к телесному. Тут мы снова можем заметить, что в представлении Кьеркегора Себя нельзя отождествить с какой-то частью психики, например, с эго. Будучи Собой, человек способен свободно смотреть и на психическое, и на телесное и может действовать, исходя из этой свободы.

Другой пример потери свободы под влиянием тревоги представляет собой ригидная личность. Встречаются люди, пишет Кьеркегор, которые теряют внутреннюю убежденность. “Сторонник самой жесткой ортодоксии вполне может быть одержимым. Он все прекрасно знает, он склоняется перед святыней, истина для него – это совокупность обрядов, он говорит о том, как надлежит предстоять перед Престолом Божиим, сколько раз там надо кланяться. Он знает все – как школьник, который может доказать математическую теорему, используя буквы ABC, – но растеряется, если ему предложат обозначить те же точки буквами DEF. Он испытывает тревогу, когда слышит слова, произнесенные не в том порядке. Посмотрите, как он при этом похож на современного умозрительного философа, который открыл новое доказательство бессмертия души, но в момент смертельной опасности не способен его применить, потому что не взял с собой своих тетрадок”.

Тревога при потере внутренней убежденности может проявляться, с одной стороны, в упрямстве и скептицизме (отрицающая установка), с другой – в суеверии. “И суеверие, и скептицизм есть формы несвободы”. Религиозный фанатик и неверующий оказываются рядом: их представления о мире формирует тревога. Обоим не хватает открытости; “обоим не хватает внутреннего, и они не осмеливаются искать самих себя”.

Кьеркегора не удивляет, что люди изо всех сил стремятся убежать от тревоги. Он говорит о “трусливой эпохе”, когда “человек стремится отвлечься любым доступным способом под янычарскую музыку громких дел, чтобы отогнать свои одинокие мысли, подобно жителям лесов Америки, которые зажигают огни, вопят и гремят жестянками, чтобы отогнать диких зверей”. Ибо тревога причиняет огромную боль. И снова хочется привести яркое и точное описание этой боли, оставленное Кьеркегором: “Ни один великий инквизитор не имеет тех кошмарных орудий пыток, которые находятся в распоряжении тревоги, и ни один шпион не может так удачно выбрать момент для нападения на подозреваемого, когда тот всего слабее, или не может так искусно расставить западни, в которые тот обязательно попадется, как это делает тревога, и ни один самый въедливый судья не может с таким искусством допрашивать обвиняемого, как это умеет тревога, никогда не отпускающая человека от себя, – ни в развлечениях, ни в шуме, ни в работе, ни в игре, ни днем, ни ночью”.

Но попытка убежать от тревоги обречена на провал. Более того, тот, кто желает избавиться от тревоги, теряет бесценную возможность осуществлять себя, не способен учиться быть человеком. “Если бы человек был зверем или ангелом, он бы не мог испытывать тревогу. Но, являясь синтезом того и другого, он способен ощущать тревогу, и чем полнее его тревога, тем более велик этот человек. Это утверждение было бы неверным, если бы, как принято думать, тревога относилась к чему-то внешнему, к тому, что лежит за пределами человека; но в действительности человек сам создает тревогу”.

Кьеркегор вдохновенно пишет о том, что тревога является для человека “школой”. Тревога даже лучший учитель, чем реальность, поскольку от реальности можно на какое-то время отключиться, если избегать встреч с неприятной ситуацией, но тревога непрестанно учит человека, поскольку тот носит ее внутри себя. Кьеркегор понимает, что многим такой совет – учиться у тревоги – покажется глупым, особенно тем людям, которые утверждают, что никогда не тревожились. “На это я бы ответил, что, без сомнения, не стоит страшиться людей или конечных вещей, однако только тот, кто прошел насквозь тревогу возможностей, может научиться не испытывать тревогу”.

С одной стороны – назовем это негативным аспектом – такое обучение предполагает, что мы честно и открыто принимаем человеческую ситуацию. Это означает, что мы не боимся признать факт смерти и другие явления, угрожающие нашему существованию, и эта Angst der Kreatur учит нас понимать реальность человеческой ситуации. “Когда выпускник школы возможности выходит в мир, он знает – лучше, чем ребенок алфавит, – ту истину, что абсолютно ничего не может требовать от жизни и что ужас, гибель, уничтожение живут рядом с каждым человеком, когда такой человек усвоил, что любой сигнал тревоги может предвещать подлинную опасность, такой человек обретает иное понимание действительности, он начинает петь действительности хвалу…”.

Сталкиваясь с тревогой, человек учится подлинной вере или внутренней уверенности. Тогда человек обретает “мужество отказаться от тревоги, не испытывая тревоги, на что способна только вера, – при этом вера не устраняет тревогу, но остается вечно юной и постоянно рождается снова из смертных мук тревоги”.

Читателю, обладающему научным мышлением, может показаться, что Кьеркегор говорит на парадоксальном и поэтическом языке. И это, конечно, правда; но его мысль вполне конкретна, и ее можно выразить в точных научных терминах. Кьеркегор говорит, что тревога будет преследовать человека (если только это не невротик, которому удалось полностью вытеснить весь соответствующий материал), пока он не решит свою проблему. Он утверждает, что человек развивает силу быть Собой вследствие встречи с тревогой. Только таким способом личность достигает зрелости.

Кьеркегор писал о тревоге сто тридцать лет тому назад, когда у него не было рабочих инструментов для интерпретации бессознательного материала (эти средства, доведенные до совершенства, были созданы Фрейдом), – тем удивительнее, что он с такой проницательностью и глубиной предвосхитил современное понимание тревоги, достигнутое психоанализом. В то же время его идеи вписываются в более широкий контекст представлений о человеческой природе, они ближе к мышлению поэтов и философов. Мысли Кьеркегора предвозвещают наступление того дня, о котором мечтал французский физиолог Клод Бернар, того дня, когда “физиолог, теолог, философ и поэт будут говорить на одном и том же языке и смогут понимать друг друга”.

Источник: Ролло Мэй «Смысл тревоги»

Share

Один вкус. Кен Уилбер

…Год назад начал читать “Один вкус” Кена Уилбера. С тех пор докупил почти все его книги, но эту самую первую никак не мог закончить. Взялся за неё случайно, вернее сказать интуитивно. Пару дней читал понемногу, без особого интереса. Вчера в который раз удивился, как часто ответы и подсказки приходят к нам в нужный момент. Прочитал кусок интервью Уилбера одному из журналов, ради которого мне стоило бы читать всю книгу. Мне важно было прочитать понятно сформулированный ответ на вопрос:
– Почему Дух вообще дает себе труд проявляться, особенно когда это проявление неизбежно мучительно?
– Почему Бог воплощается?
– Как познать и прикоснуться к этому?
Поделиться хочется тем, что зацепило особенно.

* * *
«Всякий раз, когда цели того или иного движения лежат во времени, оно всегда прибегает к насилию».

* * *
Есть несколько способов, которыми можно сформулировать эти две важные функции религии. Первая функция — функция создания смысла для «я» — это разновидность горизонтального движения; вторая функция — функция превосхождения «я» — это вертикальное движение (в высоту или в глубину, в зависимости от выбранной метафоры). Первую я назвал трансляцией, а вторую — трансформацией.

При трансляции «я» просто получает новый способ мыслить о реальности или чувственно воспринимать ее. Оно получает новое убеждение, быть может, холистическое вместо атомистического, относительное вместо аналитического или прощение вместо осуждения. Затем «я» учится переводить свой мир и свое существо в понятия этого нового убеждения, или нового языка, или новой парадигмы, и эти новые и чарующие действия перевода, по крайней мере, временно, облегчают или ослабляют ужас, присущий сердцевине отдельного «я».

* * *
Вы поступаете нечестно, в стиле дурной бесконечности, поскольку понимаете: тревожный факт состоит в том, что любое постижение глубины несет с собой ужасное бремя: те, кому позволено видеть, одновременно связаны обязательством недвусмысленно передавать это видение: таково условие. Вам было позволено увидеть истину с уговором, что вы должны сообщать ее другим. И поэтому, если вы увидели, вы просто должны говорить. Говорить с состраданием, или говорить с гневной мудростью, или говорить, используя умелые средства, но вы должны говорить.

И это поистине кошмарное бремя, ужасное бремя, поскольку оно в любом случае не оставляет места робости. Тот факт, что вы можете ошибаться, просто не служит оправданием: ваше сообщение может быть верным или неверным, но это не имеет значения. Как столь резко напомнил нам Кьеркегор, важно то, что только если вы передаете и сообщаете свое видение со страстью, истина тем или иным образом может преодолеть сопротивление мира. Если вы правы или если вы неправы, одна лишь ваша страсть заставит обнаружить то или другое. Ваша обязанность — содействовать этому открытию, что бы оно ни показало, и потому ваша обязанность — провозглашать вашу истину с той страстью и отвагой, на которые вы только способны. Вы должны взывать любым доступным вам способом.

* * *
Вам по-прежнему полностью доступно эго состояния бодрствования, но вы больше не являетесь только им. Скорее самая глубинная часть вас едина со всем Космосом во всем его сияющем великолепии. Вы просто являетесь всем, что возникает от момента к моменту. Вы не видите небо — вы и есть небо. Вы не касаетесь земли — вы земля. Вы не слышите шум дождя — вы и есть дождь. Вы и вселенная представляете собой то, что мистики называют «Одним Вкусом».

* * *
Просветление — это …освобождение от наваждения кинофильма жизни. Это значит очнуться, стряхнуть его с себя. Вы просто смотрите и всегда смотрели кино, как зритель, как Свидетель. Но когда вы принимаете жизнь всерьез — когда думаете, что кино реально, — то забываете, что вы — чистый и свободный Свидетель, и отождествляетесь с маленьким «я» — эго, — как если бы вы были частью фильма, который вы на самом деле просто смотрите. Вы отождествляетесь с кем-то на экране. И потому вы пугаетесь, потому вы плачете, потому вы вообще страдаете.

* * *
Неведение — это отождествление Видящего с инструментами видения. Вместо того чтобы Свидетельствовать тело, мы отождествляемся с ним. Вместо того чтобы Свидетельствовать эго, мы отождествляемся с эго. Вместо того чтобы быть Свидетелем страдания, мы отождествляемся с ним. Но при этом мы неизбежно оказываемся во власти того, с чем отождествляемся; нас терзает все то, что мы не превзошли. Так, привязывая самих себя к позорному столбу страдания, мы терпим произвол пространства, времени и страха.

* * *
Проявление — это не грех; грех — потеряться в проявлениях. Мы думаем, что эго и природа — единственная реальность во всем Космосе, и в этом наш грех и наше страдание. Мы потерялись в грубом кинофильме жизни, забыв, что и проектор, и свет, и экран — это всего лишь формы Одного Вкуса, сверкающая рябь на поверхности сияющей Пустоты.

