Я УБИЛ ЕЁ ПЕЧАЛЬНЫЕ ГЛАЗА. Михаил Моргулис

Мы спешили, спешили, мы торопились, мы догоняли убежавшее время, хотя твёрдо знали, что догнать его невозможно. По крайней мере, в этой жизни. Но весь мир находится в погоне за ним, потому и мы рвались вперед. Наш «Додж» с мотором в 225 лошадиных сил, тихо ревел и мы летели и обгоняли другие машины. Мы гнались за призраками улетевшими из Чикаго во Флориду, это было перед Новым годом, сразу после Рождества (В Америке Рождество отмечается 25 декабря). Машин было много, все спешили к семьям, детям, друзьям, любовницам и любовникам. Многие спешили лишь потому, что спешили другие. Меньшинство людей спешили к матерям и отцам. Все спешили ещё потому, что в такие возбуждённые часы, кажется, ты догоняешь время, которое ещё никому догнать не удалось. Даже возникает чувство, что этой гонкой ты участвуешь в своей судьбе. И мелькает, неслышная никому кроме тебя, прекрасная, дерзкая, но лживая мысль, что когда ты стремительно мчишься, то участвуешь в погоне за своим счастьем.
Итак, всё мелькало, и понятно было, что все люди вокруг нас участвуют в опасной, непредсказуемой гонке. Несколько раз мы видели соскользнувшие в кювет легковые машины, перевёрнутые искореженные грузовики. Эти картины на несколько минут сдерживали нас и других, но потом, вновь нарушая правила, все гнали вперёд, неслись как звери в погоне за добычей.
В штате Индиана мы летели по двухрядной дороге, вокруг неё неподвижно и сурово стояли в карауле леса. Вдруг, темнота стала стремительно покрывать дорогу мрачными средневековыми красками. Ночь вероломно атаковала день. Так бывает здесь в декабре и январе. И теперь скоростная трасса, по-местному хайвэй, освещалась только фарами машин. И как всегда, в такие минуты особенно повеяло опасностью, стало одиноко и тревожно. В подобные мгновенья что-то предчувствуешь и чего-то одиноко ждёшь.
Она вышла, как из тумана, хотя тумана не было. Она появилась, как призрак, просто из ничего. Сознание щёлкнуло и зафиксировало её навсегда. Это была юная олениха-косуля, на тонких царственных ногах; повернув голову, она смотрела на нас до невозможности раскрытыми карими глазами. Я нажал на тормоза, но не до конца, так-так мой инстинкт самосохранения уловил в зеркале заднего обзора настигающий меня грузовик, и от резкого торможения, я улетел бы в кювет или был бы раздавлен грузовиком. И всё же, попробовал объехать её справа. Но судьбу не объедешь.
Я ударил её по тонким царственным ногам, по замшевому бежевому крупу. От удара она поднялась в воздух и перелетела через наш автомобиль. Я успел увидеть распластанную в воздухе плоть. Потом послышался глухой удар сзади, по багажнику.
– Остановись! – закричал мой 16летний сын. Я автоматом исполнил команду и остановился на обочине. Мимо, почти касаясь нас, оглушительно гудя и сигналя, пронёсся грузовик. Мы выскочили из машины и подбежали к ней. Она лежала сбоку от дороги, головой к лесу. С жутким томлением духа и другим непонятным мне тогда чувством, я приподнял её голову, смотрел в глаза, и говорил слова нежности и успокоения. И вдруг, увидел, как две слезы выкатились из её глаз. Карие, страдающие глаза смотрели на меня изумлённо. А слёзы скатывались вниз, как у скорбно сидящей у окна матери, потерявшей на войне сына. И тогда, как в молитве, я закричал, глядя в небо: «Господи, Господи, за что это и что это?! Это ведь смерть, Господи. Сколько людей и зверей умирают раньше времени, и это страшно, если знаешь, что в этом мире есть Бог любви… Господи, как всё странно и больно… Это мы, люди, исковеркали Твой мир и Твою тишину. Господи, прими слезу этого умирающей косули, как Ты принимаешь последние слёзы людей. Прости нас, Господи, если ещё можно нас прощать…»
Её глаза стали покрываться поволокой, она уходила с земли. Потом поволока покрыла глаза полностью, и она ушла с этой земли.
