“ИГРАЛА МУЗЫКА, КОГДА НАС УБИВАЛИ”

Одна из самых драматических страниц прошлой войны – Восстание в Варшавском гетто. Об этом восстании много писали, но мало кто знает истинные факты и детали этого невероятного героического и кровавого события. Сегодня мы воспроизводим часть интервью с человеком, который был свидетелем восстания, и из десятков тысяч убитых остался одним из немногих живых. Мы публикуем это свидетельство не только для евреев, а для людей всех других кровей и национальностей. Пусть, когда мы проповедуем Христа, нами не будут забываться залитые кровью страницы прошлой жизни. Пусть нам иногда покажется, что судьба еврейского народа часто напоминает судьбу Христа: Его смерть, Воскресение и Жизнь.
Михаил Моргулис

Это отрывок-диалог с Мареком Эдельманом –свидетелем Варшавского восстания. Он говорит:

“ИГРАЛА МУЗЫКА, КОГДА НАС УБИВАЛИ”

edelmanПрошло совсем немного времени, и судьба даровала встречу: Марек Эдельман приехал в Нью-Йорк. Остановился в доме моей новой знакомой – профессора ИрэныГрудзиньской-Гросс. Я была звана… Ирэна предупредила, что Марек интервью не дает. Последний раз говорил с корреспондентом в 1975 году. Он устал от того, что все норовят переврать его слова – приукрасить, преувеличить. Потребность в легенде о героях-отцах у новых поколений настолько велика, что им плевать на истину, которой верен все эти годы Марек.
Весь долгий вечер я была подле Марека в шумной теплой компании его друзей и знакомых и, как учил Маленький Принц, постепенно садилась к нему чуть ближе, ближе… Глубокой ночью, прощаясь, я попросила Ирэну сказать Мареку, что я была бы счастлива, если бы он согласился дать интервью русской прессе Америки.
Марек прищурился, посмотрел на нее, на меня и ответил, смешивая все языки: – Той дивчине – дам! – и кивнул на меня.
Он велел мне просмотреть книгу той самой журналистки, с которой – последней – беседовал в середине семидесятых. Книга Ханны Крал «Заслоняющий пламя» переведена на десятки языков. Потому на все вопросы, Марек отвечает: – Читайте книгу. Для меня – через двадцать лет – он сделал исключение. Я сказала ему, что на мои вопросы ответов в той книге нет…

– Такого ли мира ты ждал в сорок пятом, когда боролся за победу над фашизмом? – спросила я его при новой встрече.
– Это серьезный вопрос… Когда война закончилась, мы полагали, что ценность человеческой жизни будет большей, чем до войны, а сейчас посмотри, что стало?! Холокост оставил след во всем мире. И не только в отношении к человеческой жизни. Эти люди, которые сделали Холокост… Эти бандиты…

– Ты имеешь в виду немцев? – на всякий случай уточнила я.
– Я имею в виду всех, кто смотрел на это и пальцем о палец не ударил… А отношение к человеческой жизни действительно изменилось. Если можно безнаказанно убить шесть миллионов людей – человеческая жизнь теряет всякую ценность. В результате сегодня мы имеем тот же самый Холокост в Руанде, Югославии, Чечне. И весь мир снова делает то же самое: СМОТРИТ!.. Повсюду дестабилизация. И не только экономическая. Германия – это очень богатая страна, а вот литературы нет. Вообще нет большой европейской литературы. А возьми американскую литературу пост-Холокоста. Она же вся под знаком смерти. Возьми живопись: она когда-то была прекрасной, а сейчас – абстрактна и ни о чем не говорит. Послушай музыку: она диссонирующая, а была мелодичной. Это тревога поколения, которое оказалось лицом к лицу с великими переменами: с одной стороны – утрата ценности жизни, с другой – отсутствие перспектив. И гигантское развитие техники, которое невозможно остановить. Люди говорят, что это экономический кризис, но на самом деле – структурный. 50 лет после войны – именно они принесли дестабилизацию. А когда есть дестабилизация и страх, фашизм снова может прийти к власти.

