Дожди накануне света

210609madridЭтим летом во Флориде ежедневно шли дожди. Сначала вдалеке ударял гром, громко, резко, предупреждающе. Потом гром исполнял угрозу и сыпал удары по съёжившему дню часто и мощно. Одновременно с неба летели оскалившиеся змеи молний, они пронзали замершую землю, и как будто уходили вовнутрь её. А уж потом открывались вверху люки небесных водохранилищ и мир заливали потоки, тесно прижатых друг ко другу струй. И продолжалось вечное сражение неба с землёй.

И хляби небесные изливали эти опасные потоки, но пока ещё не смертельные для земли. И гром знал это, и все на небе и на земле знали, что скоро появится солнце. И я это знал, и пережидал дождь под пляжным грибком с соломенной крышей.
Это происходило в тёплом месте мира, где каждый здоровый человек становился утром счастливым, потому что он касался солёной воды океана, и солнечные лучи ласково согревали затылок, плечи, лицо, и казалось, разливались нагретым мёдом внутри самого тела. Я ждал прихода последождевого солнца, но передо мной возникло тоненькое существо, которое недавно, во время другого дождя, въехало в мою машину.
Оно прозрачно посмотрело на меня и сказало: – Ну что… Ты откуда… Нет, я знаю, откуда… Путаюсь от стеснения… Я наблюдаю за тобой два дня… И где же ты взялся, и откуда ты взялся… Нет, я знаю откуда… Ты сказал… Я приехала… Ну что?
– Сейчас отвечу, вот только вставлю мою новую парадную челюсть, и расскажу, откуда меня занесло и как ты меня напугала…
-Не придуривайся… Ну что? – и она посмотрела на меня, как на динозавра, вылезшего из джунглей.
Была она такая тоненькая и ладная, что не хотелось смотреть на неё.
– Ну-с – специально, как старый профессор сказал я, – чем интересуется наша молодёжь?
– Тобой…
Чтобы не подавиться и не задохнуться, я сделал над собой огромное, наверное, нечеловеческое усилие. Потом, извинился, подошёл к пальме, ухватился за ветвь, наверное застыл, и вспомнил другой, вещий дождь, который накрыл меня две недели назад и нарубил, налохматил мне обрывков откровений, которые стали исполняться. Этот дождь познакомил нас с ней, а перед этим, отнёс меня в прошлое. Это было так.