Мы ночевали в мотеле, и никак не могли заснуть. А потом ко мне стали приходить сны. Вначале, я снова увидел, как 15 лет тому назад попал в аварию на похожем скоростном шоссе. В моей машине пробило колесо, я, виляя, вырулил на обочину, вздохнул облегчёно, не зная, что ко мне стремительно несётся смерть. Но тогда Бог пожалел меня, и я ощутил приближение к горлу занесенной косы. И закричал сидящим в машине: «Немедленно выходите и убирайтесь прочь от хайвэя»! Таким они меня никогда не видели. Последней шла дочь, таща на поводке нашу лохматую дворнягу. Дочь шла по режущей траве, родственной острой украинской осоке. Я видел на её ногах капельки крови от порезов. Она обернулась и укоризненно-васильково посмотрела на меня. Потом я стоял у открытого багажника, пытаясь найти запасное колесо. Невдалеке копалась группа дорожных рабочих. Я позвал одного из них, парня лет 20, пообещал заплатить, если он поможет заменить колесо. Теперь мы с ним стояли у багажника рядом и пытались вытащить запаску. Вдруг, чья-то мощная рука коснулась шеи и развернула меня. И я увидел несущуюся на нас серую громаду грузовика-фуры. Его колёса съехали за белую линию, и механическое чудовище мчалось к нам. Бог показывал мне смерть такой, какой в действительности она приходит к человеку. Приходит по-простому, и ты уходишь с ней по-простому. Я успел толкнуть в сторону стоящего возле меня парня, а через мгновение уже находился в эпицентре огненного круговорота. В нескольких сантиметрах от себя я увидел огромные колёса и гигантский радиатор. Они врезались в задний бампер моей машины, и я увидел наш тяжёлый «Кугуар», летящим по воздуху, как в кино. Увидел, как монстр-грузовик становится на дыбы, «на попа», и летит в кювет. Потом завыла наша собака, выла, как воют в деревнях собаки по покойнику. Она выла по мне. Семья посчитала меня убитым, и все находились в том начальном шоковом состояние, уж после которого начинаются слёзы и причитания. Я подошёл к перевёрнутому грузовику. Водитель был мёртв. Ко мне бежал полицейский. Увидев его, я сообразил, что шоссе перекрыто. На проводах между столбами висели выпавшие из багажника летевшего «Кугуара» рубашки, платья, футболки. Полицейский сказал:
– I am sorry! Вы потеряли семью, сэр…
-Нет, – закричал я – потерял кусок железа, тряпки и всё ненужное… А семья наверху, вон там, на траве…
Его брови полезли вверх: « По статистике, подобные случаи происходят четыре раза в году, и за последние 11 лет каждый раз погибали все пассажиры. Водители грузовиков недосыпают, в дороге засыпают, нога продолжает давить на педаль, грузовик выходит на обочину и налетает на съехавший автомобиль».
Полицейский глянул на перевёрнутый «трак»,- «Парню было 32, из Нью-Джерси… Теперь всё… Вы тоже должны были умереть… Грузовик ударил машину, в нескольких дюймах от вас…».
Час назад мы были уверенными в себе людьми, ехавшими в комфортабельном авто, нагруженном отличными вещами, а теперь я держал в руках пластмассовый пакет для мусора, в котором было несколько пропахших машинным маслом рубашек и чудом уцелевшая Библия.
В полицейском участке я сказал строительному рабочему: – Ты так вывернул мне шею, что чуть её не поломал …
Он, ещё находясь в стрессовом состояние, пробормотал: – Я до вас не дотрагивался…
Десять дней на моей шее были коричневые отпечатки длинных пальцев, которые развернули меня лицом к приближающей смерти. Когда я отталкивал парня, то, наверное, сдвинулся на несколько дюймов спасения. На десятое утро отпечатки исчезли. Итак, мне напомнили, что смерть всегда рядышком. Мы, даже не замечая, часто касаемся друг друга. Но кто-то, в некоторых случаях, оберегает и спасает нас, по своему, никому неизвестному принципу.
