Сиреневая жизнь Михаил Моргулис

Посвящается самому себе

Кусты были сиреневыми, но это была не сирень. Водитель грузовика вылез из кабины и стал внимательно смотреть в небо. Зная, что его никто не видит,  он громко и горестно вздохнул. Небо было полностью сиреневым и это оно делало сиреневым весь мир.

В саду старик с отвращением смотрел на стоящее  рядом с ним пустое кресло.

– Ты ушла, когда не надо.  Когда всё становится сиреневым… Могла бы ещё побыть…

С его носа упала в траву капля. Старик увидел это и высморкался в большой белый платок, который тоже стал сиреневым, но старик этого не заметил.

– Могла бы ещё немного побыть. Так нечестно, мы договаривались уйти по очереди, но я должен был быть первым. Cмотри, какой день сегодня, а я один…. А ты же помнишь, как я обломал в саду теософского общества ветки сирени и привёз тебе  и завалил ими полкомнаты… Как ты тогда была изумительно счастлива, и становилась сиреневой, когда свет из окна отражал сирень на твоём лице…  Что же это всё было… Наверное,  это была сиреневая жизнь…

Старик  оглянулся, увидел на дороге остановившийся грузовик и рядом с ним водителя.  И грузовик и водитель были сиреневыми.

Зная, что его не услышат, старик тихо запел: «Сиреневый огонь горел в твоём окне…»

Водитель шёл к нему. Старик видел его ноги, они двигались по очереди. Старик удивился, раньше он никогда не думал, что ноги двигаются по очереди.  Когда водитель подошёл ближе, старик узнал в нём своего сына. Сын обнял его, от сына пахло соляркой, одеколоном и мексиканскими лепёшками «буритос».

– Я специально взял груз, чтобы проехать через твой штат, папа…

– Хорошо сделал. Старик пожевал губами. – Хочешь перекусить, есть много чего, в холодильнике.

– Нет. Не хочу, папа. Я всё думал: «Вы с мамой по любви поженились?»

– Да кто его знает! Любовь бывает разная. От номера «один» до номера «сто». У меня наверное была под номером «38». Может пива хочешь?

– Нет, не хочу. А что это   –  «38»?

Старик заёрзал и внимательно посмотрел на сына. Глаза у сына были почти сиреневыми. В его лице он увидел что-то родное, своё значит, и от покойной жены.

– Ах, кто знает что под этими номерами. Это же лотерея, в которой никто никогда не выигрывает. Ну, ладно, вижу у тебя что-то случилось. Ладно, номер «38», это когда  у человека есть очень много, но совсем не то, что надо. Понял?

– Да- сказал сын. Понял, это когда того что  есть, уже достаточно. А у меня  сейчас два с половиной. Франя, жена, убежала с  дантистом Эриком Ремом. Ты помнишь, какая она была красивая? Ловкая, гибкая, всегда хотелось её…

– Тогда это не «два с половиной», а «пятьдесят два с половиной»…

– Было  много,  а сейчас два с половиной…

– Хочешь яблок. Уже спелые.

Они прошли во двор, подошли к деревьям, сын пригнул ветку, оторвал яблоко, с хрустом откусил, сок каплей повис на нижней губе. Челюсти  мерно мололи добычу.

– Что  теперь будешь делать?

– Хотел убить , но жалко. А всё же  как подумаю, что другой её всегда хочет, то снова хочу убить….

– А твоя мать, вот видишь, ушла в небо… Хотя  мы договаривались, что  я буду первым, но вот, все женщины слова не держат… Я помню тебя на её похоронах, только  лица  твоего тогда не запомнил… Вы все, дети, приехали, И сыновья. И дочь… Но только дочь плакала… А  каким было твоё лицо, не помню…

– Так сколько ты прожил с мамой? 50?

–  Пятьдесят …

— И всегда о ней помнил?

–  Часто.  А самое лучшее время, чтобы помнить, это когда соскучишься, и потом увидеть…

– Ну да, это самое лучшее. Я накоротке. Груз  ждут завтра, ещё долго ехать…

– А обедать не хочешь?