Тот, предыдущий дождь, рыча угрозами упал с небес, когда я мчался по шоссе, и покрыл землю вздрагивающим серо-зелёным покрывалом. Воздух перед машиной превратился в мутную занавесь, которая полностью закрыла дорогу. Это дикая особенность летних флоридских дождей: клекочущим орлом стремительно упасть на дорогу, как на жертву, и яростно клевать её струями, ничего не соображая, следуя лишь кипящему инстинкту хищника. За считанные минуты гладкое шоссе становится разлитым клокочущим вулканом, небо изливает безумие гнева, а земля смиренно принимает удары и впитывает в себя эту проливающуюся ярость. В этот момент становится темно, вы ничего не видите впереди и позади. Надо наугад съезжать на обочину и молиться, чтобы в этой внезапно упавшей темноте, не налетела на вас другая машина с ничего не видящим водителем.
Я так и сделал, съехал, стал молча молиться, и вдруг струи дождя заговорили. Они говорили, со стороны окна на переднем сидении, там, где место для пассажира. Они говорили одинаково тонкими, немного вазелиновыми голосами, и перебивали друг друга и возвращали меня в прошлое.
– Ушла та, та ушла, ушла, та, она теперь небесная струя, она и я, я и она, она не падает на тебя, она жалеет, жалеет, жалеет… тебя…тебя…
Губы у меня запеклись, мне хотелось открыть рот и втянуть воздух до самого края лёгких, я знал о ком это говорится, хотя в чудеса не верю, но это и не было чудом. Но хорошо, что не открыл рот, потому что в мою Тойоту сзади ударила другая невидимая машина. Очнулся я на мокрой земле, голова была перевязана, дождя не было, и присвечивало солнышко. Так и положено во Флориде, после окончания извергнувшегося в полной темноте ливня, вдруг, с глаз как бы спадает повязка, и в прозрачном воздухе снова возникает освещённый солнцем мир. И всё вокруг выглядит, как ни в чём не бывало, как будто только что люди не молились в кромешной тьме, как будто ничего этого не было. А возле меня лежала девушка, как и я, с перевязанной головой.
Кап, оторвавшись от бумаг, говорил мне:
– Хорошо отделались. Слава Богу, она двигалась очень медленно, повезло, потому что съехала на обочину точно в том же месте, где стояли вы? Если бы быстро…
Девушка произнесла голосом с трещинкой: – Значит нам ещё не время…
Полицейский кивнул головой. А я пробурчал: – Может и время, но не все были с этим согласны…
Она ничего не ответила, только тихонько свистнула. Этот свист очень удивил своей неожиданностью. Но думать было тяжело, и я закрыл глаза.
Неделю нас лечили. Следы на лице от удара в лобовое стекло немного прошли, но болела шея, особенно ночами. Она позвонила через неделю, и говорит: – Я выяснила у страховых агентов, мы оба не виноваты, и нам оплатят ремонт машин и лечение.
– Спасибо. Я мучался, что мне придётся этим долго заниматься…
– А как вы мучались?
Меня этот вопрос удивил, как и её тогдашний свист.
– Как, ну представлял, что надо звонить, приносить справки от врачей, из полиции, что-то доказывать всем, ну, многим доказывать, а в них будет то, что увидел в людях человек, которого тут почти никто не знает, Салтыков-Щедрин…
-А что он увидел в людях…
– То, что увидел, он назвал «упорством тупоумия». А я не знаю, как доказывать таким …
Но она меня уже не слушала. Она смеялась. Она смеялась почти как девушка Пони в моей книге «Тоска по раю», её смех был легче одуванчиков.
Сейчас, до меня стало доходить, что разговор дождевых струй за минуту до того, как в меня въехала машина, не был сном, это было, и они передавали мне весть тонкими вазелиновыми голосами от той, которой уже год нет со мной. И мне вспомнился день другой аварии, когда лил тот первый дождь. И память держит тот телефонный звонок, когда меня вызвали к месту случившегося. В стороне стоял, ударивший грузовик-убийца, и лежала её перевёрнутая маленькая машина, и она лежала рядом с ней, уже полностью отстраненная от жизни, и от слёз этой жизни, и от вымученных улыбок этой жизни, и от всего, что есть в этой жизни.
И вот, вспомнив это, я в ту же секунду захотел оторваться от прошлого, и сразу решил, на неделю уехать к океану. И почему-то сказал об этом продолжавшей смеяться девушке. Когда она спросила, Куда? я не хотел отвечать, но сказал: «Во флоридскую Сарасоту, к белому песку, а потом, не знаю куда… Ну, куда-нибудь, если хватит сил и денег».

