Сиреневая жизнь Михаил Моргулис

Посвящается самому себе

Кусты были сиреневыми, но это была не сирень. Водитель грузовика вылез из кабины и стал внимательно смотреть в небо. Зная, что его никто не видит,  он громко и горестно вздохнул. Небо было полностью сиреневым и это оно делало сиреневым весь мир.

В саду старик с отвращением смотрел на стоящее  рядом с ним пустое кресло.

– Ты ушла, когда не надо.  Когда всё становится сиреневым… Могла бы ещё побыть…

С его носа упала в траву капля. Старик увидел это и высморкался в большой белый платок, который тоже стал сиреневым, но старик этого не заметил.

– Могла бы ещё немного побыть. Так нечестно, мы договаривались уйти по очереди, но я должен был быть первым. Cмотри, какой день сегодня, а я один…. А ты же помнишь, как я обломал в саду теософского общества ветки сирени и привёз тебе  и завалил ими полкомнаты… Как ты тогда была изумительно счастлива, и становилась сиреневой, когда свет из окна отражал сирень на твоём лице…  Что же это всё было… Наверное,  это была сиреневая жизнь…

Старик  оглянулся, увидел на дороге остановившийся грузовик и рядом с ним водителя.  И грузовик и водитель были сиреневыми.

Зная, что его не услышат, старик тихо запел: «Сиреневый огонь горел в твоём окне…»

Водитель шёл к нему. Старик видел его ноги, они двигались по очереди. Старик удивился, раньше он никогда не думал, что ноги двигаются по очереди.  Когда водитель подошёл ближе, старик узнал в нём своего сына. Сын обнял его, от сына пахло соляркой, одеколоном и мексиканскими лепёшками «буритос».

– Я специально взял груз, чтобы проехать через твой штат, папа…

– Хорошо сделал. Старик пожевал губами. – Хочешь перекусить, есть много чего, в холодильнике.

– Нет. Не хочу, папа. Я всё думал: «Вы с мамой по любви поженились?»

– Да кто его знает! Любовь бывает разная. От номера «один» до номера «сто». У меня наверное была под номером «38». Может пива хочешь?

– Нет, не хочу. А что это   –  «38»?

Старик заёрзал и внимательно посмотрел на сына. Глаза у сына были почти сиреневыми. В его лице он увидел что-то родное, своё значит, и от покойной жены.

– Ах, кто знает что под этими номерами. Это же лотерея, в которой никто никогда не выигрывает. Ну, ладно, вижу у тебя что-то случилось. Ладно, номер «38», это когда  у человека есть очень много, но совсем не то, что надо. Понял?

– Да- сказал сын. Понял, это когда того что  есть, уже достаточно. А у меня  сейчас два с половиной. Франя, жена, убежала с  дантистом Эриком Ремом. Ты помнишь, какая она была красивая? Ловкая, гибкая, всегда хотелось её…

– Тогда это не «два с половиной», а «пятьдесят два с половиной»…

– Было  много,  а сейчас два с половиной…

– Хочешь яблок. Уже спелые.

Они прошли во двор, подошли к деревьям, сын пригнул ветку, оторвал яблоко, с хрустом откусил, сок каплей повис на нижней губе. Челюсти  мерно мололи добычу.

– Что  теперь будешь делать?

– Хотел убить , но жалко. А всё же  как подумаю, что другой её всегда хочет, то снова хочу убить….

– А твоя мать, вот видишь, ушла в небо… Хотя  мы договаривались, что  я буду первым, но вот, все женщины слова не держат… Я помню тебя на её похоронах, только  лица  твоего тогда не запомнил… Вы все, дети, приехали, И сыновья. И дочь… Но только дочь плакала… А  каким было твоё лицо, не помню…

– Так сколько ты прожил с мамой? 50?

–  Пятьдесят …

— И всегда о ней помнил?

–  Часто.  А самое лучшее время, чтобы помнить, это когда соскучишься, и потом увидеть…

– Ну да, это самое лучшее. Я накоротке. Груз  ждут завтра, ещё долго ехать…

– А обедать не хочешь?

– Хочу, но наверное не получится.

– Давай, фиг с ним, успеешь. Я  молочную кукурузу сварил, и сосисок немерянно… Сидра припас целый кувшин… Он без кайфа, ну без алкоголя…

– Да понимаю я, что такое без кайфа.

Они сели за стол в саду, старик снял с плиты и открыл две кастрюли.  Из кастрюль валил пар.