– Марек, прости, но когда горело гетто, мир мог вмешаться, но не вмешался. Ты тогда знал об этом?
– Все все знали и видели, но никто ничего не сделал. Англичане говорили, что до Освенцима им слишком далеко лететь. Америка заявила, что когда война закончится, евреев больше не будут убивать. О том, что вообще никого не будут убивать, речи не было. В те дни все отвернулись от нас. И это было поощрением убийц…

– Марек, у меня дед расстрелян в гетто. Я сама сделала первый фильм о лагерях на Колыме. И меня всегда мучил вопрос: почему эти люди не восставали? Когда я говорю с тобой – человеком, который сделал то, чего мне недоставало в других – восстал и победил – то хочу знать, на что ты надеялся?
– Не было никаких надежд! Была просто форма протеста. Во время войны меняются представления о морали. Когда ты убиваешь на войне – ты герой, тебе дают орден, а когда убиваешь человека в мирное время – ты преступник и тебя сажают в тюрьму. Так и с протестом. В Варшаве думали: если в гетто не слышны выстрелы, значит, там нет людей, то есть нас. Хотя бы для того, чтобы сообщить о себе, надо было начать стрелять! Восстание – это еще и выбор способа УМЕРЕТЬ. Не так легко, знаешь, раздетым догола стоять над ямой и ждать, пока тебя кто-то убьет. Но если ты борешься, и гибнешь в битве – тогда все проще. А надежды на спасение не было. Тогда говорили: если народ погиб, то и армия его погибла. Восстание в Варшавском гетто оказалось самым первым и самым большим очагом сопротивления в Европе, и оно дало толчок к сопротивлению нашей армии! И все последующие восстания были связаны с той же идеей: народ НЕ погиб, значит и армия должна показать себя! Чем больше террор – тем слабее сопротивление, это естественно. Посмотри на Россию: во времена Сталина восстания были невозможны, а когда Горбачев отпустил немного – все и началось.

– Ты сравниваешь перестройку с восстанием в концлагере? – улыбаюсь я, а Марек согласно кивает.
– Конечно. Я ездил в Москву в 67-68-м на международную конференцию физиков. И один западный физик взял меня за руку и спросил: “Скажи, они могут убить нас всех?”. Это был большой ученый, и он сказал: “Здесь же лагерь!”.

– Скажи: сейчас, когда ты знаешь, какой крови стоило ваше восстание, ты бы пошел на это снова?
– Пойми, кровь была бы в любом случае – можешь не сомневаться. А “снова” не бывает: ничто не повторяется.
Я молчу. Я знаю о том, что были обвинения в адрес восставших: что гетто, якобы, вообще было уничтожено только потому, что евреи начали стрелять первыми. Это – абсурд… И Марек вдруг повторяет тихо и ровно:

– Они убили бы нас в любом случае.
Он прочел мои мысли. Это нормально для человека с опытом гетто и кардиолога, который первым провел в Польше операцию на открытом сердце. Это его работа: слушать, дышишь ты или нет. И если дышишь, то чем…
– Бог был на стороне палачей, – сказал он двадцать лет назад польской журналистке Ханне Крал. Злой Бог. Поэтому каждый раз, когда пациент лежит перед ним на операционном столе, Марек вступает в противоборство с этим злым Богом: “Бог пытается задуть свечу, а я – заслонить от ветра пламя, используя момент, когда Бог отвернулся”.

– А что ты делал сразу после войны?
– Много ходил, ездил. Меня гнало какое-то беспокойство. Но я помню, как в самом конце войны, когда все армии уходили из городов, я стоял с одним другом из гетто… Красивые девушки проходили мимо нас… В вышитых рубашках… И я понял: война выиграна! Но чувствовал себя проигравшим…
Он замолкает, и я жду, пока девушки в вышитых рубашках пройдут мимо.
И только увидев, что он возвращается, спрашиваю: – Марек, когда ты впервые улыбнулся после войны?
– Я и в войну улыбался! Нельзя жить в тоске. Тогда ты ни на что не годен.

– Твоя жизнь после гетто отличается от предшествовавшей, довоенной?
– Жизнь одна. И каждую минуту вся она стоит у тебя за спиной, даже когда ты просто обедаешь… Потому что ты видел, как у людей отнимают еду. И если боишься что-то оставить на тарелке – это психоз человека, который голодал в гетто. Так что нет никакой второй жизни.

