Это опция возвращает прежний вид Главной страницы Morgulis Mikhail , разворачивая свернутые и закрытые рубрики и блоки.

Восстановить Morgulis Mikhail Главную.

РАННЕЕ ДЕТСТВО (начало).Воспоминания проповедника Михаила Андреева

САМОЕ  ПЕРВОЕ  ВПЕЧАТЛЕНИЕ

Не знаю, может быть это самовнушение, но меня не оставляет ощущение подлинности того, что я чувствую,  когда  погружаюсь  в  свои самые, самые  далёкие  воспоминания.  Ощущения  настолько яркие и реальные,  что  я  просто убеждён, что всё это со мной было. В это трудно поверить даже самому, но это было, было  на  самом  деле:  Я  ПОМНЮ  МОМЕНТ  СВОЕГО  РОЖДЕНИЯ! Вокруг темнота  и  ощущение  уюта и комфорта,  но  странное чувство какого-то беспокойства, как -то  тревожно всё… Потом боль…, нет, боли нет…, но  почему-то  очень  холодно, очень холодно и ещё яркий свет,  и  ещё шум.  И  всё это ужасно страшно так, что хочется кричать, и  я ору,  что есть  мочи. Ору от холода, от яркого света, от шума, от жёсткого, грубого прикосновения ко всему моему телу. Потом – темнота,  и – тепло,  и – покой,  и  –  полный провал в какое-то небытиё…  В общем, я появился на свет. И это произошло на Московской улице, в роддоме, который в народе называли Парсамовским по фамилии бывшего до революции его хозяина и главного (как теперь говорят) врача.

ВПЕЧАТЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Я  болен, очень сильно болен  и  надо  мной очень  доброе усатое мужское лицо.  Очень большие и добрые руки.  Мне хорошо на этих руках и я тянусь к этому лицу, к усам, пытаюсь что-то сказать, но не получается  и  я  это  понимаю и поэтому  очень старательно улыбаюсь, всё время продолжая что-то  бормотать. Ощущение  радости  и  блаженства продолжается долго, долго и я куда-то исчезаю…  Это потом я уже узнал, что у меня было крупозное  воспаление лёгких, и был кризис,  и  добрейший домашний врач из ещё дореволюционных педиатров провёл со мной всю ночь,  а под утро держал меня на руках.  Он  очень радовался,  несмотря на усталость,  когда я очнулся,  начал  улыбаться,  лепетать  и  хватать его за усы.  ” Ну, вот и, слава Богу! Кризис миновал, жить будет!”  Это заключение старого доктора я оправдываю по сей день, живу!
Потом  доктор Кораблёв (прости меня Господи, не помню его имени, отчества)  часто бывал нас.  Это был,  как я теперь понимаю,  настоящий домашний доктор.  Ещё вспоминается, как этот большой,  (а для меня ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ!),  и  добрый человек стеснительно топтался у дверей и долго о чём-то  переговаривался  с  бабушкой  Соней (мать отца – Софья Теодоровна Мельцер, по мужу Андреева)  своим мягким,  рокочущим  баском.  “Боже мой! – говорила бабушка,- и такой человек вынужден работать за нищенский гонорар,  и  тот  стесняется брать! А он с этого живёт.” И добавляла многозначительно: “У него нет работы – ведь он же  из бывших!” Меня это очень веселило: какой же он бывший? Когда вот же он здесь, сейчас, он  есть,  а бабушка говорит, что он бывший, а это значит, что ли его уже нет? А потом он действительно куда-то исчез и про него уже совсем не говорили, а когда я спрашивал, где  Кораблёв, мне почему-то никто ничего не отвечал, а все как-то странно отворачивались…  Это я уже потом понял:  что значит “из бывших”, и мог предположить, куда он исчез, и что с ним случилось.