По очереди положили в пластмассовые тарелки по два кукурузных початка и по три сосиски. В большие чашки старик разлил сидр.

– За что пьём? – спросил он.

Сиреневое уже уплывало из мира.  Один глаз старика казался ещё сиреневым, а второй уже стал нормальным, блекло-зеленым. Сын помнил этот цвет с пелёнок.

– За мать, за тебя, за сестру и братьев. И, может, за жизнь?

Старик взбрыкнул рукой.

– А что за неё пить. Она же за нас не пьёт…

Сын посмотрел на его хрящеватый нос.

– Она из нас пьёт…

– Это ты хорошо сказал, – снова взбрыкнул рукой старик.  –  Жаль, что тебе нельзя, а то   бы виски выпили…

– Ты пей, – сказал сын. – Мне не мешает.

Старик встал, сделал несколько шагов в сторону, потом быстро пошёл к дому. Вышел, неся зелёную бутылку. Налил себе в другую чашку, в воздухе разнёсся крепкий можжевеловый запах. Спросил:

– Так за что ещё?

– Больше не за что. За мать и тебя, сестру и братьев.

– А за Юркаса?

Юркас был приёмным сыном.  Не любил  он  их семью. Всех не любил, кроме старика. Юркаса подбили в Афганистане,  сгорел в танке.

Сын поглядел далеко, вспомнил неласковые глаза Юркаса.

– Конечно, прости, забыл, и за него пьём, мать его любила.

Старик выпил, сделав три огромных глотка, сын отпил сидр. Потом они молча ели.  Хрустела кукуруза, мягко лопались сосиски. Жужжали мухи.  Мир давно перестал быть сиреневым, и старик с сыном, и всё остальное приняло обычный цвет.

Сын встал, поднялся и старик, он был чуть пониже сына.

–  Интересно – сказал старик.  – Уже много лет я не смотрел тебе в  глаза, а ты этого не заметил…

– Заметил, – со вздохом произнёс сын. – Ну, давай, посмотрим…

И он стали глядеть друг на друга. Глаза старика потемнели, на одном провисла слеза. Он крутанул головой и подкинул её кверху.

– Ну, хорошо,- сказал  старик немного ворчливо, сердясь на свою слабость.

– Поели,  теперь тебе  в путь.  Скоро ты увидишься с  сестрой и братьями. Все приедете…

Сын понял. И ничего не сказал. Франя любила его старика. Может быть вернётся, было бы хорошо вместе приехать…  Похоронить, отпеть,  потом всем собраться за столом. А рядом была бы гибкая Франя… Вот было бы здорово…

Он решился, и спросил:

– Батя, так что же такое жизнь?

Старик   опасливо покосился по сторонам, потом подошёл ближе, почти прижался к его уху и прошептал: «Ты никому не говори, но это враг, притворяющийся другом… Называй её нзиж … Тогда она не поймёт, что это мы о ней…»

Сын шёл к грузовику. Старик снова смотрел, как двигались его ноги, по очереди…

– Боже мой, – вздохнул он, – Ты спрятался от меня,  а как  же тяжко! Я даже не сказал мальчику, что из ста у меня был ноль. А всё из-за того, что Ты спрятался…

Сын высунулся из кабины и помахал старику.

Именно в этот момент сиреневый сноп с неба последний раз покрыл землю. И грузовик, и сын, и старик  снова стали сиреневыми. Все, но только на мгновенье…

Старик помахал вслед рукой. Это был тот жест прощания, которым он маленьким  прощался с родителями, когда они отвозили его  в летний лагерь, и оставляли его, и ему казалось, что это навсегда.

Октябрь 6, 2010 г.

Share

Взросление

Однажды, профессор на одной из лекций представил нам новенькую. В этот момент я почувствовала легкое прикосновение к своему плечу. Оглянувшись, я увидела маленькую сухонькую старушку, улыбающуюся мне так открыто, что невольно улыбка озарила и мое лицо.
– Привет, красавица, меня зовут Роза и мне 87 лет, – сказала она. – Могу я присесть рядом? – Я заулыбалась и подвинулась, чтобы уступить ей место.
– Конечно, присаживайтесь. Могу я узнать, что привело Вас в университет в столь невинном возрасте? – мне вдруг захотелось шутить.
– Я здесь, чтобы встретить богатого мужа и нарожать ему кучу детей, – подмигнув мне, парировала старушка.