* * *
Кто же вы? Вы — не внешние объекты, не чувства, не мысли — вы без усилий осведомлены о всех них, и значит, вы — не они. Так кто же вы или что?

Скажите себе так: у меня есть чувства, но я — не эти чувства. Кто же я? У меня есть мысли, но я — не эти мысли. Кто же я? У меня есть желания, но я — не эти желания. Кто же я?

Так вы приступаете к Источнику вашего осознания. Вы отступаете к Свидетелю, и вы пребываете в Свидетеле. Я — ни объекты, ни чувства, ни желания, ни мысли.

Но потом люди обычно делают большую ошибку. Они думают, что если они пребывают в Свидетеле, то увидят или почувствуют нечто действительно замечательное или особое. Но вы ничего не увидите. Если вы что-то увидите, то это будет просто еще один объект — еще одно чувство, еще одна мысль, еще одно ощущение, еще один образ. Но все это — объекты; это то, чем вы не являетесь.

Нет, когда вы пребываете в Свидетеле, сознавая: я — не объекты, я — не чувства, я — не мысли, — все, что вы заметите, — это ощущение Свободы, ощущение Освобождения, ощущение Избавления — избавление от ужасного ограничения отождествления с этими маленькими конечными объектами — вашим маленьким телом, и маленьким умом, и маленьким эго; все это объекты, которые могут быть видимы и потому не являются подлинным Видящим, чистым Свидетелем — тем, что вы есть на самом деле.

* * *
Более всего, Один Вкус — это абсолютная простота. Мистические переживания в тонкой и каузальной сфере часто сопровождаются чувствами грандиозности, испуганного благоговения, сверхъестественного потрясения, света, блаженства и счастья, благодарности и слез радости. Но не при переживании Одного вкуса, которое чрезвычайно обычно и абсолютно просто: просто это.

Я нахожусь здесь, по шею в воде, три часа. Я не знаю, какую часть этого времени я провожу как эго, как Свидетель или как Один Вкус. В состоянии Одного Вкуса всегда присутствует ощущение, что вы постоянно остаетесь в нем, что бы с вами ни происходило, и потому вы в действительности никогда не чувствуете, что входите в него или покидаете его. Это просто так, всегда и навеки, даже сейчас, даже в конце мира.

* * *
Радость не бывает духовной, если только она не может принимать во внимание радость других людей. Радость, ограниченная исключительно твоим собственным эго, может быть радостью, но это вовсе не духовная радость или сущность радости или что-либо в этом роде. Она сосредоточена на себе, поглощена собой, прославляет себя, и если кто-то так представляет себе Дух, то он глубоко заблуждается.

* * *
Как правило, люди ощущают себя пойманными в ловушку жизнью, поскольку воображают, что они на самом деле находятся во вселенной, и потому вселенная способна прихлопнуть их, как букашку. Это не так. Не «вы во вселенной» — вселенная в вас.

Типичный ход рассуждений таков: мое сознание находится в моем теле (главным образом в голове); мое тело находится в этой комнате, а комната — в окружающем пространстве, то есть вселенной. Это верно с точки зрения эго, но абсолютно неверно с точки зрения Духа.

Если я пребываю как Свидетель, становится очевидно, что в данный момент я не нахожусь в своем теле — мое тело находится в моем осознании. Я осознаю свое тело, следовательно, я — не мое тело. Я — чистый Свидетель, в котором сейчас возникает мое тело. Не я нахожусь в своем теле — мое тело находится в моем сознании. Поэтому будьте сознанием.

Если я пребываю как Свидетель, становится очевидно, что в данный момент я не нахожусь в этом доме — этот дом находится в моем осознании. Я — Свидетель, в котором сейчас возникает этот дом. Не я нахожусь в этом доме — этот дом находится в моем сознании. Поэтому будьте сознанием.

Если я смотрю из этого дома на окружающую местность — скажем, это земля, уходящая к горизонту, большой кусок неба, другие дома, дороги и автомобили, — короче говоря, если я смотрю на открывающуюся передо мной вселенную и если я пребываю как Свидетель, становится очевидно, что в данный момент я не нахожусь во вселенной — вселенная находится в моем осознании. Я — Свидетель, в котором сейчас возникает эта вселенная. Не я нахожусь во вселенной — вселенная находится в моем сознании. Поэтому будьте сознанием.

Верно, что физическая материя вашего тела находится внутри материи дома, а материя дома — внутри материи вселенной. Но ваше существо не исчерпывается чисто физическим аспектом. Кроме этого, вы — Сознание, как таковое, для которого материя служит всего лишь внешней оболочкой. Эго принимает точку зрения материи и потому постоянно пребывает в плену материи, пойманное в ловушку и истязаемое физикой боли. Но боль тоже возникает в вашем сознании, и вы можете либо быть в боли, либо находить боль в себе, так что вы окружаете боль, вы больше, чем боль, вы превосходите боль, пребывая в бескрайнем просторе чистой Пустоты, которая представляет собой вашу глубинную и подлинную сущность.

Так что же я вижу? Если я сжимаюсь до эго, кажется, будто я заключен в теле, которое заключено в доме, который находится в окружающей его огромной вселенной. Но если я пребываю как Свидетель — бескрайнее, открытое сознание, — становится очевидно, что не я нахожусь в теле, в тело во мне; не я нахожусь в доме, а дом во мне; не я нахожусь во вселенной, а вселенная во мне. Все это возникает в бескрайнем, открытом, пустом, светящемся Пространстве изначального Сознания прямо сейчас, и прямо сейчас, и вовеки прямо сейчас.

Поэтому будьте Сознанием.

Share

Святитель Феофан Затворник. О сердце человеческом

Сердцем распоряжаться никто не властен. Оно живет особой жизнью. Само по себе радуется, само по себе печалится. И тут с ним ничего не поделаешь. Только Владыка всяческих, все содержащий в деснице Своей, властен входить в него и влагать в него чувства, не соображаясь с естественными течениями его изменений.

Читая у отцов о сердечном месте, которое обретает ум молитвой, надо понимать словесную силу сердца, помещенную Творцом в верхней части сердца, силу, которою сердце человеческое отличается от сердца животных, имеющих силу воли или желания и силу ревности или ярости наравне с людьми. Сила словества выражается в совести или в сознании нашего духа, без участия разума, в духовной любви к Богу и ближнему, в ощущении покаяния, смирения, кротости, в сокрушении духа или глубокой печали о грехах и в других духовных ощущениях, чуждых животным. Сила души – ум – хотя и духовна, но имеет местом своего пребывания головной мозг; так и сила словества, или дух человека, хотя и духовна, но имеет местом своего пребывания верхнюю часть сердца, находящуюся под левым сосцом груди, около сосца и несколько выше его. Соединение ума с сердцем есть соединение духовных помыслов ума с духовными ощущениями сердца.

Сердце – внутреннейший человек, или дух, где самосознание, совесть, идея о Боге с чувством всесторонней зависимости от Него, вся духовная вечно ценная жизнь.

Дух премудрости и откровения и сердце очищенное – разны: тот – свыше, от Бога, а это – от нас. Но в образовании христианского ведения они нераздельно сочетаются и только совместно дают ведение. Сердце – здесь не в обычном смысле, а в смысле внутреннего человека. Есть в нас внутренний человек, по апостолу Павлу, или сокровенный сердца человек, по апостолу Петру. Это Богоподобный дух, вдунутый в первозданного. Он пребывает несокрушимым и после падения. Проявления его есть уверенность в бытии Бога с сознанием полной от Него зависимости, совесть и недовольство (невозможность удовлетвориться) всем тварным.

Рычаг, действующий деятельностью,- сердце; там слагаются убеждения и сочувствия, определяющие волю и дающие ей крепость.

Назначение духа, как дают понять его проявления, есть держать человека в соотношении с Богом и Божественным порядком вещей, помимо всего окружающего его и текущего вокруг него. Чтобы исполнить как должно такое назначение, ему естественно должно принадлежать ведение Бога и того Божественного порядка и того лучшего бытия, чутье которого свидетельствуется недовольством всем тварным. Дух его ясно видел Бога и все Божеское, так ясно, как ясно видит кто здоровыми очами вещь перед собой. Но с падением очи духа закрылись и он уже не видит того, что видеть было ему естественно. Сам дух остался, и очи в нем есть, но у большинства он закрыты. Он в таком положении, в каком тот, у кого бы веки срослись. Глаз цел, жаждет света, ищет, как бы увидеть его, чувствуя, что он есть, но сросшиеся веки мешают глазу открыться и прямо войти в общение со светом. Что дух в таком положении в падшем человеке – это до осязаемости очевидно. Зрение духа человек хотел заменить умозрением, отвлеченнейшими построениями ума, идеальничанием, но из этого ничего никогда не выходило. Свидетельство тому – все философские метафизики.

Когда сознание и свобода на стороне духа, человек духовен; когда – на стороне души, он душевен; когда – на стороне плоти, он плотян.

«Великой милости сподобились вы от Господа! Это вам одобрение прежних трудов и поощрение на большие. А может быть, еще и вот что: не подходят ли спереди искушения внутренние или скорби и тяготы внешние? Такова мысль святого Исаака. Ощутишь, говорит, особое действие благодати, смотри строго на все стороны, не отяготила бы какая напасть. Но ближе скорбных напастей – припадки самовосхваления… Собирайте тогда все из прежней жизни, чего по совести похвалить не можете, и завалите этим восстающие помыслы, как иной раз вспышку огня заваливают землей, чтобы не породился от малого большой пожар. За самовосхвалением и самоценом следуют греховные помыслы и движения и другое немалое. От всего этого спаси вас Господи!»

«Господь одобряет ваше желание уединения, но времени не указывает. Надо ждать определенных указаний, а до того блюсти внутреннее безмолвие».

«Как блюсти внутреннюю неразвлеченность при хлопотах? Делать дела усердно, внимательно, постоянно и не впопыхах. Всякое дело, какое предстоит вам, принимайте как самим Богом порученное и делайте его, как Божие… Мысль и будет с Господом. Этому можно навыкнуть с помощью Божией».

Share

Иерей Георгий Чистяков. Природа религиозного чувства

Мы продолжаем публиковать мысли праведного священнослужителя Георгия Чистякова, человека, жившего для Бога и для детей, которым он помогал любовью Христа.

Иерей Георгий Чистяков

Природа религиозного чувства

(продолжение)

Надо сказать, что в русской литературе до отца Александра Меня бытовало мнение, что дохристианские религии, разумеется, за исключением Библейского Откровения, — это есть исключительно ошибочный путь, по которому шли древние народы, обманываясь и заблуждаясь, и, более того, что, почитая тех богов, которым они поклонялись, эти народы обожествляли силы зла и служили бесам. Отец Александр сумел в «Истоках религии» показать, что это не так: по его мнению, древние народы, как и многие современные люди, в своих религиях переживают как раз то ощущение таинственной силы, что присутствует в жизни, как говорится в декларации «Nostra aetate».

