Это опция возвращает прежний вид Главной страницы Morgulis Mikhail , разворачивая свернутые и закрытые рубрики и блоки.

Восстановить Morgulis Mikhail Главную.

СПАСЕНИЕ И ТВОРЧЕСТВО: ДВА ПОНИМАНИЯ ХРИСТИАНСТВА

На какой основе базируется православный индивидуализм, чем оправдывается
понимание христианства как религии только личного спасения, равнодушной к судьбе
общества и мира? Христианство в прошлом необычайно богато, многообразно и
многосторонне. В Евангелии, в апостольских посланиях, в святоотеческой
литературе и в церковном предании можно найти основание для разнообразных
пониманий христианства. Понимание христианства как религии только личного
спасения, подозрительной ко всякому творчеству, опирается исключительно на
аскетическую святоотеческую литературу, которая не есть все христианство и не
есть вся святоотеческая литература. “Добротолюбие” как бы заслонило
собой все остальное.

В аскетике выражена вечная истина, которая входит во внутренний духовный путь
как неизбежный момент. Но она не есть полнота христианской истины. Героическая
борьба с природой ветхого Адама, с греховными страстями выдвинула известную
сторону христианской истины и преувеличила ее до всепоглощающих размеров.
Истины, раскрывавшиеся в Евангелии и в апостольских посланиях, были отодвинуты
на второй план, подавлены.

В основу всего христианства, в основу всего духовного пути человека, пути
спасения для вечной жизни, было положено смирение. Человек должен смиряться, все
же остальное приложится само собой. Смирение заслоняет и подавляет любовь,
которая открывается в Евангелии и является основой НовогоЗавета Бога с
человеком. Онтологический смысл смирения заключается в реальной победе над
самоутверждающейся человеческой самостью, над греховной склонностью человека
полагать центр тяжести жизни и источник жизни в себе самом, – смысл этот в
преодолении гордыни. Смысл смирения в реальном изменении и преображении
человеческой природы, в господстве духовного человека над душевным и плотским
человеком. Но смирение не должно подавлять и угашать дух. Смирение не есть
внешнее послушание, покорность и подчинение. Человек может быть очень
дисциплинирован, очень послушен и покорен и не иметь никакого смирения.

Смирение есть действительное изменение духовной природы, а не внешнее
подчинение, оставляющее природу неизменной, внутренняя работа над самим собой,
освобождение себя от власти страстей, от низшей природы, которую человек
принимает за свое истинное “я”. В смирении утверждается истинная
иерархия бытия, духовный человек получает преобладание над душевным человеком.
Бог получает преобладание над миром. Смирение есть путь самоочищения и
самоопределения. Смирение есть не уничтожение человеческой воли, а просветление
человеческой воли, свободное подчинение ее Истине.

Христианство не может отрицать смирения как момента внутреннего духовного пути.
Но смирение не есть цель духовной жизни. Смирение есть подчиненное средство. И
смирение не есть единственное средство, не есть единственный путь духовной
жизни. Внутренняя духовная жизнь безмерно сложнее и многограннее. И нельзя
отвечать на все запросы духа проповедью смирения. И смирение может пониматься
ложно и слишком внешне. Внутренней духовной жизни и внутреннему пути принадлежит
абсолютное первенство, она первичнее, глубже, изначальнее всего нашего отношения
к жизни общества и мира. В духовном мире, из глубины духовного мира определяется
все наше отношение к жизни. Это – аксиома религии, аксиома мистики. Но возможно
понимание смирения, извращающее всю нашу духовную жизнь, не вмещающее
Божественной истины христианства, Божественной полноты. И в этом вся сложность
вопроса.

Построение жизни на одном духе смирения и создает внешнюю
авторитарно-иерократическую систему. Все вопросы общественного устроения и
культурного созидания решаются в применении к смирению. Хорош тот строй
общества, в котором люди наиболее смиряются, наиболее послушны. Осуждается
всякий строй жизни, в котором дано выражение творческим инстинктам человека. Так
не решается ни один вопрос по существу, а лишь в отношении к тому, способствует
ли это смирению человека. Вырождение смирения ведет к тому, что оно перестает
пониматься внутренне, сокровенно, как мистический акт, как явление внутренней
духовной жизни.

Смирение в мистической своей сущности совсем не противоположно свободе, оно есть
акт свободы и предполагает свободу. Только свободное смирение, свободное
подчинение душевного человека человеку духовному имеет значение и ценность.
Принудительное смирение, навязанное, определяющееся внешним строем жизни, не
имеет никакого значения для духовной жизни. Рабство и смирение – разные духовные
состояния. Смиряюсь я сам в своем внутреннем духовном пути, в свободном акте
полагаю в Боге, а не в своей самости источник жизни. Для феноменологического
анализа раскрывается, что моя свобода предшествует моему смирению.