Сказал просто так, и вот теперь она здесь. А может, сообщил ей тогда об этом с тайной надеждой. И вот, теперь, когда под соломенным грибком я пережидал очередной короткий и жадный тропический дождь, думал о дождях, смотрел в дождь, вдруг, она появилась, и сказала мне то, что вы уже знаете. Помните… Откуда взялся? Ну что?
А до её появления, я два утра уговаривал себя, что в этом месте просыпаюсь счастливым, и ждал солнца и много купался, но иногда не хотелось возвращаться на берег.
И вот сейчас, я оторвался от пальмовой ветви и задал ей, а также всем в этом мире, старый и больной вопрос достойных людей:
– Зачем я тебе…
А она подходит к пальме, где я стою, бочком так подходит, и хочет заглянуть мне в глаза, и стала на глазах ощутимо таять, становиться почти прозрачной, и тоненько произносит: – Не знаю…Ударилась тогда в машине, после этого ты тянешь меня за собой…
– Денег у меня для такой как ты мало, здоровья, наверное, ещё меньше, у меня только прошлое, а тебе нужно будущее…
И она оттаявшая, почти прозрачная, протягивает шёпотом: – По барабану мне всё это… Тянет…
И по-простому берёт меня за руку, и отводит назад к тому месту, где она возникла, к грибку с соломенной крышей, где я пережидал дождь.
– Видишь, хорошо, что тебе не нужно опасаться кого-нибудь встретить. Поэтому, мы пойдём вместе, рядышком, ну, пока вместе, и я закажу себе апельсиновый сок с трубочкой, и мы сядем в стулья на берегу, и ты, что-то мне расскажешь… А тебе купить сок, или что другое?
– С тобой надо покупать эликсир молодости…
Как она радостно засмеялась, если б кто слышал. – Значит, я кажусь тебе совсем молодой, и совсем красивой, да?
Вполне естественно, что на такое я не ответил.
– Ты, конечно, знаешь, почему многие любят эти пляжи, со скрипучим крахмальным песком…. Потому что он не нагревается на солнце… И вот, когда я хожу по этому песку, а у меня чувствительные пятки, мне не страшно, что опечёт вдруг пятки, и надо будет мчаться куда-то в тень.
Я посмотрел на её пятки, они были розовыми, и воспоминания стали раскачиваться во мне, тихо так, как на молитве. Потом мы сели, и она болтала одной розовой пяткой, и говорила, что сюда заплывают дельфины, но, был случай, мирный дельфин, любящий людей, у одного мужчины откусил вдруг палец…
Посмотрела на меня, моргнула, отвернулась, и без перехода: – А одной жизни для человека хватает?
Воспоминания замерли и прислушались.
– Для одних её даже слишком много… Но для большинства людей, она коротка. Жизнь не коротка только для уверенных дураков, они в ней всё успевают сделать. А любой нормальный и достойный человек, не успевает сделать за свою жизнь всё то, что он задумал.
– А потом что….
– Понял тебя. Потом мы можем стать другими… Мы можем уйти в другие миры, а можем остаться в этом… Ты можешь стать дождевой струёй, и пока ты будешь лететь с неба на землю, это покажется долгой жизнью… Но потом, ты ударяешься о землю, и испаряешься на солнце…
– Мне почти захотелось плакать, но я уже знаю, что плач, это только слеза, которая прокатится по щеке, и за это время, даже жизнь не пройдёт, слеза, это только норка, куда уползает моё сердце, да?
-Да – ответил я, и стал улыбаться, потому что она была правдива и необычна. Она, наверное, даже не была человеком, а кем-то другим…
– Раз ты не боишься смерти, и расскажу тебе чуть-чуть о ней. О ней можно рассказывать всю жизнь, а можно совсем чуть-чуть. Умерший человек становится беспомощным. Вот это мне больше всего не нравится. Да, самое основное несчастье, что случается с человеком после смерти, то, что он становится беспомощным. Он не может повернуться на родной голос, глаза уставлены в одну точку, да и просто, он перестаёт распоряжаться собой. И потом уходит от него вся теплота, и он уже не только беспомощный, но и становится всем чужим. Он хуже куклы, потому что, как ходит кукла не видел никто, а как ходил он, видели все. И вот он просто лежит… И близкие, (что скажу, ужас как верно), никогда они не признаются, но у всех на краешке сознания мелькает бесёночек, бегущий от мысли к сердцу, мол, побыстрее бы его, с нашими горькими слезами, но как-то захоронить…
И вот тут она как заплачет. И рыженькие веснушки возле носа побелели, и она кричит: – Фиг тебе! Фок ю! Ты не будешь таким. Ты ещё долго будешь ходить со мной…
А я говорю: – Так слеза же ведь это только норка, куда заползает твоё сердце… Не надо тебе плакать…
– Я знаю, но это меня сильно ударило, и я всё забыла…
И тогда я осторожно взял её за ладонь, и сказал: Ну, конечно, это я, вот, глупый, стал жалеть мертвецов, и себя тоже…
-Ох! – говорит она.
– Что?
– Да ничего. Просто…
– Ну, тогда ещё расскажу тебе о запахах. Я узнаю жизнь по запахам. Запах мне напоминает разные дни из моей жизни. Вот иду я по маленькому городку Франции, и чувствую запах пригорелого горохового супа. И вспоминаю детский сад в России, где часто этим пахло. И мы, маленькие и несчастные, ели этот пригоревший суп на воде, потому что было послевоенное время, еды не хватало, и люди воровали друг у друга, и взрослые воровали у детей. Я когда-нибудь, покажу тебе фотографию, и ты увидишь нас, как мы смотрим, и поймёшь, у кого они воровали…
– А я тоже люблю слушать запахи. Ты ведь знаешь, что запахи можно слушать?