Интересно, что в том же духе, что и отцы II Ватиканского собора или О. Александр Мень, мыслит и протопресвитер Александр Шмеман, когда говорит, что «опыт святости, или mysterium tremendum (здесь он прямо употребляет выражение Рудольфа Отто!), лежит в основе всех религий и является центром нашего богослужения». Далее О.Александр Шмеман делает достаточно неожиданный вывод, говоря, что это больше понятно детям, чем нам. «Будьте, как дети» — эти слова, по Шмеману, «обращены к восприимчивости, непредубежденности, естественности, которые мы теряем, вырастая из детства».

Как пишет О.Александр Шмеман, «ребенок лучше именно чувствует Божественное присутствие в жизни, чем взрослый, при том, что ребенок практически ничего не знает о том, как следует почитать Бога и что следует о Боге думать». Наше богословское образование, наши знания, прочитанные нами книги очень часто мешают именно почувствовать Божье присутствие, потому что мы слишком много знаем о том, как надо верить, чтобы иной раз просто верить от чистого сердца.

«Переживание нуминозности, — так пишет Станислав Гроф, – не имеет никакого отношения к предшествующим религиозным убеждениям или воспитанию человека. Это прямое и непосредственное осознание того, что мы имеем дело с чем-то, обладающим божественной природой. Мистический опыт — это то, к чему прикасаешься, то, что переживаешь, как переживаешь холод или жару, голод или жажду и т.д.». «Бога никто выдумать не может», — говорит митрополит Антоний Сурожский. «Можно — (и дальше следуют очень важные слова!), — пережив нечто, называть это различными именами, но для того, чтобы о Боге говорить, надо хотя бы коснуться края ризы Его». Пережить нечто, по митрополиту Антонию, это и есть пережить прикосновение к тайне, которая одновременно tremendum et fascinans — вызывает трепет и завораживает.

И тут просто невозможно не вспомнить ту которая уже была процитирована выше: «чувство совести, как и чувство Бога, искусственно вызвать в себе невозможно». Оно приходит, оно захватывает и посещает, но его никоим образом нельзя вызвать в себе, как бы ты этого ни хотел. Сколько встречается людей, которые так и говорят: как бы я хотел верить в Бога, но у меня ничего не получается; я разделяю все установки Евангелия, я хочу жить и могу, наверное, жить по Евангелию, но я не могу почувствовать Бога; я принимаю Евангелие как человеческую книгу, как призыв Учителя к новой жизни, но пережить то, что Он Сам, Иисус из Назарета, переживает в отношении к Отцу, этого пережить я не могу.

Ощущение Божьего присутствия — это та основа, на которой зиждется религиозность всякого верующего: христианина и нехристианина. Отец Александр Мень говорил о том, что «ощущение Божьего присутствия должно быть у нас глубоко в подсознании. При этом сознание может заниматься всем, чем угодно. А у нас, религиозность в сознании, а бессознательное — темное. Но вы знаете из психологии, что сознание не глубоко. Все в религиозной жизни: размышление, молитва, даже таинства — лишь средства для того, чтобы жить с Богом, чтобы Его присутствие вошло глубоко вот в сознание. Только средство!»

Это действительно замечательные слова, потому что переживание единства с Богом всегда влечет за собой чувство глубокого покоя и просветленности. Человек осознает свое происхождение и свою причастность к Богу не как что-то исключительное и персональное, но как относящееся ко всем и каждому. Это сочетание грандиозности и величайшего смирения характеризует мистический подход к жизни. Наоборот, психически больные люди склонны интерпретировать свою связь с божеством в терминах собственной исключительности и своей особой роли во вселенском ходе вещей, тогда как верующий человек, переживший мистический опыт, с одной стороны, чувствует свою исключительность и уникальность своего опыта, но, с другой стороны, понимает, что такой же исключительностью обладает практически любой другой человек, что такой же уникальный опыт пережит тысячами, если не миллионами, других людей.

Один из наших диссидентов 60-70-х годов — Валентин Турчин говорит о том, что чувство Бога никогда не бывает лишенным привкуса тоски, ибо, в отличие от физического голода, духовный голод неутолим до конца. С точки зрения Турчина, в религии, в вере в Бога, в мистическом опыте всегда присутствует печаль. Это известно и из Фомы Аквинского, который говорит о том, что у христиан радость всегда перемешана с печалью, потому что главное переживание христианина — это переживание Страстей Христовых и Креста, в котором всегда смешана радость о Воскресшем с болью об Идущем на смерть и Умирающем на Кресте.

Возможно, именно эта особенность христианства зачастую и отпугивает сегодняшнего человека, которому в каких-то случаях хочется просто радоваться, забыв обо всем, тогда как радость христианская, она имеет вот это особое измерение. Запрещая или, наоборот, разрешая нам что-либо, установления организованных религий зачастую апеллируют исключительно к нашему сознанию и, более того, если так можно выразиться, возводят преграды между нами и Богом живым, который открывается человеку в его мистическом опыте.

«Когда я читаю, — писала Симона Вейль, — катехизис Тридентского собора, мне кажется, что я не имею ничего общего с описанной в нем религией. Когда я читаю Новый Завет, мистиков, литургические тексты, когда присутствую на богослужении, я чувствую, я почти уверена, что это моя вера или, вернее, она могла бы стать моею, не будь между нами расстояния, вызванного моим несовершенством». В самом деле, примерно в это же время, то есть в конце 30-х годов, об этом же говорил и Карл Густав Юнг, когда писал, что «каждый, кто приобретает опыт в непосредственном общении с Богом, оказывается, по крайней мере, немного не соответствующим порядку, установленному Церковью. Но люди легко забывают, — пишет Юнг, — что она сама вряд ли была бы создана, если бы Сын Божий был законопослушным фарисеем».

Станислав Гроф в книге «Путешествие в поисках себя» говорит о том, что духовный опыт, пережитый в глубоком самоииследовании, далеко не всегда делает человека ближе к официальной религии и не побуждает его ходить на формализованные службы. Чаще, — говорит Гроф, — это приводит к пониманию проблем и ограниченности официальной религии, к обнаружению того, где и когда религия отклонилась от истинной духовности и потеряла контакт с ней. Тут нельзя не вспомнить, как в начале 2001 г. митрополит Антоний Сурожский для ежегодной епархиальной конференции, которая обычно проходит в Оксфорде в мае и на которую собирается треть или четверть, не меньше, прихожан его епархии, предложил тему: «Где христианство ошиблось?»

Когда он выдвинул эту тему, то и владыка Василий Осборн, и отец Михаил Фортунато, и многие другие сказали, что, наверное, не стоит ставить вопрос так, потому что ошибались христиане, но не христианство. Но владыка Антоний настаивал на своей формулировке – Where Christianity was wrong, а свой доклад на этой конференции он закончил словами: «И мы должны принести миру наш опыт Бога; не христианство, — сказал он, — не правила, не каноны, не даже формы молитвы, но саму суть нашего общения с Богом».

Цитируя Юнга, который сказал однажды, что основная функция формализованной религии состоит в том, чтобы защищать людей от непосредственного переживания Бога, Гроф замечает, что при этом непосредственные духовные переживания полностью совместимы с мистическими ответвлениями великих мировых религий, таких как различные направления христианского мистицизма и на Востоке, и на Западе, как суфизм, как каббала и хасидизм. «В мире духовности, — говорит он, — важно не то, что отделяет одни формальные конфессии от других, а то, что отделяет их от их мистических ответвлений».

Как раз об этом говорит и Симона Вейль, когда замечает, что мнения мистиков почти всех религиозных традиций сходятся почти до полного тождества и представляют истину каждой из этих традиций. Симоне до боли дорог католицизм, хотя она так и не крестилась до самой смерти, потому что не хотела отрываться от своего народа, который в это время был сжигаем в печах Освенцима и Майданека. Ей до боли дорог католицизм, но не катехизис Тридентского собора, то есть католичество официальных документов, жестко регламентирующих поведение верующих. Ей дорог католицизм святого Франциска и тех молитв, которые звучат во время богослужения, той атмосферы духовного полета, что переживает во время богослужения верующий человек в глубинах своего сердца. В том, как она сама говорит, глубоко скрытом месте, куда даже сознание наше не проникает.

Религия провозглашена частным делом, – пишет Симона Вейль. Казалось бы, прекрасно. Однако, – и дальше еще одна цитата: «согласно современному образу мыслей, это не означает, что она содержится в глубине души, в этом глубоко скрытом месте, куда не проникает наше сознание. Это означает, что религия — дело выбора, мнения, вкуса, почти фантазия». Кстати, об этом же говорит Карл Густав Юнг.

«Современному человеку, — пишет Юнг, — религии больше не являются изнутри, как исходящее от души. Они стали для него принадлежностью внешнего мира. Надмировой дух не охватывает его своим внутренним откровением. Он пытается выбирать религии и убеждения, словно примеряя воскресный наряд».

И Юнг, и Симона Вейль говорят о том, что религия превращается в идеологию, в нечто такое, что человек выбирает, исходя из рациональных установок, считая, что избранная им религия есть воплощение истины в последней инстанции, именно считая, но не чувствуя, не ощущая сердцем, что путь, который я выбираю, быть может, и не лучше, но именно его, вопреки всему рациональному, мне, именно мне, каким-то таинственным образом указывает Сам Бог.

«Нет спасения без внутреннего озарения», – говорит Симона Вейль. Без внутреннего озарения, без присутствия в душе Бога, без того внутреннего откровения, о котором пишет Юнг. Согласно же Симоне Вейль, вера в человеке живет «в глубине души, в этом глубоко скрытом месте, куда даже сознание наше не проникает». И опять вспоминается Юнг с его утверждением о том, что религия — это живая связь с душевными процессами, которые зависят не от сознания, а происходят где-то по ту сторону от него, в темноте душевных задворок, потому что «чувство Бога искусственно вызвать в себе невозможно».

Анри Бергсон в книге «Два источника морали и религии» говорит о двух типах религиозности — статическом и динамическом. В статической религии преобладают магизм, ритуал и доктрина; в динамической — только мистицизм и любовь, в которую этот мистицизм и выливается. Мистик чувствует, что истина течет в него из своего источника как действующая сила, и он уже не может больше удержаться от ее распространения, как солнце — от излучения своего света. Только распространять истину он будет уже не просто речами, ибо любовь, которая его поглощает, — говорит Бергсон, — это уже не просто любовь одного человека к Богу, — это любовь Бога ко всем людям: через Бога или посредством Бога он любит все человечество божественной любовью. Именно такой тип мистики открывается нам и в «Откровенных рассказах странника», и в проповедях митрополита Антония Сурожского, и в книге схимонаха Илариона «На горах Кавказа».