Смирение есть внутреннее, сокровенное духовное состояние. Но выродившееся,
деградировавшее смирение, смирение упадочное превращается во внешне навязанную,
принудительную систему жизни, отрицающую свободу человека, принижающую человека.
На почве такого смирения легко рождается лицемерие и ханжество. В то время как
онтологический смысл смирения заключается в освобождении духовного человека,
упадочное смирение держит человека в состоянии подавленности и угнетенности,
сковывает его творческие силы. Великие подвижники и святые совершали героический
акт духовного освобождения человека, противления низшей природе, власти
страстей. Упадочники смирения отрицают героический акт духовного освобождения
человека и держат человека в подчинении авторитарной системе жизни. Когда я
смиряюсь перед волей Божией, когда я побеждаю в себе рабий бунт самости, я иду
от свободы и иду к свободе. Самость порабощает меня, и я хочу освободиться от
нее. Смирение есть один из методов перехода от состояния, в котором господствует
низшая природа, к состоянию, в котором господствует высшая природа, т.е. оно
означает возрастание человека, духовный его подъем. Упадочное же смирение хочет
системы жизни, в которой никогда не наступает освобождение, никогда не
достигается духовного подъема, никогда не выявляется высшей природы.
Освобождение духа, духовный подъем, выявление высшей природы объявляется
несмиренным состоянием, недостатком смирения. Смирение из средства и пути
превращается в самоцель.

Смирение начинают противопоставлять любви. Путь любви признается несмиренным,
дерзновенным путем. Евангелие окончательно подменяется
“Добротолюбием”. “Где уж мне грешному и недостойному притязать на
любовь к ближнему, на братство. Моя любовь будет заражена грехом. Сначала я
должен смириться, любовь же явится как плод смирения. Но смиряться я должен всю
жизнь и безгрешного состояния не достигну никогда. Поэтому и любовь не явится
никогда. Где уж мне, грешному, дерзать на духовное совершенствование, на
мужество и высоту духа, на достижение высшей духовной жизни. Сначала нужно
победить грех смирением. На это уйдет вся жизнь, и не останется времени и сил
для творческой духовной жизни. Она возможна лишь на том свете, да и там вряд ли,
на этом же свете возможно лишь смирение”.

Упадочное смирение создает систему жизни, в которой жизнь обыденная,
обывательская, мещански-бытовая почитается более смиренной, более христианской,
более нравственной, чем достижение более высокой духовной жизни, любви,
созерцания, познания, творчества, всегда подозреваемых в недостатке смирения и
гордости. Торговать в лавке, жить самой эгоистической семейной жизнью, служить
чиновником полиции или акцизного ведомства – смиренно, незаносчиво, не
дерзновенно. А вот стремиться к христианскому братству людей, к осуществлению
правды Христовой в жизни или быть философом и поэтом, христианским философом и
христианским поэтом – не смиренно, гордо, заносчиво и дерзновенно. Лавочник, не
только корыстолюбивый, но и бесчестный, менее подвергается опасности вечной
гибели, чем тот, кто всю жизнь ищет истины и правды, кто жаждет в жизни красоты.
Поэт жизни, искатель правды жизни и братства людей подвергается опасности вечной
гибели, так как недостаточно смиренен, горд. Получается безвыходный, порочный
круг.

Стремление к осуществлению Божьей Правды, Царства Божьего, духовной высоты и
духовного совершенства объявляется духовным несовершенством, недостатком
смирения. В чем же основной порок упадочного смирения и его системы жизни? Этот
основной порок скрыт в ложном понимании соотношения между грехом и путями
освобождения от греха или достижения высшей духовной жизни. Я не могу рассуждать
так – мир лежит во зле, я грешный человек и потому мое стремление к
осуществлению Христовой Правды и к братской любви между людьми есть горделивое
притязание, недостаток смирения, ибо всякое подлинное движение в направлении
осуществления любви и правды есть победа над злом, есть освобождение от греха.
Получается, что я не могу говорить так, ибо стремление к духовному совершенству
и духовной высоте есть гордость и недостаток смирения, недостаточное сознание
греховности человека, ибо всякий шаг к духовному совершенству и духовной высоте
есть путь победы над грехом. Выходит, что я не могу говорить так – я грешный человек, и мое дерзновение познавать тайны бытия и творить красоту есть
недостаток смирения, гордость, ибо подлинное познание и подлинное творчество
красоты есть уже победа над грехом, преображение жизни. Нельзя сказать: грех
искажает и извращает и любовь, и духовное совершенствование, и познание и все,
потому нет победы над грехом на этих путях. Ибо совершенно так же можно сказать:
путь смирения искажается и извращается человеческим грехом и корыстолюбием и
есть искаженное, упадочное, извращенное смирение, смирение, превратившееся в
рабство, в эгоизм, в трусость.