– Хочу, но наверное не получится.

– Давай, фиг с ним, успеешь. Я  молочную кукурузу сварил, и сосисок немерянно… Сидра припас целый кувшин… Он без кайфа, ну без алкоголя…

– Да понимаю я, что такое без кайфа.

Они сели за стол в саду, старик снял с плиты и открыл две кастрюли.  Из кастрюль валил пар.

По очереди положили в пластмассовые тарелки по два кукурузных початка и по три сосиски. В большие чашки старик разлил сидр.

– За что пьём? – спросил он.

Сиреневое уже уплывало из мира.  Один глаз старика казался ещё сиреневым, а второй уже стал нормальным, блекло-зеленым. Сын помнил этот цвет с пелёнок.

– За мать, за тебя, за сестру и братьев. И, может, за жизнь?

Старик взбрыкнул рукой.

– А что за неё пить. Она же за нас не пьёт…

Сын посмотрел на его хрящеватый нос.

– Она из нас пьёт…

– Это ты хорошо сказал, – снова взбрыкнул рукой старик.  –  Жаль, что тебе нельзя, а то   бы виски выпили…

– Ты пей, – сказал сын. – Мне не мешает.

Старик встал, сделал несколько шагов в сторону, потом быстро пошёл к дому. Вышел, неся зелёную бутылку. Налил себе в другую чашку, в воздухе разнёсся крепкий можжевеловый запах. Спросил:

– Так за что ещё?

– Больше не за что. За мать и тебя, сестру и братьев.

– А за Юркаса?

Юркас был приёмным сыном.  Не любил  он  их семью. Всех не любил, кроме старика. Юркаса подбили в Афганистане,  сгорел в танке.

Сын поглядел далеко, вспомнил неласковые глаза Юркаса.

– Конечно, прости, забыл, и за него пьём, мать его любила.

Старик выпил, сделав три огромных глотка, сын отпил сидр. Потом они молча ели.  Хрустела кукуруза, мягко лопались сосиски. Жужжали мухи.  Мир давно перестал быть сиреневым, и старик с сыном, и всё остальное приняло обычный цвет.

Сын встал, поднялся и старик, он был чуть пониже сына.

–  Интересно – сказал старик.  – Уже много лет я не смотрел тебе в  глаза, а ты этого не заметил…

– Заметил, – со вздохом произнёс сын. – Ну, давай, посмотрим…

И он стали глядеть друг на друга. Глаза старика потемнели, на одном провисла слеза. Он крутанул головой и подкинул её кверху.

– Ну, хорошо,- сказал  старик немного ворчливо, сердясь на свою слабость.

– Поели,  теперь тебе  в путь.  Скоро ты увидишься с  сестрой и братьями. Все приедете…

Сын понял. И ничего не сказал. Франя любила его старика. Может быть вернётся, было бы хорошо вместе приехать…  Похоронить, отпеть,  потом всем собраться за столом. А рядом была бы гибкая Франя… Вот было бы здорово…

Он решился, и спросил:

– Батя, так что же такое жизнь?

Старик   опасливо покосился по сторонам, потом подошёл ближе, почти прижался к его уху и прошептал: «Ты никому не говори, но это враг, притворяющийся другом… Называй её нзиж … Тогда она не поймёт, что это мы о ней…»

Сын шёл к грузовику. Старик снова смотрел, как двигались его ноги, по очереди…

– Боже мой, – вздохнул он, – Ты спрятался от меня,  а как  же тяжко! Я даже не сказал мальчику, что из ста у меня был ноль. А всё из-за того, что Ты спрятался…

Сын высунулся из кабины и помахал старику.

Именно в этот момент сиреневый сноп с неба последний раз покрыл землю. И грузовик, и сын, и старик  снова стали сиреневыми. Все, но только на мгновенье…

Старик помахал вслед рукой. Это был тот жест прощания, которым он маленьким  прощался с родителями, когда они отвозили его  в летний лагерь, и оставляли его, и ему казалось, что это навсегда.

Октябрь 6, 2010 г.

Share

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Я не робот.