Один американский бенедиктинец, брат Дэвид, говорит, что мистическое переживание можно сравнить с раскаленной магмой извергающегося вулкана, которая восхитительно подвижна и жива. После того, как с нами происходит это, в нас возникает потребность втиснуть это переживание в мировоззренческие рамки. Мистическое состояние представляет собой драгоценное воспоминание, и для напоминания об этом мы можем создать ритуал. Организованная религия проявляет склонность к утрате связи со своим начальным духовным источником. Остатки того, что было некогда живым духовным целым, теперь гораздо больше напоминают застывшую лаву, чем бушующую восхитительную магму мистического переживания.

Мистика, говорит Симона Вейль, во всех странах почти одинакова. Мнения мистиков почти всех религиозных традиций сходятся почти до полного тождества: они представляют истину каждой из этих традиций. Станислав Гроф об этом же говорит, что мистическое переживание проявляет склонность к размыванию границ между религиями, тогда как догматизм организованных религий стремится упирать как раз на различие и порождает враждебность и противоборство, в то время как истинная духовность является вселенской и всеохватывающей.

Один американский историк религии утверждал, что многое в официальных религиях напоминает ему вакцинацию. Человек приходит в церковь и получает небольшую прививку, что впоследствии защищает его от реальных вещей. Так, многие полагают, что регулярного посещения церкви по воскресеньям, проговаривания молитв и слушания служб достаточно для того, чтобы считаться истинно религиозным человеком. «Ложное чувство, что это у них уже есть, мешает им отправиться на поиски действительно духовных открытий».

В мире духовности важно не то, что отделяет одни конфессии от других, но то, что отделяет эти конфессии от их мистических ответвлений. И оказывается, что на уровне молитвы, на уровне исихазма и мистики Гуго де Сен-Виктора или святого Франциска, мистики суфиев или хасидов, о которых так прекрасно рассказывает Мартин Бубер в своих «Хасидских преданиях», возможна не только полная толерантность религий одной по отношению к другой, но возможно и полное их взаимное понимание, на самом глубоком и самом серьезном уровне. Более того, возможным оказывается и взаимообогащение друг друга мистиками разных религий, и живой молитвенный контакт, и ссылки друг на друга в мистической литературе.

Так, митрополит Антоний довольно часто ссылается на опыт буддийских монахов и на Упанишады, на тексты Талмуда, других нехристианских писаний. А Ганди постоянно использует в своих текстах Евангелие и слова Иисуса. Для иудея Мартина Бубера играет большую роль все то, что о молитве говорят византийские и русские исихасты, а самого Бубера, начиная с Льва Шестова и Семена Франка, постоянно цитируют христианские богословы, не говоря уже о западных мыслителях, которые видят в Бубере одного из самых больших религиозных гениев XX века.

Для мистика любой религии и традиции до предела ясно, что беседа с Богом возможна только в молитве. Об этом говорит А.Ф.Лосев в «Диалектике мифа», подчеркивая, что «общение с Богом в смысле Его познания возможно только в молитве. Только, — продолжает он, — молитвенно можно восходить к Богу, и не молящийся не знает Бога».

(окончание следует)

Share

Ролло Мэй. Свобода несет с собой тревогу

В других своих произведениях Кьеркегор приходит к выводу, что человеческая тревога преодолевается с помощью Творца человека, силой Творца, сотворившего физического и душевного человека, Творца мыслящего и созидающего, т.е. с помощью Бога. Только в этом контексте становятся реализуемыми и преодолеваемыми мысли о тревогах нашей жизни.

Михаил Моргулис

Ролло Мэй

Свобода несет с собой тревогу

Сёрена Кьеркегора (1813-1855) считают “одним из самых выдающихся психологов всех времен, который по глубине, если не по ширине, рассматриваемых вопросов превосходит Ницше, а по проницательности его можно сопоставить разве только с Достоевским”38.

В 1844 году вышла маленькая книга Кьеркегора о тревоге. Ключевая идея этой книги – взаимоотношения тревоги и свободы. Кьёркегор убежден, что “тревогу всегда можно понять только в ее связи со свободой человека“. Свобода – это цель развития личности; с психологической точки зрения, благо – это свобода. Свобода для Кьеркегора есть возможность. Последнее качество прямо связано с духовным аспектом человека; в самом деле, если мы заменим в работах Кьеркегора слово “дух” на слово “возможность”, мы не исказим смысла его философии. Отличительная черта человека, отделяющая его ото всех других животных, заключается в том, что человек обладает возможностями и способен эти возможности осознавать. Согласно Кьеркегору, человека постоянно манят к себе возможности, он думает о возможностях, он их себе воображает и способен в творческом акте претворить возможность в реальность. Конкретное психологическое содержание возможностей мы рассмотрим ниже, когда будем говорить о концепциях открытости и общительности, принадлежащих Кьеркегору. Пока достаточно сказать, что эти возможности и являются человеческой свободой.

Свобода несет с собой тревогу. Тревога, по словам Кьеркегора, – это состояние человека, сталкивающегося со своей свободой. Он даже утверждает, что тревога есть “возможность свободы”. Когда бы человек ни представлял себе возможности, в тот же момент потенциально присутствует и тревога. Чтобы проиллюстрировать это на примере повседневной человеческой жизни, вспомним, что у любого человека есть возможность и потребность двигаться вперед в своем развитии. Ребенок учится ходить, идет в школу, взрослый вступает в брак или ищет новую работу. Эти возможности, которые, как открытые дороги, ведут в неведомое, поскольку ты еще по ним не путешествовал, пробуждают тревогу. (Это “нормальная тревога”, ее не следует смешивать с “невротической тревогой”, о ней речь пойдет ниже. Кьёркегор ясно показывает, что невротическая тревога, связывающая человека и лишающая его возможности творить, рождается в той ситуации, когда человеку не удается двигаться вперед, переживая нормальную тревогу.)

Тревога всегда сопровождает осуществление возможностей. Кьёркегор думает, что чем больше у человека возможностей (или творческих способностей), тем больше он может испытывать тревоги. Возможность (“Я могу”) становится реальностью, а между первым и вторым обязательно лежит тревога. “Возможность означает, что я могу. В логических системах мысли часто говорится о превращении возможности в реальность. Но фактически все обстоит не так просто. Между первым и вторым лежит один решающий момент. Это – тревога…”.

Рассматривая тревогу с точки зрения развития человека, Кьёркегор говорит о первоначальном состоянии младенца. Он полагает, что младенец изначально пребывает в состоянии невинности, при этом находясь в единстве с естественными условиями, со своим окружением. Младенец обладает возможностями. Это неизбежно влечет за собой тревогу, но пока еще тревога лишена конкретного содержания. В таком изначальном состоянии тревога есть “поиск приключений, жажда неведомого, таинственного”. И ребенок движется вперед, осуществляя свои возможности. Но в состоянии невинности он не сознает, что, например, возможность роста включает в себя кризисы, конфликты и борьбу с родителями. В состоянии невинности рост личности остается потенциальной возможностью, которая еще не осознана. Связанная с таким ростом тревога – это “возможность в чистом виде”, то есть у нее нет конкретного содержания.

Затем у ребенка появляется самосознание. Кьёркегор полагает, что история об Адаме выражает этот феномен на языке мифа. Не соглашаясь с теми, кто все еще защищал историческую достоверность мифа, Кьёркегор утверждает: “Миф описывает внутреннее событие в виде события внешнего”. И в этом смысле историю Адама повторяет каждый ребенок в возрасте от одного до трех лет. Кьёркегор считает, что история о грехопадении – это история о пробуждении самосознания. На каком-то этапе развития у ребенка появляется, если использовать язык Библии, “знание добра и зла”. Тогда к возможности добавляется сознательный выбор. Человек начинает гораздо острее чувствовать и все значение возможностей, и сопровождающую их ответственность. С этого момента в жизни человека появляются кризисы и конфликты, поскольку возможность несет в себе не только позитивное, но и негативное. Можно сказать, что с этого момента ребенок начинает движение к индивидуации. И его путь – это не гармония с окружающим миром, в частности с родителями, но дорога, где он все время натыкается на сопротивление окружающего мира, дорога, путешествуя по которой во многих случаях необходимо пройти через конфликты со своими родителями. Ребенку угрожают одиночество и бессилие, и на данной стадии развития появляется тревога. Индивидуация (процесс, в результате которого человек становится самим собой) достигается за счет встречи со своей тревогой. Тревога же неизбежно рождается в тех ситуациях, когда необходимо противостоять окружающему миру, а не только соответствовать своему окружению. Описывая тот момент, когда человек остро осознает возможность своей свободы, Кьеркегор говорит о “страшащей возможности смочь”.

Следует заметить, что в размышлениях Кьеркегора о психологии человека центральное место занимает вопрос о том, как человек может пожелать быть самим собой. Желание стать самим собой – подлинное призвание человека. Кьеркегор подчеркивает, что человек не в состоянии точно определить себя, свое Я, того себя, кем он хочет стать, поскольку Я есть свобода. Но кроме этого он пишет и о том, как люди убегают от желания стать собой: отказываются осознавать себя, желают стать кем-то другим или просто быть “приличным человеком”, желают быть собой как бы в знак протеста, что не позволяет человеку полностью достичь подлинного Себя. Это желание есть творческая решимость, основанная на расширении границ самосознания. “Вообще сознание, то есть осознание себя – это основополагающее качество Я, – пишет Кьеркегор. – Чем больше осознания, тем больше себя…”.

Для того, кто знаком с современной психотерапией, все это покажется достаточно понятным. Одна из основных целей психотерапии – расширение границ самосознания путем прояснения разрушительных внутренних конфликтов, которые возникли из-за того, что человек перестал сознавать некоторые стороны себя. В процессе терапии выясняется, что эти слепые пятна самосознания возникли по той причине, что на тех или иных этапах своего роста человек не мог справиться с интенсивной тревогой. Кьеркегор говорит, что способность быть самим собой зависит от способности встретиться со своей тревогой и двигаться вперед, несмотря на тревогу. Для Кьеркегора свобода – не просто вид органичного роста, подобного спонтанному росту растения, которое тянется к солнцу, когда с него убрали мешающий камень (такое упрощенное представление о свободе можно встретить в некоторых формах психотерапии). Скорее, свобода зависит от того, как человек относится сам к себе в любой момент своего существования. Если пользоваться современным языком, это означает, что свобода зависит от того, насколько ответственно и самостоятельно человек относится сам к себе.

Когда мы читаем размышления Кьеркегора о пробуждении самосознания, которое следует за состоянием невинности младенца, возникает желание сравнить его представления с современными данными психологии развития. Но провести такое сравнение непросто, поскольку понятия Кьеркегора всегда несколько отличаются от соответствующих понятий психологии. У крохотного ребенка нет самосознания, но его легко обнаружить у ребенка в возрасте четырех-пяти лет. С точки зрения Кьеркегора, подобное изменение представляет собой “качественный скачок”, и поэтому его невозможно адекватно описать научными методами. Кьеркегор стремился дать феноменологическое описание ситуации, в которой находится человек (например, взрослый), и для этого рассматривал состояние конфликта (самосознание) на контрастирующем фоне состояния невинности.