– Да, знаю. Но никогда их не слушал, я только их чувствовал. Но не только носом, нет. Они проходили и под кожу. Я не могу есть землянику, потому что после второй пригоршни вспоминаю, как очень давно прибежал к земляничной поляне, где меня ждала девочка. И она сказала, что не любит меня, и что давно отдаёт себя другому человеку, ну, другому мальчику, потому что нам было тогда по 16 лет. И потом, когда я гордо сказал ей, что всё чудесно, потому что и мне она не нравится, девочка ушла. А я упал на земляничную поляну, и стал плакать, и собирать вокруг себя землянику, и мять её, и она была на моих руках пятнышками крови. А потом девочка выглянула из-за кустов, и подбежала ко мне, мелькая своими тонкими загорелыми ногами, и сказала, что всё выдумала, что проверяла меня. И я ей сказал, что люблю её больше всех на свете, и она меня закружила, а потом мы упали в траву и землянику, и помяли всю землянику, и земляника оставила следы на наших телах, и сделала нас окровавленными. И мы так над этим смеялись, мы долго смеялись, потому что счастливей нас не были даже в самом начале жизни Адам и Ева. А потом, мы оба плакали, так плакали, как не плакали Адам и Ева, когда их прогнали из Эдемского сада… Вот, это я немного о запахах, Ева…
Она наклонила голову вправо, и слушала как очарованный зверёк, услышавший музыку из сказки старого Андерсена. И потом она сказала: – Хорошо это…
-Что, это?
– Ты не спрашивай, я не умею такое объяснять…
-Ну, вот, – сказал я, – мы выиграли ещё один день на этой ярмарке…
– Я поняла тебя, теперь, когда ты говоришь, я уже почти всё понимаю…
– Тогда ты поймёшь и эти слова: Приходит время, когда жизнь взятую взаймы надо отдавать.
Мы стали смотреть в океан. Но я не выдерживал, и поворачивался, чтобы увидеть прозрачное нездешнее лицо. И тихо радовался тому, что оно было счастливым. Я бы даже сказал, блаженным.
Она спросила сонно, но чётко: – Ты хочешь что-то сказать?
Я испугался её слов и пробормотал: – Нет, только хотел посмотреть…
Она открыла один глаз и мгновенная ласковая искра из него ударила меня в дыхание.
– Ты любишь плавать на кораблях?
-Нет, но приходилось, этого хотели другие люди, и я не возражал, и плыл вместе с ними.
– И что однажды там случилось?
Я внимательно посмотрел на неё. Откуда такая убеждённость.
– Однажды я плыл на корабле «Воздушная орхидея», и мы были там вместе с моим другом Беном. Он был настоящий друг. Он заболел смертельной болезнью, и знал, что скоро уйдёт в другое измерение, которое называют новой жизнью. И он предложил мне погулять на прощание. Он сказал: «На фига лежать и стучать зубами от страха, лучше я пойду ей навстречу, мы встретимся на полпути, обнимемся, и уйдём с ней вместе». И я согласился, потому что он всю жизнь был верным товарищем. И мы взяли билеты и поплыли на корабле «Воздушная орхидея». Это был огромный корабль, который старались превратить в плавающий праздник. Там играла сладкая музыка, подавали изысканные блюда, шутили юмористы, показывали шоу, танцевали и пили, играли в казино и пили, купались в бассейнах и пили. Временами мы заходили на острова, и Бену всегда хотелось там остаться, и не возвращаться на корабль. Он жадно смотрел на людей, как будто старался запомнить их перед своим уходом. Однажды вечером мы стояли на палубе, и Бен смотрел на корму. Потом он произнёс: « Бедный мальчик…» Там стояла странная пара, которую на корабле приметили многие. Девушка, носившая белые хлопковые платья, сквозь которые туманно проявлялось её тонкое бронзовое тело. Светлые, почти белые волосы, она гладко зачёсывала назад, а на овальном лице невероятным образом выложились два сапфира. Под их синевой невозможно было стоять спокойно. Они синей тайной подчиняли человека, обвораживали и зачаровывали. Я вспомнил, мне рассказывали охотники, как звери и люди застывают под взглядом амазонских кобр.
С ней, лучше сказать – за ней, постоянно ходил мальчишка, лет 18, года на два младше её. Он пугливо жался к бортам, не смея приблизиться к ней близко. Его потухшие темно-каштановые глаза равнодушно смотрели на мир, и зажигались только тогда, когда она смотрела на него. Длинные вьющиеся волосы неухожено свисали ему на плечи. Наверное, многие пассажиры с жаром обсуждали их странное отношение, они чуяли, что тут находится старое затёртое слово «любовь».
– Бедный мальчик, – повторил Бен, – она никогда не полюбит его. Я вижу в нём ум и тихую чистоту мыслей и желаний. А она такими вещами не интересуется. В её сознание мелькают стремительные яхты, жёсткие кабальеро и мачо. Он в безнадёжной позиции, но не может уйти. Поэтому часто думает о смерти. Наверное, он не совершит этого, но рваный рубец на душе будет ныть у него всегда. Потом, уже очень потом, он будет ласково смотреть на жену, гулять со своими детьми, целовать их, а шрам будет гудеть об этих днях, об этом страшном и прекрасном синем взгляде. Я бы у него спросил, но он меня сейчас не услышит. Я бы спросил: – Что это, сынок? Сон, который мы назвали жизнью? Или жизнь, которая нам снится? Что это? Для одних этот сон слишком долог, для других, слишком короток. Но, наверное, кто-то создал тайнопись сроков этого сна. И по этой тайнописи каждый получает своё время. Я бы ему сказал, ты не знаешь, как тоскливо просыпаться старому, зная, что ноги не понесут тебя прежней резвой рысью по закоулкам жизни… И солнце стало как-будто холоднее, и любовь, которая когда-то сделала глубокие надрезы в твоём сердце, равнодушно стоит в стороне, переминается, и очень редко смотрит на тебя, потерявшим интерес взглядом.
Так бы я сказал ему, чтобы немного утешить.