– У тебя есть объяснение, почему в Польше после такой трагедии сохранился антисемитизм?
– А в России? А во Франции? Антисемитизм – это потребность иметь врага. В Польше уже и евреев-то почти нет, но антисемитизм есть. Это политика: каждого человека, которому есть что сказать, каждого демократа, каждого просто просвещенного человека назовут жидом, если хотят его скомпрометировать. Возьми хоть Ярузельского, хоть Валенсу: чуть что – “жид”, “жидовская мафия”. Это и человеческий недостаток, и национальная трагедия. Вражда – это то, в чем очень легко принять участие. Любить – сложнее. Плохие качества в человеке сильнее, а хорошие слабее. Все крупные лидеры далеко не ангелы… Это дает им возможность дольше оставаться у власти. Они боятся, что могут потерять двадцать своих солдат в бывшей Югославии, а то, что там гибнут тысячи людей – для них не важно. Потому что, если они допустят гибель двадцати своих солдат, то рискуют потерять власть. Вот что для них главное.

– А что может положить конец этой бойне, как ты считаешь?
– Только народное восстание, – пылко и убежденно отвечает Марек. – Правительства ни на что не способны. В последние десятилетия молодежь не раз меняла мир. Она перевернула сознание в Европе и в Америке. Она закончила войну во Вьетнаме. Только молодое поколение может что-то изменить.

– Еще скажи мне… Я с детства не могу слышать немецкую речь, а ты?
– А я очень хорошо знаю немецкий! Как же я могу ненавидеть язык Гете и Гейне?
Он начинает читать по-немецки наизусть из “Фауста”, и я смотрю на него с восхищением. Он не укладывается в систему моих представлений о том, каким должен быть человек, имеющий такой страшный опыт…
Марек снова закуривает и неожиданно заканчивает: – Правда, когда я на границе слышу в спину: “Стой!” – не могу… Хоть и знаю, что это не ко мне. Но с ненавистью вообще жить нельзя…
И он рассказывает, что когда книга Х.Крал вышла на немецком, первое письмо он получил от солдата Вермахта, который писал, что так же, как Марек, помнит залитые кровью улочки Варшавского гетто. “Мы с тобой жертвы одной войны. Если сможешь, ответь мне”- попросил враг.
– Ты ответил?! – потрясенно спрашиваю я.
– Конечно, – спокойно отвечает Марек.

– Тогда скажи: если бы тебя пригласили участвовать в параде Победы на Красной площади, ты бы поехал?
– Наверное, да. Знаешь, сколько миллионов русских людей погибло в этой войне… И не только русских – кавказцев, украинцев…
– Но они же сначала завоевали половину твоей родины! Дали погибнуть твоему гетто!
– Это на их совести. Но они же положили конец войне. Неизвестно, сколько бы еще было пролито крови.

Тогда я шепотом спрашиваю его: – В тебе что – вообще нет ненависти?
Марек честно думает, словно проверяя все внутренние карманы, и почти виновато говорит: – Думаю, что нет.
– Научи, как перестать ненавидеть! – прошу я его.
– Прежде всего пойми, что это не помогает. Да и кого ненавидеть? Человечество? Но это все равно, что ненавидеть самого себя.

– А почему ты так и не уехал из Польши?
– А почему я должен покидать ее навсегда? Польша – моя родина, понимаешь?
– Понимаю… – вру я.
Потому что на самом деле не понимаю, как можно жить в стране, откуда уже в мирное время выгнали евреев. Хоть и знаю, что Марек ухаживает там за могилами своих товарищей, которые снова и снова оскверняют антисемиты…
– А что такое для меня родина, знаешь? – тихо спрашивает Марек. – Это когда сидишь у окна, видишь дерево – и узнаешь его!
И он кивнул головой в сторону балкона, перила которого облапило огромное дерево…

В памяти всплывает строка Януша Корчака: “Я никому не желаю зла. Не умею. Просто не знаю, как это делается.”
А следом – Александр Галич.
…Из года семидесятого я вам кричу: “Пан Корчак!
Не возвращайтесь! Вам страшно будет в этой Варшаве.
Землю отмыли добела, нету ни рвов, ни кочек,
Гранитные обелиски твердят о бессмертной славе.
Не возвращайтесь в Варшаву, я очень прошу вас, пан Корчак
Вы будете чужеземцем в вашей родной Варшаве”.