Вследствие этого “скачка” самосознания тревога становится предметом размышлений, другими словами, у нее появляется содержание. Тревога человека становится “более рефлективной, поскольку каждый человек повторяет историю всего человеческого рода”. Благодаря самосознанию человек получает возможность не только развиваться в выбранном направлении, он может также сознательно участвовать в историческом процессе. Человек уже не воспринимает себя существом, полностью зависимым от своей среды и условий существования, поскольку он обладает правом выбора и независимостью. Подобным образом, он перестает быть автоматом, пассивно движущимся в бессмысленном потоке исторического развития. Рассуждения Кьеркегора на эту тему можно кратко изложить следующим образом: в состоянии невинности человек не отделен от окружающей его среды и чувствует неопределенную тревогу. В состоянии самосознания человек получает способность отделиться, стать отдельной личностью. Тогда тревога становится рефлективной, а человек получает способность отчасти направлять свое собственное развитие и участвовать в истории человеческого рода.

Тут мы подходим к одному существенному моменту. Тревога предполагает наличие внутреннего конфликта; это еще одно важное последствие самосознания. “Тревога “боится”, – говорит Кьеркегор, – и в то же время вступает в тайное взаимодействие с предметом своего страха, не может от него отвернуться, да и никогда не станет этого делать…”. (И, поясняя, добавляет: “Кому-то эти слова покажутся непонятными, но я ничего не могу поделать”.) Итак, тревога воспринимается как ” чужеродная сила, овладевающая человеком, и при этом человек не может с ней расстаться, да и не хочет; человек боится и одновременно желает того, чего боится. Так тревога делает человека бессильным”.

Внутренний конфликт, характерная черта тревоги, хорошо известен современной клинической психологии; его описывали Фрейд, Штекель, Хорни и другие. Яркие примеры таких конфликтов встречаются в клинической практике, особенно при выраженных неврозах: у пациента есть сексуальные или агрессивные желания и одновременно он их боится (в частности, их последствий). Так возникает устойчивый внутренний конфликт. Каждый человек, переживший тяжелую физическую болезнь, знает, что при этом существует тревога: что будет, если я не выздоровею? Но одновременно человек играет с мыслью о том, что он останется больным. Так, по словам Кьеркегора, человека привлекает то, что он сильнее всего ненавидит и чего боится. Данный феномен не сводится только к “вторичным выгодам” болезни, эмоциональным или физическим. Возможно, пытаясь объяснить этот же самый феномен, Фрейд изобрел свою проблематичную концепцию “инстинкта смерти”, который находится в конфликте с “инстинктом жизни”.

Как бы там ни было, Кьеркегор недвусмысленно говорит о том, что подобный конфликт не сводится к феномену невроза. Он считает, что конфликт присутствует в каждой возможности человека и в каждый момент тревоги после периода младенчества. Человек всегда стремится идти вперед, чтобы воплощать свои возможности, но в то же время он заигрывает с другой перспективой: с тем, что будет, если он этого не сделает. Другими словами, в человеке также существует желание не осуществлять свои возможности. Кьеркегор объясняет, чем отличается “невротическое” состояние от “здорового”: при здоровом состоянии человек, несмотря на конфликт, движется вперед, осуществляя свою свободу, а при нездоровом состоянии человек ограничивает себя и “замыкается”, отказываясь от своей свободы.

Между страхом и тревогой существует одно радикальное отличие: испытывая страх, человек движется в одном направлении, подальше от предмета страха; но когда человек переживает тревогу, в нем действует постоянный внутренний конфликт, поэтому отношение к предмету тревоги у человека амбивалентное. Кьеркегор постоянно подчеркивает: хотя рефлективная тревога и предполагает более определенное содержание, объект тревоги никогда нельзя определить с абсолютной точностью, поскольку тревога имеет отношение ко внутреннему состоянию конфликта.

Другим следствием самосознания является появление ответственности и вины. Чувство вины – проблема сложная и запутанная как для Кьеркегора, так и для современной психологии, и мне кажется, что нередко ее понимают слишком упрощенно. Нам будет легче понять мысли Кьеркегора о взаимоотношениях между виной и тревогой в том случае, если мы будем помнить: этот философ связывает тревогу с творческими способностями человека. Тревога существует там, где есть возможность творить – творить самого себя, стремясь стать собой, а также быть творцом в бесчисленных повседневных делах (это две фазы одного и того же процесса). Если бы не было возможностей, не было бы и тревоги. Об этом важно знать пациентам психотерапевта: их тревога свидетельствует о том, что внутренний конфликт продолжается, и, раз так, можно найти его конструктивное разрешение.

Творческий акт, в котором человек осуществляет свои возможности, всегда имеет как созидательный, так и разрушительный аспекты. При творческом акте всегда разрушается существующее положение вещей, разрушаются старые стереотипы, постепенно разрушается все то, к чему человек был привязан с первых дней своего детства, – и создаются новые и необычные формы жизни. Если человек этого не делает, он отказывается от роста, закрывает перед собой свои возможности; такой человек убегает от ответственности за самого себя. Поэтому отказ от осуществления возможностей порождает вину перед самим собой. Но когда человек творит новое, он разрушает существующее положение вещей, ломая старые формы. Только так он может создать что-то новое и необычное в человеческих взаимоотношениях и в культуре (например, в искусстве). Каждый творческий акт содержит в себе противостояние, содержит агрессию, направленную на окружающих людей или на устоявшиеся формы жизни внутри самого человека. Можно сказать, что, совершая творческий акт, человек убивает что-то в своем прошлом, благодаря чему что-то новое может родиться в настоящем. Поэтому, по мнению Кьеркегора, тревогу всегда сопровождает чувство вины: и та, и другая связаны с осуществлением возможностей. Следовательно, продолжает философ, чем выше творческий потенциал человека, тем сильнее он способен переживать тревогу и вину.

Хотя вину нередко связывают с сексуальностью и чувственностью, источник вины и тревоги, по мнению Кьеркегора, находится не здесь. Сексуальность важна потому, что она выражает напряжение между стремлением к индивидуации и потребностью во взаимоотношениях с другими людьми. И во времена Кьеркегора, и в наше время в сфере сексуальности ярче всего проявляется проблема существования человеческого Я, заключающаяся в том, что человек должен иметь свои собственные желания и стремления, но одновременно должен находиться в глубоких взаимоотношениях с другими людьми. Для полного удовлетворения своих желаний человеку нужен кто-то другой. Сексуальность может выражать конструктивное решение дилеммы – быть самим собой и одновременно находиться во взаимоотношениях с другими (тогда сексуальность становится отношением между личностями), но она может превращаться в эгоцентризм (псевдоиндивидуация) или в симбиотическую зависимость (псевдовзаимоотношения). Кьеркегор говорит о тревоге, которую испытывает женщина при рождении ребенка, потому что “в этот момент в мир приходит новая личность”. Тревога и вина потенциально присутствуют в тот момент, когда личность готова вступить во взаимоотношения. Это относится не только к рождению ребенка, но ко всем тем моментам, когда человек вступает в новую фазу развития своей собственной личности. Согласно Кьеркегору, человек постоянно, в каждый момент своей жизни творит себя, во всяком случае, человек к этому призван. Настоящий творческий гений не пытается убежать от тревоги и вины; в своем творческом акте он движется сквозь тревогу и вину.

Источник: Ролло Мэй «Смысл тревоги»

Share

ПО КОМ ЗВОНЯТ КОЛОКОЛА… ХАТЫНИ. Михаил Моргулис

Не обойтись в этом эссе-статье без  намёков, философских обобщений  и  общих рассуждений. Уж очень не хочется, чтобы это был просто оправдательный или обвинительный вердикт о белорусских выборах президента.

Поэтому, начну с фраз туманных, в расчёте на людей закалённых, умеющих продираться сквозь джунгли слов к источнику Истины.

Вспоминаю, как говорил мне один старик, что жизнь, это не то, о чём мы думаем, а то, в чём мы живём. А в чём мы живём, все знают. Вот оно то  и есть реальная жизнь.

И повторю сейчас многих мыслителей,  о  том, что  жизнь наша часто напоминает шахматную игру, в которой Кто-то двигает пешки, офицеров, коней  и королей. И королев.  И заметьте, в этой игре происходят постоянные жертвы во имя победы, которой потом нет. И  когда Кто-то устаёт фигуры  двигать, на доске жизни наступает сонное бессмысленное затишье. Но вот что интересно:  лишь только  появляется фигура, которая выявляет желание двигаться самостоятельно, начинается отчаянное  возмущение среди застывших простых пешек и шахматных аристократов. И доносятся их голоса: Да, блин, стой в строю, или просто лежи в этой жизни. Ни фига себе, куда полез!

А фигура лезет, скрипит зубами и лезет, и повторяет: Я выведу вас, мы  начнём двигаться самостоятельно, мы сами будем играть в шахматы…

А сзади, со стороны Того кто двигал фигурами, космический молчок. Ждут, наверное, чем закончится осуждение возмущенного шахматного народа. Уже ведь когда-то подобное кричали: “Распни Его, распни!”.  А может не ждут. А может это высочайшие попытки проверить нас свободой. Помните из Библии, уже было такое в судьбе Адама и Евы: Свободу избрали! А как насчет того, что змеи будут жалить вас в пяты. Что на ветрах свободы задубеет ваша кожа. И душа задубеет.

И уже задубела. Во что же превратит нас эта избранная свобода?!  Часто повторяю: Свобода и порядок находятся в полном взаимодействие: Больше порядка – меньше свободы. Больше свободы – меньше  порядка. И приходится выбирать.

Есть только одна свобода, от которого порядка   становится не меньше, а больше. Это свобода во Христе.  Да, странно для многих, но для некоторых ясно и логично. Простите, что отошёл от темы.

Господа, так что же такое демократия. Но только без упоминания тех, кто из этого понятия сделал жидкую похлёбку для всего мира, и сказал : Жрите все из одного котелка! А  если подавитесь, значит примите демократическую смерть. Терпите и радуйтесь, даже если давитесь!

Так вот, обойдёмся без  них, загадивших  жизнь либеральными слюнями своих предположений  о демократии, но облекающих их в декоративные  догмы красивых  и лживых слов. Итак, говоря не  языком их похлёбки, а  по-простому: Демократия, это когда выбирают не то, что нам нравится, а то, что выбрало большинство народа той страны, в которой мы живём. Мне к примеру не нравился Обама, но его выбрали, и теперь он мой президент, и я   должен быть законопослушным гражданином страны, там, где я живу, а  он президент.