– А если серьезно? – Роза нравилась мне все больше и больше. Меня заинтересовали мотивы появления здесь этой весьма пожилой женщины.
– А если серьезно… Я всегда хотела получить высшее образование, и вот я здесь, – ответила Роза.
После лекций мы отправились в студенческую столовую и вместе пообедали. С этого дня мы на протяжении трех месяцев обедали вместе. Роза стала душой компании почти всех студенческих тусовок.. Все студенты охотно общались с ней, ни разу не высказав своей неприязни.

В конце семестра мы пригласили ее произнести речь на выпускном вечере. Когда она шла к трибуне, листки со шпаргалками выпали из ее рук. Смутившись, Роза попыталась подобрать их, но собрала далеко не все листочки.
– Прошу прощения, я стала такой рассеянной.. Ради мужа я бросила пить пиво, поэтому от виски я пьянею значительно быстрее, – пошутила она.

– Я уже не соберу шпаргалки, поэтому позвольте просто сказать мне, что я думаю. – Пока затихал смех, она прокашлялась и начала свою речь:
– Мы не перестаем играть, потому что мы взрослеем. Мы взрослеем, потому что перестаем играть. Есть всего лишь несколько составляющих Вашего успеха, молодости и счастья. Вы должны улыбаться и каждый день находить что-то смешное в жизни. Вам необходима мечта. Когда Вы перестаете мечтать – Вы умираете. Вокруг нас столько людей, которые мертвы и они даже не догадываются об этом! Есть огромная разница между старением и взрослением. Если Вам 19 лет и Вы целый год будете валяться на диване и ничего не делать – Вам станет 20. Если я проваляюсь на диване целый год и ничего не буду делать – мне исполнится 88. Нет ничего сложного в том, чтобы стать старше. Нам не нужен талант или дар для того, чтобы постареть. Дар в том, чтобы открыть новые возможности для себя в переменах. Не жалейте ни о чем! Старые люди обычно не сожалеют о сделанном, они скорбят о том, чего они не успели сделать. Боятся смерти только те, в ком есть много сожаления.
Закончив свою речь фразой “с уважением, Роза”, старушка вернулась на свое место. Мы все молчали, переваривая услышанное. Через год Роза получила высшее образование, о котором она так долго мечтала. А еще через неделю она тихо умерла во сне. Более двух тысяч студентов пришло на ее похороны, в память о том, что эта маленькая светлая женщина научила их быть теми, кем они могут и хотят быть. Запомните: старение – неизбежно. Взросление – выборочно.

Share

ЖДИ МЕНЯ, БЕАТРИЧЧЕ…Рассказ.

