ПРИКОСНОВЕНИЕ К ЛИТЕРАТУРЕ. “О Метафоре” Марина БОРЩЕВСКАЯ

Марина Борщевская открывает незакрытые тайны, просто мы к ним привыкли и не видим. Слова потеряли первоначальный смысл, и их заменяют прекрасными, но другими словами. В жизни и поэзии это можно. А в отношении Бога и человека нельзя. Тут изначальные Божьи слова заменить нельзя. Изменённые, они становятся словами людей.

МЕТАФОРА – (греческ.) – иноречие, инословие, иносказание, перенос свойств одного объекта на другой на основании общего признака; термин, по-видимому, придуманный Аристотелем (384-322 до н.э.); по одной из гипотез, от греческ. АМФОРА – сосуд ,вместилище, ёмкость, то есть форма, заключающая в себе некое содержимое, содержание, переносимое и переливаемое… “Вечные сны, как образчики крови, переливай из стакана в стакан…”

Солнце село. Дождь идёт. Время утекает… Самые очевидные, простые вещи мы  называем почему-то как бы …через левое ухо. ( Солнцу нечем и не на что садиться, у дождя нет ног, а время, время … кто его видел и кто подтвердит, что оно  мокрое на ощупь?!). Похоже, что мы не умеем называть вещи своими, а точнее, их, именно их “родными” именами , – даже обыденно стёртые словесные обороты обращаются в нашей языковой среде в форме метафор, обветшалых, но некогда новеньких и свежих. Душа горит. Погода разгулялась… Будто некий, особый хрусталик встроен в наше сознание, и оно зачем-то перетасовывает, перемалывает доступную ему действительность – согласно этому особому виденью.

По обычаю, метафору справедливо связывают с поэтической речью. Да и сами достижения поэзии как-то невольно, но прочно соединены с метафорой: метафора в нашем сознании и есть поэзия. Другой поэзии мы как бы ни знаем. А между тем, вдумываясь в суть самого явления метафоры, нельзя не прийти к одному ,на первый взгляд, странному умозаключению. Метафора – вовсе не знак богатства и уж тем более переизбытка творческих сил. Скорее, наоборот! Метафора есть вынужденное средство в условиях недостатка знания, вынужденный способ добывания этого знания в условиях его дефицита. По сути – это цветок невежества. Метафизического.

Если бы мир, в котором мы живём, был прозрачен, а истина являлась сама собою, без завес и искажений, наше сознание и познание не нуждалось бы ни в каких “хитростях”: оно видело бы все вещи и всех существ мира, оно знало бы все имена. (Вспомним ещё непорочного Адама на первом своём экзамене у Всевышнего!) Лишь в атмосфере сомнительного знания, когда ничего толком не ясно,- ведь концы и начала заведомо скрыты! – и могла возникнуть такая форма мышления и  говорения, называния одних вещей через другие вещи. Метафора – это наши волшебные очки в сумерках, мы надеваем их, потому что хотим видеть. Хотим поймать хотя бы отблеск истинного, когда сама истина – в затмении.

Чужая речь мне будет оболочкой,

И много прежде, чем я смел родиться,

Я буквой был, был виноградной строчкой,

Я книгой был, которая вам снится…


Установление родства между бесконечно, может быть, удалёнными друг от друга существами, качествами, событиями, – есть дерзкий. Хотя, возможно, и  безнадёжный способ преодоления нашего родового, рокового незнания.  Зато молниеносность, с которой метафора в своём поиске может обежать полмира, чтобы соединить единить, казалось бы, несоединимое, есть молниеносность прозрения. Тайна не- знания соединена в метафоре с тайной внезапного проникновения в Единство мира. То, что все и всё родственны всему и всем, поэзия открыла как-то между делом.

И я выхожу из пространства

В запущенный сад величин.

И мнимое рву постоянство

И самосознанье причин.

И твой, бесконечность, учебник

Читаю один, без людей –

Безлиственный, дикий лечебник,

Задачник огромных корней.

Мандельштам писал в одной из своих статей о тьме, которая так темна, что её можно резать ножом. И Блок, напомню, так пророчествовал о наступающем грядущем: “Двадцатый век…Ещё бездомней, ещё мрачнее ночи тьма…” Может быть, это так и есть, и наша жизнь и поэзия творятся уже даже не в сумерках и уж, конечно же, не блистательной белой ночью, как это, похоже, было в короткую пушкинскую эпоху, а во времена куда более омрачённого сознания, – ещё более удалённого от источника света? Может быть, наше время, действительно, ночь, время “мачеха звёздного табора”, время казней египетских, египетской тьмы?

Не будем долго говорить о тотальности массового выхолощенного сознания, об изощрённой чудовищности преступлений в глобальном масштабе, о войнах и революциях, о сотрясении всех основ самого человеческого бытия в ХХ веке…

Кажется, что Солнце Мира всё безнадёжнее скрывается от человека. Жизнь всё не уловимее, но и жажда жизни – всё сильнее, запрос к самому бытию – всё нешуточное. Быть может, именно из непроглядности и жажды преодолеть сгустившуюся тьму является в художественные формы ХХ столетия это резкое усложнение самого эстетического языка. Разве “Стихи о неизвестном солдате” Мандельштама (образность, доведённая до критической массы!) и вся его несравненная поэзия (он ведь, и правда, ни на кого не похож, ни с кем не сравним) – могли быть возможны в каком то другом, прошлом, времени?! Ведь Мандельштам  как бы заново перебирает – разбирает и складывает! – данный ему для жизни Космос. Мучительно ища в нём то, что безнадёжно ускользает… ” И это уже не пушкинский  п и р  во время чумы, а сама…ч у м а…”…

В игольчатых , чумных бокалах

Мы пьём наважденье причин.