Рассмотрим и Беларусь с этой простой позиции. Уж как меня ругали и как хвалили, говорить не будем. Слова, которые я сказал на пресс-конференции президента были неплохие, но каждый их воспринял по своему. Одни со слезами благодарности, а другие, со слезами ненависти, мол, наивный американец, что ты понимаешь в нашей сермяжной революционной правде!!!  А я понимаю ясно и примитивно, что  большинство людей выбрало этого президента, и с этим надо смириться тем, кто его не любит.

Что же касается некоторых евангельских христиан Беларуси, которым он тоже не  по душе, то скажу снова,  что не дело верующих  участвовать в баррикадных сражениях и проливать кровь, свою и чужую.  Если нам и нашим близким не грозит смерть, мы не вправе поднимать мечи. Это нам Он сказал: Вложи меч в ножны!

Нам Христос дал другое оружие – любовь.  И хоть дьявола, а также многих христианских боевиков тошнит от этой любви, но это, единственное   верное оружие, которое мы получили. А любовь дала нам молитву, а молитва дала нам прощение. А прощение даёт нам терпение. В стране 80% православных, 15% католиков, сколько же остаётся на протестантов, если  есть ещё иудеи, мусульмане, выходит 1%. Так вот, 1% имеет в Беларуси 1300 евангельских церквей, живых, действующих. Посмотрите на это взглядом Христа. И познайте это в сравнении.

Повторяю:  свобода и порядок находятся в полном взаимодействие: Больше свободы – меньше порядка. Больше порядка – меньше свободы.  И не бывает абсолютной свободы, как и   не бывает абсолютного порядка.

Но большинство выбрало Лукашенко, даже если выборы часть людей посчитало нечестными. Это мнение, возможно, частично и справедливое. Но любой человек, проехав по Беларуси скажет:  Большинство проголосовало за него, батьку.

Я в Беларуси вспоминал историю с Бернардом Шоу.  Шоу смотрел в театре постановку своей пьесы. После последнего действия  зал разразился аплодисментами. Но к драматургу пробралась одна дама и  прошипела: Это ужасная пьеса!  Шоу вздохнул: Мне она тоже не нравится, но что мы можем вдвоём сделать против их всех!

Пожилой лекторат страны, а его около 4 миллионов, почти полностью голосовал за Лукашенко.  Ну, если даже остальные пять миллионов разделились, то  всё равно, большинство голосов за него. Ну отбавьте ещё 20% от 80%, так всё равно – избрало его большинство.

Долго правит! А мне кажется, не важно сколько, а важно –  как?  Вот  у французов Миттеран был президентом 14 лет, и ничего, приносил пользу стране, поэтому выбирали. А я, к примеру, желал бы, что бы Рейган правил в Америке всегда. Но люди смертны, и смерть останавливает наши желания.

И скажу вот ещё что. И Лукашенко может стать тем мостом, через который придут в Беларусь изменения, если быть нам мудрыми по-библейски, а не по-плебейски. И Лукашенко может быть мостом, через который проходит помощь  народу Беларуси.

Часть Европы выборами возмутилась. Они не возмущаются, что почти стали арабскими эмиратами Европы, зато им не нравятся выборы в Беларуси, где большинство людей живут без российско-украинского стресса и беспредела.  Им трудно понять психологию маленькой Беларуси, которая заключается в следующем:  То немногое и скромное, что есть, не хотим терять, ради того большого, что нам обещают.  И интуитивно  простые люди чувствуют, если  современные претенденты на власть  получат страну, то отдадут её всем, кто будет за неё будет платить. Люди знают из своей тяжёлой истории, что разрушать легко, а  строить невероятно трудно.

А разборки “демократические” в мире, в основном, из-за событий на площади. Опять стандарты, в Риме, Париже, Лондоне, по полмиллиона человек выходят на площади, машины жгут, брандсбойты студентов поливают, газом травят. Полиция о них палки обламывает. И ничего. Считается, что  это  естественная реакция, как с  одной, так и с другой стороны. А в Минске все были виноваты, кроме протестовавших, бивших стёкла и выламывающих двери.

Теперь ещё один взгляд на верующих. На  их меньшинство.  Есть  несколько церквей, где тяга к баррикадам преодолевает тягу к Христу.   Христос , это Тот, кто даёт новую жизнь, не как название церкви, а в буквальном смысле.  Но тут появляется искушение, оказывается,  в этой земной  жизни можно получать славу, деньги, и быть обремененными этими сладкими  грехами. Можно быть в центре событий, в ореоле мучеников, и  небрежно получать награды за борьбу с несвободой.  Эту борьбу, если она ничем страшным не грозит, можно  превратить  в выгодное предприятие. Трудно мне в этой ситуации представить Христа, бьющего окна и высаживающего двери.

Повторю, в Беларуси, на 80% православной и 15% католической стране, 1300 протестантско-евангельских церквей. Да, есть в некоторых местах скрытая борьба  против них, боятся динамизма и активности протестантов. Но церкви живут, церкви процветают, церкви проводят вечера, собрания, концерты, библейские занятия, а при них колледжи и школы.  Церкви живут! Мне говорят, жмут нас, протестантов. А что, Христу  легче было? Помню, высказывания стариков во времена моей молодости: Церковь под прессом  сжимается подобно пружине, и потом распрямляется с  большей силой.

Теперь об интересах Америки. Я считаю, что с любым президентом Беларуси, Америка должна стремиться к дружбе с этой  страной и её лидерами. Ибо не только мы нужны Беларуси, но и Беларусь  нужна нам. Ибо она европейская дверь, с входом и выходом, и её президент, как оказалось, не только перед нами не гнётся, но и перед Россией не гнётся. Такой вот характер у него – ни перед кем не гнуться, и всё использовать для блага своего народа. Да, жёстким бывает, резок, груб. Но я ещё не видел президента, который бы так органично сливался со своим народом как этот, чтобы был полностью таким же, как его народ.

Естественно, он далеко не ангел. А кто видел на земле президентов-ангелов?  Что-то не припоминаю ни одного, у которого вместо рук были бы крылья.

Это её путь, путь этой страны, белорусский путь. Он, президент, сказал мне однажды: ” Может быть наш путь не самый лучший. Но он наш. Если бы мы по нему не пошли, то нас  бы смяла российская мафия, рэкет, криминал, коррупция. И как нация, мы бы просто исчезли”.

Что касается Америки и Беларуси, то считаю высшей немудростью,  не наладить дела с этой страной. Терять надёжного белого друга в центре Европе, терять народ, который может  быть преданным своим друзьям  не только из-за денег, как некоторые. И не надо сваливать на Лукашенко, что, мол, из-за него  не налаживаются отношения. Позвольте возразить: Нет, не только из-за него, а из-за негибкости  и безрассудного упрямства  наших дипломатов, которые интересы страны ставят ниже собственных ученических рассуждений о том, с кем надо дружить Америке. Я вам скажу, с кем. Со всеми! Дружба со всеми выгодна любой стране. Дружба с Беларусью выгодна Америке, ибо она даёт ключ к двери, через  которую Запад входит на Восток. Я уже писал об этом в статье  “Деградация американской дипломатической системы” ( Смотри журнал “Russian-American Business magazine”).

Не знаю, удалось ли мне  рассказать понятно и честно о Беларуси. Возможно, этот сказ не будет  выглядеть нейтральным и честным для ряда людей. Я высказываю своё мнение.  А оно у меня всегда почему-то строится на той многострадальной земле, где убиты миллионы людей, где живёт прекрасный и  смиренный народ, где  звонят колокола сожженной  деревни Хатынь, и напоминают нам, что в этой короткой жизни по каждому из нас звонит колокол. И идти на его зов нужно с миром и любовью.

Январь. 2011 года.

bridgeUSA@aol.com

Share

СМЕЕМ ЛИ МЫ НАДЕЯТЬСЯ НА СПАСЕНИЕ ВСЕХ? св. Григорий Нисский, Исаак Сирин. Каллист (Уэр), епископ Диоклийский

Каллист (Уэр), епископ Диоклийский

СМЕЕМ ЛИ МЫ НАДЕЯТЬСЯ НА СПАСЕНИЕ ВСЕХ?

св. Григорий Нисский, Исаак Сирин

Страстное Оригеново желание спасения для всех навлекло на него подозрения еще при жизни19. Тем не менее, некоторые из его духовных чад сберегли эту вселенскую надежду от забвения. Два наиболее выдающихся примера мы находим в конце IV века: Евагрий Понтийский, монах из Египетской пустыни, и св. Григорий Нисский, младший брат св. Василия Великого. Евагрий, по-видимому, поддерживал и отстаивал полноту учения Оригена о предсуществовании душ, предвселенском грехопадении и окончательном apocatastasis’e, за что и был осужден вместе с Оригеном в 553 году. Григорий Нисский, с другой стороны, отказался от Оригеновых предположений о предсуществовании души и предвселенском грехопадении20, но вместе с тем твердо держался его веры в окончательное восстановление и, что замечательно, за это не был анафематствован – ни в 553 году, ни в более новые времена. В своей надежде на то, что спасены будут все, Григорий Нисский, совершенно так же, как Ориген, непоколебим. Его высказывания напоминают известное утверждение Павла: “да будет Бог все во всем” (1 Кор 15, 28). “Когда долгими и кружными путями, – пишет Григорий, – грех, который теперь смешался и стал частью нашей природы, будет из нее окончательно изгнан, и когда все, что ныне погружено во зло, восстановится в своем первозданном облике, тогда все творение соединится в песни благодарения… Все это содержится в великой тайне Божьего Воплощения” 21. Григорий прямо говорит, что окончательное восстановление коснется даже дьявола.

Несмотря на столь смелое заявление, Григорий Нисский никогда не подвергался осуждению за ересь, наоборот, он почитается святым. Как такое могло быть? Возможно, он избежал порицания потому, что был братом Василия. Возможно, с ним обошлись иначе, чем с его учителем Оригеном, по той причине, что, поддерживая надежду Оригена на окончательное торжество добра над злом, он в то же время отказался от идеи пред-существования и тем самым избежал цикличности Оригеновой схемы. Но как бы там ни было, сам факт, что Григорий не был анафематствован, безусловно, знаменателен. Это наводит на мысль, что тщательно выверенное и отделенное от рассуждений о предвселенском грехопадении выражение вселенской надежды приемлемо даже в рамках строгой ортодоксии.

Бич любви

Третьим из Отцов Церкви, отважившимся верить в спасение всех, был Исаак Ниневитянин, которого на христианском Востоке чтят и любят как “Исаака Сирина”. Хотя он жил всего в третьем поколении после пятого Вселенского собора, его не затронули связанные с ним антиоригеновские анафемы, ибо, будучи членом Церкви Востока (Church of East) 22 и проживая вдали от границ Византийской империи, в Месопотамии, он не был подданным Константинопольского императора и не считал собор 553 года вселенским. Не исключено, что он даже не знал о его решениях.