Всё вышеописанное повторилось во сне, на мгновенье я пробудился, застонал, а потом снова провалился в другой сон, в который вошли олени. Их было много, впереди самые сильные и величественные. Они наклоняли могучие шеи, касались мягкими губами убитой нами молодой оленихи и рогами пытались нежно поднять её на ноги. Но она безвольно соскальзывала вниз на асфальт, вначале тёплый от её тела, а теперь холодный. Во сне олени стали уменьшаться, уменьшалась и их убитая подруга, как будто кто-то навёл на них бинокль с обратной, уменьшающей стороны. А потом я проснулся и подумал, что эти два сна неспроста пришли вместе.
За долгие годы я проехал сотни дорог Америки и всегда боялся, что собью оленя. Другие сбивали, и время от времени, я видел лежащие на обочинах бежевые замершие тела. Однажды оленя сбили наши друзья. После удара, лобовое стекло их машины покрылось молочной паутиной трещин. Ничего не различая, они отчаянно тормозили, и несильно ударились в придорожное дерево. В этот раз им повезло.
Теперь и я стал убийцей оленей. Мне вспомнился прекрасный фильм «Охотники на оленей» и я сказал об этом сыну. В том фильме ребята из русских семей Америки, охотясь, убивали оленей. Потом их призвали в армию, и они прошли мясорубку Вьетнама. Некоторые остались лежать в джунглях навсегда. Вернувшись с войны, один из них снова идёт с друзьями на охоту. Перед ним стоит молодая олениха, такая же, как та, которую недавно сбил я. Он прицеливается, а она поворачивает грациозную голову и смотрит на него блестящими карими глазами. И он внезапно понимает, что, стреляя в неё, он выстрелит в жизнь, и в своих убитых друзей. Мой сын знал этот фильм, и мы помолчали, потому что в такие минуты говорить не стоит. Он отвернулся. Ему было 16, и ещё только недавно красочный и цветастый мир, внезапно превратился в несправедливый, жестокий и лицемерный, убивающий людей и оленей. Сейчас его согнутая фигурка отразила боль. Он уже знал, мир – это люди. Мир жесток, потому что жестоки люди. Мир убивает, потому что убивают люди. Я приобнял его и тоже отвернулся. Мне послышалось , что в кронах деревьев раздался смех.
Пришло утро, которое приходит, если мы остаёмся живыми. Изумленные глаза оленихи ещё стояли перед нами, но мы сели в машину и помчались туда, где нас, возможно, ждали. Сидя в машине, я увидел вчерашнюю ночь, свои сны, и вновь подумал по-язычески, ох, неспроста это всё, ох, неспроста… Вот пришёл и мой черёд убить оленя, увидеть возникшую боль, появившуюся смерть и исчезнувшую жизнь. И кто-то последует вслед за оленем, может быть последую я…
– Как ты думаешь, это был сигнал оттуда?- спросил я сына. Он молчал несколько минут.
– Да, сигнал, но откуда, не знаю…
И мы поехали дальше, с печалью в душах, потому что убитый олень продолжал жить в нас.
Мальчик надел круглую шапку с длинным козырьком, какие любят тинэйджеры. Он смотрел только вперёд, в карих глазах всплывали и тонули далёкие мысли и мохнатые брови поднимались в изумлении. И я очень сильно сдавил баранку, когда, наконец, понял, кого они напоминают. И вы тоже поняли, да, глаза убитого оленя. Мальчик, мальчик, которому я посвящал свои рассказы, что с того, что я сумел заглянуть в тебя и увидеть твои мысли, мечты и слёзы, притаившиеся на отмелинке твоей речки-жизни… Я не хочу их разглядывать, они твои. Ты никогда не рассказывал и не расскажешь мне о своём. И, наверное, никому не расскажешь. Только маленьким ты был понятен мне, да и то, не всегда. Когда ты родился, у тебя была длинная тоненькая шея, и я чуть с ума не сошёл от жалости к тебе. Да, это, правда, что выдавленную из тюбика пасту обратно не затолкнёшь, а тоска нет, она легко выдавливается из души, а потом, так же легко туда возвращается.