Вот что произнёс тогда Бен, потом было ещё много чего сказанного, и Бен увидел ещё многое, но через два месяца он умер.

Она долго вглядывалась в океан, потом шепотом пробормотала своим надтреснутым голосом: – Мы ещё раз увидим сегодня закат и порадуемся, это лучше всякой выставки… Это не её вина… Она не виновата… Так пришло…
– Ты чего-нибудь боишься?
– Времени, – произнесла она.
Я засмеялся. – Тебе бояться… Тебе, такой юной и тоненькой… Ведь у тебя ещё столько дней впереди…
– Не зарекайся, можно уйти, когда угодно… Однажды я проезжала по тихой красивой улице с именем Толедо драйв. По таким маленьким улицам я езжу медленно, мне понятно, почему опасно быстро ездить по тихим закоулкам. Там может выскочить на мостовую самоуверенная кошка, может выкатиться мяч, за которым выбежит мальчишка со смешной собачонкой. Но однажды я задумалась и сильно превысила скорость. И вдруг, возле одного из домов, я увидела молодую женщину, которая прижимала к себе детей: девочку и мальчика. Женщина держала ладони на их головах и напряжённо вглядывалась в мою машину. Она выглядела матерью птенцов, у которой в сердце прозвучал сигнал тревоги. Женщина смотрела на меня и видела смерть, бежавшую рядом с моей машиной. Она услышала её сиплое дыхание, она увидела клык, торчавший под её яркопунцовыми губами. И смотрела на нас двоих. Это было двадцать секунд. Но я с тех пор не забываю её глаза, в которых отразился услышанный звук. Этот звук был царапаньем когтей хищника по стволу дерева, на котором в гнезде сидели её птенцы.

И мы снова смотрели на слушающий нас океан. И она сказала, трогательно покривив губы: – Это правильно, давай не говорить, когда всё понятно…
И я усердно закивал головой. Я кивал и кивал, чтобы не свалиться от нежности, которая обрушилась на меня, когда она искривила губы.
Потом она задумчиво сказала: – Вообще то, я не люблю, когда мне дышат в затылок… Но если хочешь, то можешь сейчас подышать мне…
И я подышал. И видел тихие завитки волос наверху тоненькой шеи. И чуть не умер. Но не умер. А шея эта была похожа на шеи женщин с картин Модильяни, она тонкой башенкой уходила вверх.