МЫ ЖИВЁМ В КОММУНАЛЬНОЙ КВАРТИРЕ

Мы живём в коммунальной квартире на Малой Казачьей улице (её называли Малказачей и мне это, почему-то нравилось). Квартира состояла из множества комнат и в каждой комнате была квартира и жила семья. А коридор, и кухня, и туалет с ванной были общими. И их надо было периодически (по очереди) убирать. Я этого вначале не знал, а потом узнал и только потому, что при разговоре об уборке, как говорили “общих мест” в коридоре всегда был шум и мама или бабушка всегда входили в комнату красные, возбуждённые и почему-то всегда брали меня на руки. Но для меня это не имело значения, а вот имело значение, и было неразрешимой загадкой, как это Марь Яковлевна Заградьян будет убираться в туалете? Заградьян – это соседка-старушка с тёмным лицом, крючковатым, как у бабы Яги, носом, совершенно белыми волосами и низким, хрипловатым голосом, которым она говорила смешные, вроде бы русские, но такие смешные слова. (Кстати, меня неудержимо несло хохотать, когда я слышал её речь, за что меня моя бабушка ругала, говоря, что неприлично смеяться над акцентом – и это тоже было смешное слово!) Надо сказать, наша уборная была оснащена  унитазом, который в молодости располагался в квартире  у прежнего хозяина,  (бабушка говорила: “Жил, как человек!”). Тогда чугунный унитаз был покрытым белой эмалью, был чистым и ухоженным. Потом  хозяйскую квартиру разделили на несколько коммунальных, а бедный унитаз стал общим, один на все квартиры, то есть превратился в общественный туалет,  и был  теперь ржавым, оббитым и всегда загаженным. (Видя его, я всегда эгоистически радовался, что у меня есть свой чистенький голубенький горшочек!) Так вот, Марь Яковлевна всегда ходила в строгом длинном чёрном платье с белыми кружевными манжетами и чёрной кружевной сумкой, в которой у неё были удивительно вкусные печенья. Ну, я и думал, как же она полезет в этот мерзкий унитаз в своём наряде и что будет с её печеньями? И было неразрешимой загадкой: брать их у неё или не брать? (А брать угощение очень хотелось!). Других соседей я не помню, может быть потому, что у них не было вкусных и душистых печений?

НАША  КВАРТИРА

Это была, по моим представлениям, очень большая комната. В ней что-то стояло там и сям: помнится стол, стулья, диван, большие, высокие двери, большие окна и круглая печка, покрытая чёрным лакированным железом. И конечно помнится детская кроватка с загородками из прутьев – моё владение, в котором я проводил много времени и откуда начал первые вылазки в большой мир – на пол! Кровать торцом была придвинута к печке, от которой всегда  шло живительное тепло, и к которой было так приятно прикасаться голыми лапками сквозь прутья! Но однажды я высунул ногу и прикоснулся пяткой к печке. И это было ужасно: дикая боль, которая потом очень долго не проходила, так как появился волдырь во всю пяточку. Пришёл на обед отец и устроил бабушке с мамой скандал, почему забыли отодвинуть кроватку. (Как видно её обычно отодвигали.) Мама даже плакала, но мне её почему-то не было жалко в этот раз. В этот раз я был согласен с
папой – уж очень больно было моей пяточке!

ИГРА В КРОВАТКЕ

Я  проснулся, на мне длинная рубашка и я, путаясь в ней, бегаю по кроватке в диком восторге от ощущения бытия, от ощущения, что я такой необыкновенный и все радуются вместе со мной и улыбаются, глядя на меня. На голове у меня папин военный шлем-шишак – это форменный головной убор кавалериста Красной армии, так называемая,  “будёновка”. У неё большие, как у слонёнка, уши, которые запахиваются вокруг подбородка, закрывая всю шею, и застёгиваются на пуговицу, огромная красная суконная  звезда на лбу и твёрдый деревянный шишак на макушке. По форме эта “будёновка” настоящий богатырский шлем, такой как у Ильи Муромца, Алёши Поповича и Добрыни Никитича с известной картины “Три богатыря”. Форма этой “будёновки”, кроме идеолого-патриотической загрузки (дескать, красноармейцы – богатыри былинные земли русской) имела и утилитарный характер: конический шлем с твёрдым шишаком отводил сабельный удар и из рубящего делал его касательным, скользящим. Кстати, это и произошло во время одного из боёв с моим папой: прямой сабельный удар польского жолнежа по папиной голове шлем перевёл в касательный и, тем самым, спас папе жизнь. На память об этом эпизоде у папы на всю жизнь остался костный рубец, который выглядел как основательный желвак или шишка на правой стороне лысины. Я это хорошо запомнил, потому что мне очень нравилось, сидя на руках у отца, ощупывать эту шишку. Так вот, на голове у меня “будёновка”, а в руках деревянная, но для меня очень  даже настоящая сабля. Я ей размахиваю и кричу, что есть мочи: “За Родину, за Сталина, за Будённого, за Ворошилова и ещё за…за… за…” И я горд, что всех их, наших “вождей-небожителей” помню, я удивляюсь, что их так много, но я рад, что всех их помню, потому что от моих криков всем весело и все смеются! Ах, как это хорошо, когда все смеются, когда всем весело и все счастливы и причиной этому – Я