Мы неслись дальше, и уже не знали, то ли мы кого-то настигаем, то ли кто-то настигает нас. С нами мчались воспоминания об оленях, струящиеся глаза мальчика, томление духа, и иногда казалось, что мы спасаемся от бесшумно бегущей за нами смертью.
Но вот, наконец! С пригорка мы съехали к небольшой флоридской гостинице, у дверей которой красовалась расфуфыренная ёлка с томными фонариками. Мы договорились с друзьями встретить Новый год здесь. Некоторые из них уже прибыли. Сюда съехались и другие, незнакомые группы людей. Все были оживлены невероятно. В состоянии того высокого уровня оживления, которое охватывает человека перед каждым Новым годом.
Флоридская зима была теплой. Цвели в экзотической прелести туземно-царственные пальмы, яркие цветы и пели птахи. Время от времени раздавались взволнованные голоса: Господа, напоминаем вам, что мы находимся в субтропиках!
Вокруг толпились, стараясь привлечь внимание, различные гостиннички и мотельчики. Естественно, что ёлки во Флориде казались неестественными, но старательно выставлялись возле каждого заведения. Хоть и были привозными и дорогими, но таким показом соблюдалась и защищалась честь и традиции христианской страны. Ну, и, конечно, это бизнес-приманка для нерешительных туристов.
И начались приветствия. Наши друзья хлопали по плечам нас, мы в ответ хлопали их, все кричали полусолдатские бессмысленные шутки, и все, по каждому поводу дружно громыхали смехом.
А к обеду все гости спустились в ресторанный зал. Хозяйка гостиницы, бывшая неотразимой лет тридцать назад, приветствовала нас завитыми локонами, стереотипными фразами и жёсткой улыбкой человека, умеющего побеждать не только врагов, но и друзей. Но её последние затёртые фразы всё равно показались прекрасными для времени ожидания: « Дамы и господа, друзья! Мы надеемся, что, встречая Новый год у нас, вы будете счастливыми весь остальной год!». Все искренне аплодировали этим волшебным и лживым словам. Сегодня было 30 декабря, а завтра начинался день прощания и день встречи, день гротескового и немного надуманного и немного измученного веселья – день 31 декабря. День фальшивой радости, ибо, что это за праздник, если за один день ты теряешь год жизни.
Когда все, весело болтая, набросились на салаты, в зал вошли женщина с девочкой, лет пятнадцати. Обе они были красивы и у обоих были уставшие лица. Метрдотель подвёл к их столу. У девочки, как и у моего сына, были карие глаза и когда они проходили мимо нас, она внимательно посмотрела на мальчика.
С этого момента я знал, что они влюбятся друг в друга. И вспомнил, как когда-то сказал ему: «Влюбляйся побыстрее, жизнь быстро проходит, как эхо выстрела, поэтому нет смысла жить без любви…» Тогда он у меня спросил: «А как же Бог, о любви Которого ты так часто говоришь?».
– Бог и Его любовь, – это навсегда, это, как великий тёплый океан, но ещё есть любовь, попадающая в тебя через глаза, через жесты, через движение, через мгновенный взгляд, через усмешку на краю губ, через прикосновение рук и бормотание слов. И я не называю много остального… Божья любовь обязательно отражается в человеческой любви, если люди помнят, что они творенья Божьи…»
Тогда, мальчик удовлетворился этим ответом.
Я увидел его с девочкой позже, на балконе. Их тоненькие фигурки прорезали ночь, будто вырезанные из чёрной бумаги ножницами художника. Мне показалось, что они держались за руки.