Особенно поражает то, как Исаак понимает ад. Он настаивает на том, что тексты Нового Завета об огне, черве, тьме внешней, а также о скрежете зубовном нельзя воспринимать буквально и в физическом смысле. Он говорит об аде или Геенне как о чем-то “иносказательном” (noetic) или “поучительном” (intelligible)23.

Ад – это “результат”, а не “реальность”24, в то же время “тьма внешняя” – не место, а “состояние без благодати истинного знания и общения с Богом”25. “Будет плач души и скрежет зубов”, – говорит Исаак, – и это такая печаль, вынести которую труднее, чем огонь”26. Таким образом, скрежет зубовный в грядущем веке, не будучи физическим и материальным, означает внутреннее и духовное страдание.

Мне припоминается история о проповеднике, с особым пристрастием распространявшемся о зубовном срежете. Одна из его пожилых прихожанок, по-видимому, не в силах уже этого терпеть более, крикнула: “А у меня нет зубов”, на что проповедник сурово ответил: “Зубы будут обеспечены”.

У Исаака есть ответ получше. На его взгляд, настоящее мучение в аду заключается не в горении на огне материальном, не в каком-либо физическом страдании, а в муках совести, которые испытывает личность, понимающая, что он или она отвергли Божью любовь:

“Говорю же, что мучимые в геенне поражаются бичом любви!

И как горько и жестоко это мучение любви! Ибо ощутившие, что погрешили они против любви, терпят мучение вящее всякого приводящего в страх мучения; печаль, поражающая сердце за грех против любви, страшнее всякого возможного наказания.

Неуместна никому такая мысль, что грешники в геенне лишаются любви Божией. Любовь есть порождение ведения истины, которое (в чем всякий согласен) дается всем вообще. Но любовь силою своею действует двояко: она мучит грешников, как и здесь случается другу терпеть от друга, и веселит собою соблюдших долг свой.

И вот, по моему рассуждению, гееннское мучение есть раскаяние. Души же горних сынов уповают своими утехами” 27.

Когда сорок лет назад, будучи еще студентом, я впервые натолкнулся на этот текст, я сказал себе:“Только такое видение ада осмысливает для меня все”. Бог есть любовь, говорит нам св. Исаак, и эта божественная любовь неизменна и неиссякаема. Божья любовь вездесуща, она всеобъемлюща: “Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в преисподнюю – и там Ты” (Пс 139, 8). Значит, даже те, кто в аду, не отрезаны от Божьей любви. Но любовь воздействует двумя способами: радостью – на тех, кто ее принимает, и муками – на тех, кто ее отталкивает. “Наказание Божье есть обратная сторона Его любви”, – говорит Джордж Макдональд28.

Следовательно, те, кто в аду, чувствуют как мучительную боль то, что святые чувствуют как беспредельную радость. Не Бог причиняет страдание тем, кто в аду, а они сами мучают себя, отказываясь в упорстве ответить на Его любовь. “Ад – это никогда больше не любить”, – замечает Жорж Бернанос29. “Божья любовь, – пишет Владимир Лосский, – будет невыносимо мучительна для тех, у кого нет внутренней потребности в ней”. 30. Выходит, те, кто в аду, сами себя поработили и заточили в тюрьму. Наконец, вот что пишет К. С. Льюис:

“Существует лишь два типа людей… те, кто говорит Богу: “Да будет воля Твоя”, и те, кому Бог в конце концов отвечает: “Да будет твоя воля”. Все, кто в аду, выбирают последнее. Без этого личного выбора ада не было бы… Двери ада закрыты изнутри”.31.

Теперь, если все это верно, – если, как говорит те, кто в аду, не отрезаны от Божьей любви, и если, как утверждает Льюис, они находятся в самозаточении, – не может ли быть так, что все они еще сохраняют надежду на искупление? (В Православной Церкви, кстати, есть специальная молитва за них, которая читается во время вечерни в воскресенье Пятидесятницы)32. Если божественная любовь стучит неотступно в дверь их сердец, если эта дверь закрыта изнутри, то неужели, рано или поздно, не наступит час, когда они ответят на приглашение любви и откроют дверь? Если причина их страдания в том, чтобы они поняли, как печален их грех против любви, не означает ли это, что в них еще есть искры добра и способность к раскаянию, исцелению?

Исаак, со своей стороны, был совершенно уверен, что это именно так. Во второй части “Слов” (уже считавшихся утраченными, но в 1938 году вновь найденных Себастьяном Броком) он говорит о “чудесном исходе” который готовит Бог к концу истории. 33

Главным образом, по двум причинам Исаак уверен в своем ожидании “чудесного исхода”. Первая: он более страстно, чем даже Ориген, отвергает всякие рассуждения о мстительности Бога. Он считает это богохульством: “Невозможно, чтобы в таком Источнике любви, в Океане преизбыточествующего блага могла оказаться месть!”Когда Бог к нам суров, когда Он открывает Себя, чтобы нас испытать, Его цель при этом не кара и месть, а исправление и предупреждение болезни:

“Бог вразумляет с любовию, а не отмщает (да не будет сего!); напротив того, имеет в виду, чтобы исцелил образ Его, и не хранит гнева до времени. Этот вид любви есть следствие правоты, и не уклоняется в страсть мщения”.34.

Во второй части [“Слов”] Исаак настаивает на том, что “Бог не из тех, кто мстит за зло, Он зло исправляет … Царство и Геенна – это материи, принадлежащие милосердию”.35. Геенна есть не что иное, как место очищения, которое помогает исполниться Божьему плану – “чтобы все люди спаслись и достигли познания истины” (1 Тим 2, 4).

Есть и вторая, более серьезная причина: Исаак убежден, что “Большие воды не могут потушить любви” (Песн 8, 7). “Даже злобе несчетных демонов, – пишет он, цитируя Диодора Тарсянина, – не превозмочь меры Божьего блага”36. Неистощимая, беспредельная по своей сути Божья любовь, в конце концов, восторжествует над злом: “В Нем существует только сострадание и любовь, изливаемые на все творение, [любовь], которая неизменна, непреходяща, вечна… Ни одна частица, принадлежащая кому-нибудь из разумных творений, не будет потеряна”. 37 Так, вместе с Юлианой Норвичской и ТС. Эллиотом, есть и в далекой Месопотамии человек, который не боится утверждать, что “Все будет хорошо, и все во всем будет хорошо”.

Любовь и свобода

Таким образом, как мы установили, внутри традиции христианского Востока есть три выдающихся свидетеля, дерзающих надеяться на спасение всех. Несомненно, мы могли бы назвать таких свидетелей и на Западе, в частности, среди анабаптистов, моравских братьев, христодельфийцев. Однако нужно признать: как на Востоке, так и на Западе (на Западе, под влиянием св. Августина, пожалуй, в большей степени) голоса, раздававшиеся в пользу всеобщего спасения, составляют ничтожное меньшинство. Большинство христиан, во всяком случае, на протяжении XX столетия, считали, что подавляющая часть человечества закончит в вечном аду: “Ибо много званных, а мало избранных” (Мф 22, 14). Однако насколько обосновано такое предположение? Сверившись с Писанием и традицией, положимся теперь на здравый смысл. Итак, принимая во внимание все, что было сказано, выставим три аргумента за универсализм и четыре – против.

За всеобщую надежду

Сила божественной любви. Совершенно очевидно, что Бог-Творец, будучи бесконечно сострадающим, не скупится на милосердие и прощение, но безмерно терпит. Он никого не неволит, напротив, Он будет ждать до тех пор, пока все до одного из Его разумных творений добровольно не откликнутся на Его любовь. Божественная любовь превосходит все силы тьмы и зла во вселенной и в конце восторжествует. “Любовь никогда не перестает” (1 Кор 13, 8), она неистощима, ей не будет конца. Эта обращенность к непобедимости божественной любви, пожалуй, наиболее веский аргумент в пользу всеобщей надежды.

Сущность ада. Следующий аргумент выражает, в общем, ту же мысль, что и первый, но по-другому. Как уже отмечалось, Исаак Сирин считал, что ад – это не отречение Бога от людей, а отречение людей от Бога. Ад – не наказание, которым карает нас Бог, а состояние нашего ума, которое нас же и наказывает. Бог не запирает дверь перед теми, кто в аду, не лишает их Своей любви, но они сами по своей воле ожесточают свои сердца против любви. Значит, пока божественная любовь окружает тех, кто в аду, до тех пор остается для них и возможность однажды распахнуть свои сердца вездесущему состраданию, и когда это случится, они обнаружат, что Бог никогда не переставал их любить. “Если мы неверны, Он пребывает верен; ибо Себя отречься не может” (2 Тим 2, 13). Любовь – это Его природа, и Он не в силах перестать быть Тем, Кем Он есть.

Нереальность зла. “Я – Тот, Кто есть”, – говорит Бог, согласно тексту Септуагинты, Моисею (Исх 3, 14), “Я есмь сущий” (ego eimi ho on). Бог есть Жизнь и Реальность, Он единственный источник существования. И наоборот, зло в строгом смысле – не-жизнь, не-реальность. Зло и грех не существуют самостоятельно, потому что они не “нечто”, сотворенное Богом, они есть искажение блага, паразиты, они – не имя существительное, а имя прилагательное. Это наглядно показала Юлиана Норвичская в “Тринадцатом откровении”, где говорится: “Я не видела греха, ибо верю, что в нем нет никакой жизни, никакого бытия, и его нельзя иначе обнаружить, как только в порождаемой им боли”.38

Итак, жизнь – благо, так как она есть Божий дар, и все, что существует, через проявления жизни сохраняет и связь с единственным Источником бытия – Богом. Значит, ничто из того, что существует, не может быть злом полностью и абсолютно. Называть что-либо абсолютным злом было бы бессмыслицей, логической ошибкой, поскольку такие вещи совершенно нереальны и не могут существовать в действительности. Даже дьявол все еще находится в отношениях с Богом, ибо он существует. Таким образом, там, где есть жизнь, там есть надежда, хотя бы и для дьявола.

Возможно, третий аргумент касается не столько всеобщего спасения, сколько обусловленного бессмертия (conditional immortality). В конце Бог действительно станет “все во всем”, но не потому, что все разумные создания уже спасены, а потому что в определенный момент закоренелые грешники просто перестали быть. Отрезав себя от Бога, единственного источника жизни, они превратились в не-бытие. Можно сказать, что в конце времен совершится воскресение к вечной жизни, а не к вечной смерти или, скорее, совершится воскресение к последней, уже не имеющей продолжения смерти, так как она истребится.