ИГРА НА ПОЛУ

Мой старший брат Лёва – сын моего отца от первого брака – щуплый подросток с тонким голосом всегда где-то, но уж когда он дома, то обязательно рядом со мной. Он зовёт меня Крохталечка и затевает со мной безумно интересные игры, когда всё в квартире – дым коромыслом! Особенно мне нравится, когда все стулья и прочая мебель меняет свои привычные позы и располагается на полу в самых причудливых сочетаниях, трансформируясь, то в танк, то в самолёт, то в бронепоезд. Когда это танк – то всё сооружение закрыто вместо брони одеялами, а впереди обязательно торчит полено – это пушка, а рядом куча картошки – это снаряды, которые летят в спинку дивана. Когда это самолёт – на мне бабушкины очки, чтобы был похож на пилота, и я называюсь “Коки Наки” (В те далёкие времена был такой героический лётчик-испытатель, которого знала вся страна по фамилии Коккинаки.). А когда это бронепоезд, то совсем весело, потому что надо этот поезд изображать, подражая ему и сначала медленно, а потом всё быстрее и, наконец, быстро-быстро говорить: “Болты-гайки, болты-гайки, болты-гайки”…Это очень нелегко и потому очень смешно. Попробуйте!

МНЕ   ШЬЮТ   ШАПКУ

Вероятно, в те далёкие времена было туго с одеждой для малышей. С другой стороны оставалось ещё много от дореволюционных времен искусных умельцев, которых в советские времена презрительно именовали кустарями и частниками. И только во времена НЭПА, благополучно скончавшегося задолго до моего рождения, их именовали более уважительно мастерами индпошива. В мою бытность это уже были изгои, совсем не потерявшие своего мастерства, но тщательно скрывавшие род своих занятий. Они ото всех прятались, а если же и брали заказы и работали, то только по большому знакомству и работали (упаси Бог!) не у себя дома, а на дому у клиента, куда приходили со всеми своими инструментами и причиндалами. Дома работать было нельзя по одной причине: из-за страха доносов. Это была очень распространённая и поощряемая государством форма выражения своей гражданской позиции советскими людьми, обязанными быть бдительными, обязанными постоянно помнить, что враг не дремлет, что враги вокруг нас, враги среди нас, они рядом и не только по соседству, но и даже в своей семье. Примером может служить возведённый в ранг национального героя Павлик Морозов, донёсший на своего родного отца, как на врага народа. Кстати, была специальная статья в уголовном кодексе,  предусматривавшая уголовное наказание за недоносительство и рассматривавшая, того, кто знал, но не донёс, как соучастника преступления. Кстати преступниками были не только те, кто совершал “преступление”, но и те, кто намеревался это сделать, и те, кто мог иметь такие намерения, по мнению доносчика. Так что поле деятельности  для доносчиков было огромное, тем более что доносы поощрялись и морально и материально за счёт имущества арестованного и осуждённого по доносу.

Так вот такая мастерица работала у нас в квартире. Это была пожилая женщина, которую знала бабушка Соня ещё по Марксштадту. Она сшила мне чудесную шапку-ушанку и пальтишко из тёмного материала в полосочку. Шапка мне очень нравилась, но вот полосочки смущали, так как они были в точности такие же, как на штанах у Лёвы. Ох, подозреваю я, что и штаны, и пальтишко, и шапка были сшиты из одного материала (как тогда говорили: из одного отреза). Отрез вообще был уважаемой категорией тогдашнего быта. Это кусок материи достаточный, например, для пошива костюма или платья, или пальто. Отрез могли купить, украсть, хранить в сундуке, отрезом часто людей награждали и выдавали в виде премии.