Потом мы ели на террасе рыбного ресторанчика. Она подбросила виноградинку, и попробовала поймать её ртом. Но виноградинка отскочила от губ и покатилась по скатерти стола. Маленькая зеленная, по большому белому…
– Попробуй и ты…
– Нет, – ответил я, – старые не должны делать то, от чего они становятся смешными. Старые должны внимательно следить за всеми своими движениями, чтобы они не выдавали старость…
Она нахохлилась, отвернулась, и стала горько молчать.
– Ну…
– Когда я лежала на земле после аварии, и потом очнулась, и увидела твою беспомощно согнутую руку и наколку на ней, то решила, что очень хочу тебя узнать… Узнать, чью судьбу я ударила своей судьбой… Не ворчи о времени, оно пока есть, и неизвестно, у кого его больше… Разве сегодняшний день тебе не подарили… Ты говорил о ярмарке, так она же ещё не закончилась… И ты не смотришь на неё, ты в ней участвуешь… И я с тобой участвую в ней…
И она положила рыбку ладони на мою руку.
– И также не забудь, мы договорились с тобой, не пытаться произносить то, что передать нельзя…
– Я сто лет знал, что ты на сто лет мудрее меня…
-Да, я опытнее тебя, и ты ещё увидишь, сколько сил я дам тебе сегодня…

Это была не ночь, а просто другая жизнь. В этой жизни всё было иначе. Мне говорили слова, которые я никогда до этого не слышал. Я не знал, что их можно говорить мне. Я не знал, что они существуют. Я понял, что их невозможно выговорить днём. Но мне также казалось, что всё это говорится не мне, что я по ошибке стал участником этой чужой счастливой судьбы.
Но утром мне сказали: – Не волнуйся, это было, и это были мы с тобой, и это был ты…
Я подумал, что теперь хорошо бы щёлкнуть выключателем, погасить жизнь, и просто уйти, совершенно счастливым.
Но уйти я пока не мог, оставить это не хватало сил. А о том, что было в следующие за этим дни, я рассказать вам не смогу, потому что, как договорились с ней мы, давайте, так договоримся и с вами: Не пытаться произносить то, что передать нельзя.
Но потом, был ещё один день, последний. Я знал, что надо долго смотреть на неё, и смотрел. Она ёжилась и иногда передёргивала хрупким раскладом плеч, а я всё смотрел.
– Ну что, ну что, ну разве они всё замуровывают? – один раз пробормотала она.
И я, как тогда, в первый раз, встал и отошёл, и ухватился, но в этот раз не за пальму, а за подоконник. Смотрел за океан, туда, где яркопунцовый закат волочил по небу огненный хвост, а потом, плавно опустился вместе с ним в гигантскую небесную воронку. Ещё чуть повиднелся краешек его накалённого золотистого хвоста, а после, он погрузился в воронку полностью, и исчез. Потом оттуда пошла на океан хмурь, сероватость, изменились краски небесные и океанские. Вода стала отливать жестью, и выбрасывалась на берег угрюмыми волнами. И я чувствовал, как одновременно с этим остывает кровь, как задыхаются лёгкие, как затуманиваются ячейки разума. И стоя, как стоят утром перед расстрелом, я начал говорить.
– Я должен сказать тебе одну правду, которая важнее всех других моих правд. Я был заколдован, и всё казалось прекрасным, и я всех любил. Но сегодня колдовство прошло, и я понял, что никого не люблю. И не люблю тебя, тоже… Из-за колдовства я просто забыл, что никого любить не могу. Сейчас этот дурман исчез, и я вернулся сам в себя и опять подтвердил себе, что никого любить не в состояние, потому что не знаю, что это такое… А то, что было, это было дурманом, ты, наверное, замечала, что я был какой-то сам не свой, какой-то странный и завороженный… В действительности я ненавистник людей и Бога, и ненавижу сейчас себя, и всех, и тебя, потому что…
И я замолк. Досчитал до тридцати и добавил:
– И вот, ты должна уехать и больше никогда, слышишь, никогда, ко мне не возвращаться … И так-так я тебя очень не люблю и никого не люблю, ты просто уезжай…
Я ничего не видел, ни её глаз, ни мира вокруг, ничего, только пелена дождя передо мной, и бесшумные струи падали не вниз, а уносились вверх. И я тихо благодарил Бога за то, что Он на время меня ослепил. Я не мог обмануть Его и поэтому внутри себя шептал: Если бы я не собрался умереть, то пошёл бы к Тебе на службу в монастырь…
Жизнь остановилась в тот момент, когда я замолк, и возникла страшная тишина.
Я слышал тихое дыхание девушки, и оно превращалось в дыхание мира вокруг меня. Наверное, это жизнь на прощание дышала мне в затылок. И я, чтоб не грохнуться и не умереть при ней, отошёл куда-то в сторону, и снова ухватился за что-то. Когда я пытаюсь кого-то спасти, я не должен об этом орать на весь мир. Когда я стою, отвернувшись от неё, она не должна видеть, как мелко и страшно дрожат мои ноги. Когда рождается дитё, ведь акушерки потом уходят. Всё это мелькало как цветные палочки во время галлюцинаций, и я пытался организовать счастливое лицо, но чувствовал, что оно выглядит, как у рухнувшего из-под купола цирка акробата. И какой-то плачущий клоун наклонился надо мной.