Касаемся крючьями малых,

Как лёгкая смерть величин.

И там, где сцепились бирюльки,

Ребёнок молчанье хранит –

Большая вселенная в люльке

У маленькой вечности спит.


Свёрнутая большая Вселенная – ребёнок, погружённый на свой краткий век в свою маленькую, отмеренную вечность – в жизнь, – образ мучительный, острый,  овеянный у Мандельштама какой-то грозной таинственностью. Здесь метафора похожа на облачение скрытого, имеющего отношение, быть может, к самому сокровенному…

Далее автор предполагает для сравнения обратиться к пушкинскому “ На холмах Грузии”. Стихи редкие по своей прозрачности – в буквальном смысле этого слова. Здесь нет или почти нет тропов. Это поистине прямая речь!

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит.

И сердце вновь горит и любит – оттого,

Что не любить оно не может.


Сложное чувство утраты и владения, печали и счастья одновременно – является у Пушкина без какой бы то ни было изощрённой сложности: прямо, как солнечный луч, как внезапный прорыв в откровение: И сердце вновь горит и любит – оттого, ЧТО НЕ ЛЮБИТЬ ОНО НЕ МОЖЕТ…

Так вот что, оказывается, таилось за мглою, которая вдруг пала, как пелена!

То же редчайшее ощущение прорыва в действительность, встреча с ней без каких бы то ни было посредников, – сложных линз, зеркал, очков, – являет собой, к примеру, это стихотворение Тютчева: Накануне годовщины 4 августа 1864 г.

Вот бреду я вдоль большой дороги

В тихом свете гаснущего дня,

Тяжело мне, замирают ноги…

Друг мой милый, видишь ли меня?

Всё темней, темнее над землёю –

Улетел последний отблеск дня…

Вот тот мир, где жили мы с тобою,

Ангел мой, ты, видишь ли, меня?

Завтра день молитвы и печали,

Завтра память рокового дня…

Ангел мой, где б души ни витали,

Ангел мой, ты, видишь ли, меня?

Не случайно, что и у Пушкина и у Тютчева стихи обращены к “Ты”.  Потому что только в отношениях Я–Ты – полнота встречи. Ничем не опосредованная.

Мир как объект, распылённый, раздробленный человеческими знаниями на бесконечное множество других объектов, вплоть до элементарных частиц, и порождает отчасти-то состояние метафизического неведения, которое преодолевается в искусстве с помощью образа. Ведь даже Бог, когда мы произносим это слово, то есть, говорим о нём в третьем лице, превращается в метафору. Но Бог в молитве, Бог внутреннего постижения, Бог – ТЫ может оказаться совсем не метафорой…

Усложненная метафора ХХ века – косвенное свидетельство и следствие того, что мир, а вместе с ним и человек ещё более стал объектом: науки, технологии, насилия, эксперимента. Но само это усложнение есть знак сопротивления распылению мира, мучительный ответ культуры на утрату цельности.

Метафора может быть облачением глубочайших тайн – в языке Пророков, Священных писаний, Книг, по которым человечеству ещё предстоит  учиться и учиться. Две великие метафоры стоят у самого края нашего пони мания вещей. Древо Жизни и Древо Познания добра и зла.

Метафора может быть и честным безумием, отчаянной попыткой слепого пробить невидимую стену, скрывающую неуловимое и невыразимое.

В редких , исключительных случаях поэзия обходится без каких бы то ни было оптических приспособлений, – когда реальность просто встречается с реальностью: счастливая встреча Я и ТЫ . Это ТЫ может быть и женщиной, и мужчиной, и камнем, и бабочкой. Всё зависит только от полноты Встречи, от нее исполненности.

Но такой поэзии мы пока что почти не знаем.

Тель Авив – Брюссель Осень 2010

Share

4 thoughts on “ПРИКОСНОВЕНИЕ К ЛИТЕРАТУРЕ. “О Метафоре” Марина БОРЩЕВСКАЯ

  1. Строка моего текста , предшествующая стихам Мандельштама (” В игольчатых, чумных
    бокалах…”), должна читаться так: ” И это уже не пушкинский  п и р  во время чумы, а сама…ч у м а…”. В опубликованном варианте ( в силу досадной опечатки?) исчез не только важный мотив проведенциальной переклички Мандельштама с Пушкиным, но и
    просто – какой бы то ни было смысл. 

  2. Буду признательна, если строки стихов окажутся выровненными, а звёздочки – сняты. Здесь нет границ между авторским текстом и стихами (тем более, что есть среди них
    фрагменты, а не только цельные стихотворения). И я бы не стала выделять стихи особым
    цветом, – мне кажется, это мешает восприятию. Благодарю за публикацию и очень прошу
    извинить меня за доставляемое беспокойство! Но ведь не корысти ради…

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Я не робот.