Смирение не более гарантировано от искажения и вырождения, чем любовь или
познание. Грех побеждается с великим трудом, и побеждается он лишь силой
благодати. Но пути этой победы, пути стяжания благодати многообразны и объемлют
всю полноту бытия. Наша любовь к ближнему, наше познание, наше творчество,
конечно, искажаются грехом и несут на себе печать несовершенства, но также
искажаются грехом и несут на себе печать несовершенства и пути смирения. Христос
завещал прежде всего любить Бога и любить ближнего, искать превыше всего Царства
Божьего, совершенства, подобного совершенству Отца Небесного.
“Добротолюбие”, в которое не вошли наиболее замечательные мистические
творения св. Максима Исповедника, св. Симеона Нового Богослова и др., есть
прежде всего собрание морально-аскетических наставлений для монахов, а не
выражение полноты христианства и его путей. Не только дух Евангелия и
апостольских посланий, но и дух греческой патристики, в наиболее глубоких своих
течениях, иной, чем, напр., односторонний дух православия Феофана Затворника.
Конечно, у Феофана Затворникаесть много верного и вечного, особенно в его лучшей
книге “Путь ко спасению”, но отношение его к жизни мира –
упадочно-боязливое, христианство его умаленное и ущербленное. Центральной идеей
восточной патристики была идея теозиса, обожения твари, преображения мира,
космоса, а не идея исключительно личного спасения. Не случайно величайшие
восточные учителя Церкви так склонны были к идее апокатастазиса, не только
Климент Александрийский и Ориген, но и св.Григорий Нисский, св. Григорий
Назианзин, св. Максим Исповедник.

Судебное понимание мирового процесса, судебное понимание искупления, созидание
ада, спасения избранных и вечной гибели всего остального человечества выражено
главным образом в западной патристике, у бл. Августина, а потом в западной
схоластике. Для классической греческой патристики христианство не было только
религией личного спасения. Она направлена была к космическому пониманию
христианства, выдвигала идею просветления и преображения мира, обожения твари.
Лишь позже христианское сознание начало более дорожить идеей ада, чем идеей
преображения и обожения мира. Быть может, это явилось результатом преобладания
варварских народов с их жестокими инстинктами. Эти народы должны были быть
подвергнуты суровой дисциплине и устрашению, так как их плоть и кровь, их
страсти грозили гибелью христианству и всякому порядку в мире. Христианство,
понятое только как религия личного спасения от вечной гибели через смирение,
привело к панике и террору. Человек жил под страшным давлением ужаса вечной
гибели и соглашался на все, лишь бы избежать ее. Авторитарная система
повиновения и подчинения создалась аффектом ужаса гибели, панического ужаса
вечных адских мук. При такой духовной настроенности, при таком состоянии
сознания очень затруднено творческое отношение к жизни. Не до творчества, когда
грозит гибель. Вся жизнь поставлена под знак ужаса, страха+

Понимание христианства как религии личного спасения от гибели есть система
трансцендентного эгоизма, или трансцендентного утилитаризма и эвдемонизма. К.
Леонтьев с обычной для него смелостью исповедовал такую религию трансцендентного
эгоизма. При трансцендентно-эгоистическом сознании человек поглощен не
достижением высшей совершенной жизни, а заботой о спасении своей души, думой о
своем вечном благополучии. Трансцендентный эгоизм и эвдемонизм естественно
отрицает путь любви и не может быть верен евангельскому завету, который
предлагает нам погубить свою душу для приобретения ее, отдать ее для своего
ближнего, учит прежде всего любви, бескорыстной любви к Богу и ближнему. Но
выдавать христианство за религию трансцендентного эгоизма, не знающую
бескорыстной любви к божественному совершенству, значит клеветать на
христианство. Это есть или христианство варварское, христианство, усмиряющее
дикость страстей и этими страстями искаженное, или христианство упадочное,
ущербленное, обедненное. Христианство всегда было, есть и будет не только
религией личного спасения и ужаса гибели, но также религией преображения мира,
обожения твари, религией космической и социальной, религией бескорыстной любви,
любви к Богу и человеку, обетования Царства Божьего.

При индивидуалистически-аскетическом понимании христианства как религии личного
спасения, заботы лишь о собственной душе, не понятно и не нужно откровение о
Воскресении всей твари. Для религии личного спасения нет никакой мировой
эсхатологической перспективы, нет никакой связи личности, отдельной человеческой
души с миром, с космосом, со всем творением. Этим отрицается иерархический строй
бытия, в котором все связано со всем, в котором не может быть выделена
индивидуальная судьба.

Индивидуалистическое понимание спасения более свойственно протестантскому
пиетизму, чем церковному христианству. Я не могу спасаться сам, в одиночку, я
могу спасаться лишь вместе с моими братьями, вместе со всем Божиим творением, и
я не могу думать лишь о собственном спасении, я должен думать и о спасении
ругих, о спасении всего мира. Да и спасение есть лишь экзотерическое выражение
для достижения духовной высоты, совершенства, богоподобия как верховной цели
мировой жизни.

Николай Бердяев

Share


Понравилась статья? Тогда подпишитесь на получение обновлений этого сайта
через RSS, или на Вашу электронную почту. Спасибо!

Читайте на этом сайте также...

↑ Grab this Headline Animator

Оставить комментарий или два

Я не робот.