И вот, теперь, она уезжала. Бог на мгновенье вернул мне зрение, когда её машина тронулась с места. Она остановилась возле меня и оттуда мне было сказано: – Я узнала того, чью судьбу ударила моя судьба. И я расплатилась с другой судьбой… Обе судьбы расплатились друг с другом…
Последний раз смотрел на её лицо в автомобильчике. Она махала мне рукой и ресницами, всё её прощалось со мной. Сладкий запах гари остался после неё. Я не знал, понимала ли она, что сейчас происходит, но также знал, что она не могла не понимать.
У меня было маленькое зеркальце, и я стал смотреть в него. Оно стало шептать мне слова поэта-скворца, которого убили: «Наша нежность – гибнущим подмога, Надо смерть предупредить – уснуть, Ты остановилась у порога, Уходи, уйди, ещё побудь…». Я видел в зеркале свои засыхающие глаза. Видел её автомобольчик отчаянно бегущий по изгибу горных дорог. Я так …, что должен был уйти от неё. Я так…, что должен был оставить её одну. Я знал, что если останусь с ней, то скоро придут добрые люди, те, что слуги дьявола, и поведут нас двоих в камеру пыток. Поэтому, лучше я собой оплачу счета человеческой ярости, и избавлю её от мучений. Я ведь знаю, нас пытают потому, что пытки страшнее смерти.

В небе и на земле приближался вечер. Надкусанный кусок луны висел замкнуто и пахнул французским рокфордским сыром. Я пошёл к берегу, а вокруг уже начинался дождь. Первые капли резко ударили по мне. И сразу стали петь вазелиновыми голосами: Мы есть нас нет, мы те, которые, мы ждём тебя, а где же ты, она такая, новая, и тоже летит к нам, летит летит летит…

– Не надейтесь дождевые вазелиновые дети, она к вам не летит, я прогнал её, чтобы она не полетела к вам… Вы меня ждите…

Днём я купил старую лодочку с полудохлым мотором. Мне лучшей лодки не нужно, мне только доплыть туда. Душа ведь не тонет, тело уходит в воду, а душа, улетает в небо. Покружится возле тела, опознает себя и вспорхнёт… Какие же у неё крылья? А зачем они ей… Она просто летает…
Я плыл к горизонту, и лодочный моторчик урчал солдатскую песенку прошлого: «Как ушли однажды утром все солдатики в поход, А за пазухой капрала думал думу красный кот…».
Доплыли до маяка, который спасает других. И я вешаю на себя всё тяжёлое, как доспехи перед боем, в котором победитель заранее известен, он всегда один.
Кто мне подарил это виденье, не знаю. Но увидел, как она разогнала машинку, и машинка ринулась с горы в море. Она летела красиво по воздуху, и я видел в ней её испуганное и прекрасное лицо. Я ведь говорил когда-то перед сентиментальной аудиторией, что Бог не разлучает надолго тех, кто, ну, вы сами понимаете, кого. И ещё услышал вазелиновые голоса дождевых струй: мы те, мы эти, мы прошлые, мы говорили, что все соберёмся, мы, мнали, т.е. знали, что она прилетит, мы это мы, мы есть, мы видим, мы смеёмся, мы плачем, мы вместе, мы летим…

Накрытый волной, с взлетевшей душой, уже проникнувшей сквозь тело на волю, я снова увидел, её волосы струились в изумрудных тенях воды, и всё моё и всё её уходило вглубь. А будет ли там у неё рыбка-ладошка…

Михаил Моргулис
Июнь. 2009 года. Флорида. Норд Порт.

Share

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Я не робот.