Запомнилось, как шили шапку и как примеряли её. Примеряли шапку на мою голову, а вот шили её на болване. Меня ужасно смешило это название, хотя я понимал, что в самом болване не было ничего особенного: болван представлял собой круглую деревяшку размером с мою голову, но которую можно было увеличивать за счёт клиньев, чтобы выровнять и растянуть изделие. Вначале болвана обернули тканью, которая потом стала подкладкой, потом обложили влажной ватой, потом обернули полосатой тканью, потом из болвана торчало много иголок, и я всё думал, как же я буду одевать такую иглястую шапку. Болвана можно себе представить, если вспомнить на что парикмахеры и гримёры вешают парики.

Наконец шапка готова и я иду гулять в новом пальтеце и новой шапке. Меня выпустили на улицу, как я теперь понимаю, в то время, когда отец должен был возвращаться с работы на обед. Это было сделано, чтобы  порадовать отца, чтобы я сам его встретил, и мы вместе бы вернулись домой. Была ранняя весна. На акации, росшей на тротуаре перед нашим домом, распустились почки и появились мелкие, зелёные листочки, которые я за их форму называл “арбузиками”. Вначале я подошёл к акации, сорвал листик и растёр его между пальчиками. Мне очень нравился запах акации, и я видел, как это делали взрослые. Потом я начал рассматривать тротуар и пытаться выковырять красивые камешки. Дело в том, что это был старинный асфальт с наполнителем в виде очень большого количества довольно крупных разноцветных камешков. Эти камешки были интересны тем, что в них можно было играть. Затем я услышал крики ребятишек во дворе и решил пойти туда.

Надо сказать, дом наш представлял собой (а он и сейчас целёхонек!) особняк на два крыла с воротами и проездом во двор посредине дома, так, что второй этаж над проездом представлял собой арку. Ширина арки делалась по ширине так, чтобы могла свободно поехать одноконная упряжка. Но уже появились автомашины, и им въезжать было  тесновато, так что ворота с обеих сторон были обшарпаны в разных местах.

Я только вошёл в ворота, как услышал шум, и на меня надвинулось огромное чудовище, которое тарахтело, и гремело, и шумело. Это была полуторка: так называли грузовичок Горьковского автозавода ГАЗ-АА. (Таким образом, был переименован грузовичок FORD, который Америка подарила нашей стране при строительстве американцами автозавода.) Мне всё это запомнилось в подробностях из-за последующих событий…

Машина загудела и остановилась прямо вот ну прямо рядом со мной, так что я смог ухватиться    за дрожащую железку. Это теперь-то я знаю, что это был бампер и дрожал он оттого,  что мотор работал.

Но тогда я ухватился за железку, и мне ничуть не было страшно. Просто вот большая машина ко мне подъехала и загудела, а теперь стоит рядом, дрожит и дышит на меня своим душистым бензиновым теплом. А дальше – папины руки, которые подхватили меня и вознесли под небеса, но не как всегда, когда мне сразу становилось весело, а как-то очень жёстко и грубо. Лицо у папы красное, усы топорщатся щёточкой, и он чего-то громко кричит. Отец носил по моде тех лет усы в виде бабочки только под носом. Такие усы можно увидеть у Чарли Чаплина, Гитлера, Чапаева и многих, многих других, это было модно…

Что было потом, дальше я уже не помню: скорее всего, у взрослых был хороший скандал. Помню только, что я на коленях у бабушки Сони, что мама плачет, Лёва и Нина тихо сидят на диване, а бабушка Соня несколько наклонив голову и, глядя поверх очков, повторяет своим “воспитательным”  голосом: “Митя! Успокойся, ведь с ребёнком ничего не случилось!” Ох уж этот бабушкин “воспитательный”  голос, этот тон! Для меня не было ничего более противного и тягостного, когда она начинала меня за что-либо ругать, то есть “воспитывать”. И я сидел и думал, вот какой молодец папа, значит и ему не нравится этот бабушкин “воспитательный” голос и он не боится  бабушки и даже кричит на неё…

Много позже, будучи уже достаточно взрослым, я частенько останавливался возле этой самой арки и снова и снова остро переживал те ощущения далёкого прошлого.

Share


Понравилась статья? Тогда подпишитесь на получение обновлений этого сайта
через RSS, или на Вашу электронную почту. Спасибо!

Читайте на этом сайте также...

↑ Grab this Headline Animator

Один комментарий

  1. Николай Титов says:

    Блестящий этюд, прорыв в подсознание, прекрасное жалание проникнуть в глубину сознания. Удовольствие. Спасибо.

Оставить комментарий или два

Я не робот.