beatrihe– Беатричче, Беатричче,- кричат люди во дворе. А я молчу. Тогда начинает кричать тётя Шива: “Беатричче, ласточка моя, сапожок мой+ струночка моя+”. Отвечаю грубым голосом: “Синьоры, сеньориты, чего вы все раскудахтались+ Я сижу за водосточной трубой и ем воробья+ Поставьте друг другу кляпы в ваши рты, и ещё куда хотите+
Тётя Шива подбегает ко мне: “Ты нашлась, ты нашлась, царевна моя…”. На ней глупейший зелёный халат, натянутый на голое жирное тело. Как жаба, выскочившая из болота. Она смотрит на меня подслеповатыми бессмысленными глазками. Она думает, что я её дочь, умершая 5 лет назад.
Двор полон гуляющих людей. Взявшись за руки ходят от забора до забора двое влюблённых, безумная старуха и слепой белоголовый парень. Дойдя до забора, они обнимаются, он её поднимает, опускает, и идут обратно, по безумной дороге своей любви. Они не видят друг друга, потому что он, слепой, а она, полностью безумная. Оба счастливо улыбаются.
Вышла в ватных брюках, подстриженная налысо, бывшая зэчка, ей кажется, что она продолжает работать среди заключенных на сибирской стройке, где ежедневно замерзают сотни людей.
Тётя Шива хихикая, спрашивает у меня: “Радость моя, почему ты изменила своё имя”? Я отвечаю ей каждый день одно и тоже:
” Белый лебедь с неба объяснил мне, что с новым именем Беатричче, меня никто не украдёт”. Если бы она знала, как я хочу, чтобы меня украли.
Бывшая зэчка взваливает на себя обломок бетонной панели и, шатаясь от тяжести, носит его по кругу. Психи испуганно отбегают от неё. Во дворе появляется толстомордый кот, которому сумасшедшие дали собачье имя Шарик. Презрительно понаблюдав за грязной пеной происходящего, кот зевнул, очень глубоко и очень долгим зевком.
Конечно, можно умереть и по-простому. Я знаю, как это можно сделать. Но ещё не решилась. Желание отомстить не даёт мне накинуть верёвку на шею. Я здесь уже год. Партнёрам показалось невыгодным убить меня. Партнёрам было выгоднее купить документы и людей, и отправить меня в этот дом. Они даже купили мужа. “Миленький ты мой, возьми меня с собой…”. Так мы пели, когда нам было хорошо. Остался сын, который скоро меня забудет, которому мои 50% никогда не отдадут. Мы все приходим к Богу, когда никого возле нас не остаётся. Когда нас предали, унизили, растоптали. И я пришла к Нему. Нормальному человеку выжить тут невозможно, и я притворяюсь сумасшедшей. Я стала Беатричче… И я привыкла ко всему, потому что Он поселился со мной в этом страшном доме. Только к одному не могу привыкнуть: к запаху. К запаху сошедшего с ума человеческого тела. Бог старается превратить его в запах райских садов, но этот запах безумия, непобедим. Возможно потому что у дьявола такой же запах.
Вы, кто прочитаете мои слова, станьте на колени и помолитесь за меня.
Я иду к самому дальнему углу забора, останавливаюсь почти вплотную к нему, и тогда оттуда выходит ко мне Он. Совсем не такой, как на иконах. Нос, какой странный нос. И глаза, как будто косят. Улыбается очень несмело. И говорит: “Дочь Сиона, ещё надо потерпеть. Ещё не пресытились львы и гиены, ещё волнует их запах крови. Но пройдёт немного времени, и они уткнутся мордами друг в друга, и заснут сном палачей. Тогда Я уведу тебя. Они не знают, что Я тут живу… Ведь Я не могу жить во всех сумасшедших домах мира. Они не знают, что Я здесь. И никто не знает, что Я здесь. Только сторож Филипп чувствует иногда Меня, он был рождён для ангельских дел, но был искушён, и совратился, и стал другим, но иногда старый дух просыпается и он чувствует Меня”.
Никто не видит моего Гостя. Но Филипп на другом конце двора стал беспокойно вертеться, и шумно втягивать носом воздух. А Он продолжает стоять возле меня. ” Ты только протянешь к ним пальцы, и они начнут падать, ибо в твоих пальцах будет железо Моего духа… Но подожди, подожди ещё… Дай им ещё время на раскаяние… О благостные звери, жадные к смерти и крови… Они повторяли слова пророка Исайи, говорившего обо Мне: “Ранами Его мы исцелились…”. Нет, они не исцелились… Им нужны мои раны, они приходят к ним, как к водопою… Они не исцелились, и потому раны Мои никогда не заживают…”.
Он закатал рукав хитона, кровавые струпья были везде, и из ладони сочилась розовая кровь. И на ногах струпья, а ступни ног небольшие, наверное, сороковой размер…
– Я должен уходить. Филипп идёт, он чует, чует… Его предки были волками… А ты подожди ещё, дай врагам время на раскаяние… У Филиппа в руке лом… Они любят ломы больше, чем копья… Я ухожу, девочка, а завтра буду снова с тобой…
Меня зовут к врачам. Комната для свиданий. Там мой муж.
Осторожно: – Как ты?
Я осторожно: – Хорошо. Всё время в садах, среди плодов и птиц.
Облегчённо: – Хорошо, что ты ничего не помнишь…
Не выдерживаю: – Всё помню, всё…