Я слушаю кассету Галича с его страшной вещью – “Кадиш”. И не могу подарить ее Мареку, потому что ему есть что делать в его родной Польше…

х х х

Прошло еще несколько лет.
За это время американский президент Билл Клинтон успел пригласить Марека в Америку на День поминовения жертв Холокоста. Читатели – успели прочесть мое интервью с Мареком Эдельманом. Режиссер Стивен Спилберг успел снять фильм «Список Шиндлера» и начать сбор документальных видеоинтервью с людьми, пережившими Холокост. И настал день, когда меня попросили подготовить интервью с Марэком.
Марек снова прилетел в Нью-Йорк. Снова в доме профессора ИрэныГрудзиньской-Гросс мы собрались вместе… Для того, чтобы попробовать снять интервью заново. Из всех языков выбрали польский, партнером в диалоге стала Ирэна, а я – тихонько подсказывала ей на ухо, что следующее, когда она теряла нить разговора, потрясенная услышанным.
– Ты знаешь, что было не так в первом интервью? – спросила я Марека.
– Конечно! – с возмущением вспомнил Марек. – Они светили мне в лицо, как на допросе в КГБ и не разрешали курить!
Я знала все эти бездарные правила.
– Кури, – сказала я и поставила Мареку пепельницу. – Пей, делай что хочешь. Свет мы уберем. И в любой момент, когда ты поймешь, что ты не хочешь, чтоб тебя снимали, – скомандуй и мы выключим камеру…
В этом месте я соврала. Для потомков. Для его и моих внуков.
Оператор был со мной в сговоре: он должен был изображать,что все выключил и даже отворачиваться от камеры… На самом деле, оставляя еевключенной. Он пошел на нарушение предписанных ему правил и поставил свет так, чтоб он не бил Мареку в лицо. Великий человек Марек поудобнее откинулся на мягком диване, выпил свое любимое виски, закурил и решительно начал: – Я, старый жид, Марек Эдельман, родился…

Мы снимали весь день. Марек пил, вспоминал, плакал и командовал прекратить снимать…
Мы отворачивали лица к стене, чтоб он знал, что его никто не видит. Давали ему возможность собраться с духом, и снова – по его команде – возвращались к камере и снимали, снимали… Я давилась его слезами, понимая, какой страшной была боль, если из него – сильного и мужественного – извергались рыдания. Он пил из горлышка и тихо крыл матом по-польски только ему известных врагов.
Ирена теряла дар речи: даже для нее, знающей, как она думала, все, – многое оказалось новым и невероятным. Она немела от ужаса и не могла задавать вопросы… Плакала… Терпеливо переживал все это любимый мой оператор Рамин –полушвед-полуиранец, который не владел ни русским, ни польским. Но был тонким человеком: он слушал нерв и тихо вовремя менял пленку, понимая, что то, что вершится сейчас на его глазах и есть то, ради чего имело смысл затевать Спилбергу грандиозный проект.
– Пусть меня уволят, – сказал он так же спокойно, как я, после съемки. – Мне плевать. Я знаю, что мы сделали ДЕЛО.
Мы сняли это. Сняли все слова, но главное – каждую минуту молчания Марека… И никто из нас не видел этой пленки – ни я, ни Ирена, ни Марек. Ему Фонд Спилберга прислал копию в подарок.

– Ты посмотрел? – спросила я.
– Нет, – махнул он рукой и пожаловался, что кто-то из домашних не дал посмотреть, куда-то упрятал.Чтоб не волновать его.
О восстании Варшавского гетто по-прежнему ходят легенды. Я уже не волнуюсь и не спорю, потому что главное сделано: голос Марека сохранен для Истории и его правда восторжествует.

…О том, что звучала музыка, когда евреев убивали, кроме Марека вспомнил еще один человек, который в ту пору катался на той самой карусели по другую сторону стены, отделявшей гетто от города и мира, – большой польский режиссерАнжей Вайда. Он хотел пройти с Марэком по улочкам гетто, но не смог найти денег на свой проект. И снял другой свой фильм об этом… Без Марека.

…А музыка – она и сейчас звучит, когда я дописываю этот текст. И в этот самый момент в другом уголке земного шара другие люди убивают других людей.

Share

One thought on ““ИГРАЛА МУЗЫКА, КОГДА НАС УБИВАЛИ”

  1. Меня очень поразили эти фразы: “Играла музыка, когда убивали евреев”. Я никогда об этом не слышала, нигде о таком не читала. Мне вспомнилось, как года четыре назад в нашу церковь в г.Бресте приехала группа, которая исполняла еврейские песни и мелодии. Я уже не помню, откуда они приехали, и название их группы не помню. Так вот, начали они свое выступление грустной и проникновенной песней “Тум балалайка”. И вдруг слезы потекли у меня… Мне почему-то ясно представилось, что под звуки этой песни вели убивать евреев. Не знаю, откуда могла появиться эта ассоциация? Но у меня в душе все перевернулось… А вот сейчас я прочитала такие строки… Хотя не думаю, что в гетто включали именно еврейские мелодии…

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Я не робот.