Многое говорит в пользу такого видения обусловленного бессмертия. Это замечательная возможность уйти от необходимости выбирать между всеобщим спасением и вечным адом. В IV веке ее поддерживал африканский писатель Арнобий Сиккский, но тем не менее, она находит слабую поддержку в ранней традиции. Возражение, обычно выдвигаемое против “обусловленников”, основывается на том, что Божий дар жизни раз и навсегда определен и неизменен. Вроде того, что Бог никогда не идет на попятный: “Ибо дары и призвание Божие непреложны” (Рим 11, 29). В каждом разумном, одаренном свободной волей создании есть нечто уникальное и неповторимое, Бог никогда не переделывает одну и ту же вещь дважды. И эта уникальность может ли исчезнуть навсегда из вселенной?

Против всеобщего спасения

Свобода воли. Можно предположить, что, поскольку люди свободны, они вольны отказаться и от Бога. Его дары не отменяемы, Он никогда не отнимет у нас уже данную нам способность сознательно выбирать, и, значит, мы свободны говорить Ему “нет” хотя бы и целую вечность. Такое бесконечное неприятие Бога и есть истинная сущность ада. Так как существует свобода воли, то должна существовать также и перспектива ада как места вечного страдания. Уберите ад – и вы отвергнете свободу. Никого нельзя против его воли затолкнуть на небеса. По мнению русского богослова Павла Евдокимова, Богу все возможно, кроме одного – заставить нас любитьЕго39. Как обращенность к силе божественной любви представляется наиболее веским аргументом в пользу всеобщего спасения, так обращенность к свободе воли представляется, несомненно, самым веским контраргументом. Характерно, что обе стороны в споре находят, пусть и разными путями, главную поддержку в одном: Бог есть любовь.

Роковая черта. Можно все же возразить, так ли уж много доказывает аргумент свободы воли? Поскольку Бог никогда не лишит нас свободы выбора, значит, те, кто в аду, сохраняют свободу воли, следовательно, для них всегда открыта и возможность раскаяния? Антиуниверсалисты обычно возражают, что есть некий рубеж – безвозвратная, критическая черта, за которой раскаяние становится невозможным. Бог не лишает осужденных на вечные муки их свободы, но очевидно, что злоупотребление этой свободой настолько глубоко проникло в них, что они уже не могут измениться, и поэтому навсегда остаются в отношении постоянного отвержения Бога. Бог не перестал их любить, но они сами утратили способность снова и снова отзываться на эту любовь.

Таким образом, мы можем провести параллель между святыми на небесах и осужденными в ад. Святые на небесах не утратили своей свободы, но свобода для них больше не означает возможности отойти от Бога и впасть в грех. У них по-прежнему есть свобода выбора, но их выбор – это всегда благо. Точно так же те, кто осужден в ад, все еще сохраняют оставшуюся свободу выбора, поскольку они не перестали быть личностями. Но их выбор – всегда зло, а значит, для них уже невозможно подняться в Царство Божие. Дьявол обладает свободой – но не свободой к раскаянию. Следовательно, в день Последнего Суда произойдет “великое разделение” – и пропасть между небом и адом станет навсегда непреодолимой.

Аргумент справедливости. Это обратная сторона божественной справедливости. Часто утверждается, что грешник должен радоваться вознаграждению (отплате) точно так же, как праведник. Если преступники не получают надлежащей компенсации, нравственной гармонии во вселенной будет нанесен урон. Я нахожу этот аргумент гораздо слабее двух предыдущих. Как справедливо настаивает св. Исаак Сирин, наши человеческие представления о карающей справедливости совершенно неприменимы к Богу40. Он не есть Бог мести, а только милующей любви, Его справедливость есть не что иное, как Его же любовь. Он наказывает не с целью отплатить, а ради того, чтобы исцелить.

Моральный и пастырский аргументы. Наконец, о стороны антиуниверсалистов часто можно слышать, универсализм лишает христианскую весть неотложности ее и недооценивает настойчивости предупреждения, которое звучит в Новом Завете. Христос начинает Свою проповедь со слова “Ныне” (Лк 4, 21). “Вот теперь время благоприятное, – говорит Павел, – вот теперь день твоего спасения” (2 Кор 6, 2). “Ныне”, “теперь эти слова означают настоящую жизнь, являющуюся для каждого из нас моментом возможностей и решений, временем судным и благоприятным, когда мы совершаем выбор, определяющий нашу судьбу в вечности. Но с другой стороны, если нам после смерти предоставляются неограниченные дополнительные возможности, если все мы, что бы ни совершали в настоящей жизни, все равно закончим в одном и том же месте, зачем же этот призыв проповедования христианской вести, эта необходимость обращения и покаяния здесь и сейчас? Если торжество Божьей любви неотвратимо, если нам, в конце концов, не из чего выбирать, то не становятся ли в настоящее время наши поступки, движимые нравственным решением, тривиальными и бессмысленными?

Ориген знал об этой трудности. Учение об apocatastasis’e он советует держать в секрете, ибо, открыто проповеданное среди незрелых людей, оно способно сделать их легкомысленными иравнодушными41. Несомненно, по этой же причине христианский богослов, пиетист XIX века Готтлиб Барт замечает: “Всякий, не верящий во вселенское восстановление, упрямец, но всякий, научающий сему, осел”42. Св. Исаак Сирин подходит к проблеме иначе. Он подчеркивает, что есть несоизмеримая разница для нас в том, ответили ли мы на божественную любовь здесь и сейчас или только спустя неисчислимое количество времени (aeons). Пусть муки ада и не вечны, но они остаются поистине ужасными: “Тем не менее [геенна] горестна – даже если она ограничена в своих пределах: кто в состоянии ее вынести?”43.

Если самый веский аргумент в пользу всеобщего спасения обращен к божественной любви, а самый веский контраргумент – к человеческой свободе, значит, мы снова оказались перед дилеммой, с которой начинали: как нам согласовать два принципа: Бог есть любовь и человек свободен? Пока нам остается одно: твердо придерживаться в равной мере обоих принципов, осознавая при этом, что как они будут в конце концов согласованы – тайна, недоступная нашему пониманию. То, что говорил апостол Павел о примирении христианства и иудаизма, также применимо и к окончательному примирению всего творения: “О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!” (Рим 11, 33).

Когда в Оксфорде мне приходится ждать на станции поезд в Лондон, я иногда бреду к северному краю длинной платформы, пока не натыкаюсь на предупреждение: “Пассажирам переступать эту черту запрещается. Штраф 50 фунтов”. В спорах о надежде на грядущее нам тоже необходимо предупреждение: “Богословам переступать эту черту запрещается” – сумму же соответствующего штрафа пусть подскажут читатели. Ошибка Оригена, несомненно, в том, что он пытался сказать слишком много. Ошибка, которую я не порицаю, а скорее, восхищаюсь, и все-таки признаю: это была ошибка.

Наша вера в человеческую свободу еще не означает, что у нас есть право категорически утверждать: “Нас должны спасти”. Но наша вера в Божью любовь позволяет нам дерзко надеяться на то, что все спасутся.

Есть ли там кто-нибудь? – спрашивает путник,

Стуча в залитую лунным светом дверь.

Ад существует как вероятность, потому что существует свобода воли. Тем не менее, уповая на неисчерпаемость Божьей любви, мы смеем говорить о надежде – не более, чем о надежде, – на то, что в конце, подобно Путнику Уолтера де ла Мара, мы обнаружим, что там никого нет. Поэтому последнее слово оставим за св. Силуаном Афонским: “Любовь не может этого понести… Мы должны молиться за всех”.

Примечания:

19О нападках на Оригена при жизни см. Joseph Wilson Trigg, Origen: The Bible and Philosophy in the Third-Century Church (London: SCM Press, 1983), 206-208; о дискуссиях вIV веке см. Elizabeth A. Clark, The Origenist Controversy: The Cultural Construction of an Early Christian Debate (Princeton: Princeton Univ. Press, 1992); а также Guillaumont, Les “Kephalaia Gnostica.”^

20В своем сочинении On the Making of humanity, написанном около 380 года, Григорий Нисский выдвигает сложную теорию относительно того, что иногда называют “двойным творением” рода человеческого (см. параграфы 16-17), но она не имеет ничего общего с учением Оригена о предсуществовании душ, которое другом сочинении Григорий Нисский решительно отвергает (On the Soul and the Resurrection, PG 46: 109B-113B; tr. Roth, 90-92). ^

21Catechetical Oration 26: ed Muhlenberg, 67. 7-11, 13-15.^

22Ее часто называют “Несторианской церковью”, но это название неточно, и зачастую, вводит читателя в заблуждение.^

23Homily 65(64) and 76: tr. Wensinck, 306, 350, tr. Miller, 313, 395.^

24Homily 26(27): tr. Miller, 133, Wensinck, 128.^

25Homily 76: tr. Wensinck, 350-51, tr. Miller, 396. ^

26Homily 6: ir. Miller, 57.^

27Homily 27(28): tr. Wensinck, 136, tr. Miller, 141. Чаще всего я использую перевод Себастьяна Брока (Sebastian Brock, A. M. Allchin (ed. ), The Heart of Compassion: Daily Readings with St Isaac of Syria, “Enfolded in Love” Series (London: Darton, Longman &Todd, 1989), 53. Аналогичное представление об аде вы найдете у Оригена (О началах 2. 10. 4-5, с. 149-150).^

28Цит. С. S. Lewis, George MacDonald: An Anthology (London: Geoffrey Bles, 1946), 49 (#84):^

29Journal d’un cure de campagne (Paris: Plon, Le Livre de Poch, 1961), ^

30Мистическое богословие восточной Церкви, 234.^

31The Great Divorce: A Dream (London: Geoffrey Bles, 1945), 66-67; The problem of Pain, 115^

32См. выше гл. 1.^

33Homily 39. 6: tr. Brock, 165.^

34Homily 45(48): tr Wensinck, 216, tr. Miller, 230.^

35Homily 39. 15, 22: tr. Brock, 170, 172.^

36Homily 39. 13. tr. Brock, 169.^

37Homily 40. 1, 7. tr. Brock, 174, 176.^

38Showings, ed. Edmund Colledge and James Walsh, The Classics of Western Spirituality (New York/Ramsey/Toronto. Paulist Press, 1978), 148.^

39L’Orthodoxie (Neuchatel/Paris: Delachaux et Niestle, 1959), 60.^

40Сравните притчу о работниках на винограднике (Мф 20, 1-16). Согласно общепринятым человеческим критериям, Бог, безусловно, несправедлив!^

41Against Celsus 6. 26; tr. Chadwick, 341. Таким образом, Ориген считает, что идея вечного ада может в некоторых случаях быть полезной, например, как средство устрашения, но применимо оно только по отношению к людям с низким уровнем духовного развития.^

42Цит. в книге Jaroslav Pelikan, The Melody of Theology: A Philosophical Dictionary (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988), 5.^

43Homily 40. 7: tr. Brock, 176.^

Источник: « «ВНУТРЕННЕЕ ЦАРСТВО»

Share