– Что?
– Что меня похитили, и теперь я в райском саду…
– А кто похитил?
– Не помню…
Мы оба помним. Но он думает, что от уколов я всё забыла. От уколов и от общения с этим сумасшедшим миром и безумными людьми.
Вдруг в нём что-то проснулось, он гладит мою руку: – Прости, дитё моё…
Я смеюсь безумным смехом. Я смеюсь, и вместе со смехом тихонько начинаю выть. А потом выталкиваю: – А что будет, если прощу…
Он озадаченно смотрит на меня. Потом почти шепчет: – Мне кажется, я уже смерти не боюсь…
Уставилась безумно в маленькое зарешетенное окно. Он облегченно вздыхает. Я должна посмотреть на него по-другому. Уходя, он оборачивается, и я смотрю. И он не вписывается в дверь, а ударяется о стену, но потом вползает в проём незрячей двери, и пропадает.
Тот, в хитоне, просил, и я даю им время. Да, видишь, я умираю, но даю им время. А врач сочувственно качает головой. Я знаю имя этого врача: Гиппократ-мучитель – бездарь- палач…
Я снова во дворе. Гомосексуалист в рванных розовых панталонах улыбается и нюхает сухую травинку. На свободе его долго били по голове молодые ребята, и повредили разум. Почти всегда у него болит голова. В редкие минуты между болью, он нюхает травинки и разговаривает с кем-то из аристократов. Подхожу ближе и слышу:
– Нет, мне больше нравится другой фильм, где вы играете покинутого парня… Там прядь волос падает на вашу щеку, и вы грустно вспоминаете свою любовь…
Вдруг гомосексуалист становится на колени и шепчет: – Я готов, ваше сиятельство, я готов, я полон любви, князь…
От него совсем дурно пахнет и я отхожу. Тётя Шива снова ищет меня:
– Девочка моя, где ты, тут кавалеры тебя разыскивают… Одна дама сказала, что ты умерла… она не в своём уме… Прости её, дочка…
Я отвечаю: – Пошли вы все. Второй день я не могу доесть дохлого воробья…
Шива умилённо встряхивается: – Иди, иди, моя ненаглядная, покушай, и ни с кем не делись…
Я снова иду к забору. Мне пересекают путь старуха со слепым парнем. Они держатся за руки. У неё опухшие красные пальцы. Слышу его слова: – Я уеду на Гавайи и возьму тебя с собой… Там меня все любят. Мой другой брат, тоже принц… Но меня любят больше, потому что я красивее его …
Потом рядом со мной появляется бывший наездник цирка. С ним произошла невероятная метаморфоза. Он упал со скачущего коня, тот копытом попал ему в шею, и от этого удара, примитивный жокей неожиданно превратился в прекрасного философа. Почти, как в сказке с лягушкой. Теперь, когда он говорит, то слушает себя с величайшим изумлением. Сейчас он осторожно поднял край несуществующей шляпы. – Прошу прощения, но отвечу на ваш немой вопрос: Что ж это такое, жизнь? Это не реальное воплощение, это тени и призраки, приходящие и уходящие… Это бой часов по твоей душе, по твоему сгоревшему однодневному полёту, который случайно назвали жизнью. Знаете, я когда-то был в Мексике. И шёл по расплавленной от зноя улице, и увидел прелестную замурзанную и счастливую девочку. Я посмотрел на неё, и чисто улыбнулся, и пошёл дальше. Но за это мгновение прошла целая и невероятно прекрасная жизнь…
– Как вас зовут? – поинтересовалась я, нарушая этим этикет сумасшедших. Но он ответил: – Раньше был Тимур, а сейчас, Михаил…
– Вам бы писать книги…
Он вздохнул: – Я только один класс закончил в Душанбе, писать слова в области литературы, простите, не сумею… А вот Бодлер по этому поводу сказал так: “О, созерцай душа: весь ужас жизни тут, Разыгран куклами, но в настоящей драме. Они, как бледные лунатики, идут, И целят в пустоту померкшими шарами”. Он снова приподнял несуществующую шляпу.
Что это? Шутка небес? Игра природы? Намёк на то, что в нас заложено много, и что от одного удара копытом меняется вся жизнь? Господи, что это…
Я подхожу к забору. Он выходит из него. На лице слёзы. Среди них есть кровавые.
– Почему Ты сегодня плачешь?
– С Отцом говорил… Он сказал: – Я пожертвовал Тобой, не для того, чтобы Ты потом жертвовал Собой для спасения этих ничтожных карликов духа и плоти…
– И что Ты ответил?
– Сказал, что не знал этого. Что Я, один из этих карликов. И что Я не уйду, пока не покаются перед Беатричче враги, или пока Ты, Отец, не накажешь их… Я сказал так Отцу, потому что Я люблю тебя, Беатричче, и других…
Стал собираться дождь. Небо сморщилось в чёрный кулак. Запах далёких трав стал перебивать запах сумасшедшей плоти. Упали первые крупные капли. Сумасшедшие поспешно убегали со двора. Капли летели грозно и ровно. Далеко лаяла захлёбываясь собака. Мы стояли рядом. Он подставил руки и ноги под капли. Они смывали кровь. И он стал тихо говорить: ” Душа Моя скорбит смертельно… Я и Отец – одно… Ибо если не уверуете, что это Я, то умрёте во грехах ваших… Жди Меня, Беатричче…”.

Михаил Моргулис

Флорида. 9 ноября. 2009 г.

Share