Люди в это время уже пребывали в расслабляющей нирване, которая захлёстывает их в беззаботные дни веселья. Пили и смеялись, без всякой любви. На закрученной винтом лестнице я столкнулся с её матерью, она задержала своё движение вниз, а я наверх. С неподдельной усталостью она сказала: «По-моему, я где-то раньше вас встречала…»
– Мне тоже кажется… Возможно, это было в Чикаго…
Мы оба дружно солгали. Она ждала продолжения, и я продолжил, но сказал совсем другое.
– Давайте не будем мешать нашим детям, как когда-то взрослые мешали нам…
Она внимательно осмотрела мою пунцовую физиономию, а потом направила взгляд в глаза. Я поцеловал ей руку: « Ради наших разбросанных по миру надежд, ради тех окриков, которыми нас одёргивали, ради всех плюшевых медвежат Америки, давайте не будем им мешать….». Она прикрыла довольно длинные ресницы и, изменившись до невозможности в сторону добра, прошептала: «Пусть будет так…»
Я смотрел в её уставшие от борьбы глаза, на морщинки, заявившиеся нежданными гостями, увидел, что она одна проходит дорогу смерти, которую называют жизнью, она одна прикрывает девочку, пожалел её, загрустил, ушёл, и чуть не заплакал.
Мальчик вернулся под утро. Он закрыл глаза и мгновенно заснул. Мне казалось, что во сне он что-то шептал. А я, глядя на него, вспомнил, о чём мы с ним никогда не вспоминали и не говорили.
Несколько лет тому назад мы проезжали золотолистную Пенсильванию, была осень, и как раз был сезон охоты на оленей. Три положенных на это дня их могли убивать во всех пенсильванских лесах. Это был погром, убиение, жертвоприношение, которые совершали пресыщенные и убогие душой люди. По дорогам торжественно двигались машины, к крышам которых были привязаны убитые замшевые звери с печальными глазами. На нас отовсюду смотрели покрытые поволокой карие глаза. Лица водителей были счастливыми и гордыми, они победно озирались вокруг, дух неодартолизма присутствовал в их взглядах. С некоторых крыш капала кровь. Иногда машины начинали гудеть, извещая мир о победах их владельцев. Эти звуки и лица напоминали мне кинохронику Второй мировой войны, в которой нацистские танкисты, высовываясь из люков, рассматривали занимаемые ими города. Сейчас же, это была счастливая похоронная процессия, где все радовались и улыбались смерти. Машины двигались медленно, чтобы можно было спокойно рассмотреть их груз. Всё казалось галлюцинациями больного человека. Вспоминая об этом утром, я понял, почему мы с мальчиком никому не рассказываем об этом. Мы боимся, что слушателями будут равнодушные, глухие, люди, не знающие, какого цвета оленьи глаза. Ходящие по слезам людей и оленей, как по прибрежной воде моря. А мы так не могли и часто засыпали под взглядом оленьих глаз, смотрящих из темноты.
Перед рассветом я задремал, и ко мне во сне выплыла лесная поляна, на которой стоял отец-олень и его убитая, но в этом сне живая дочь. И они разговаривали о чем-то. Громадные рога отца касались ветвей высоких деревьев, а дочь выставила вперёд бархатную ногу с копытцем. Отец оглядывал её и нежно говорил: « Ты была самой прекрасной в наших лесах, где все лишь на мгновенье вступают в жизнь, а потом раздаются выстрелы и слышатся глухие удары, это когда мы падаем под пулями, или тогда, когда нас сбивают машины…»
– Эти мгновенья жизни вечны, они всегда движутся вокруг нас, а мы танцуем и кричим в их цветном хороводе…
– Почему нас и людей разделили…
– Нас лепили одни руки, но для разных целей… Люди живут больше, а мы, меньше… Но наши короткие дни, это начало вечных хороводов будущего…
– Всё равно страшно. Какую цель дали нам, оленям?
– Нам дали цель – напоминать людям о смерти… Их умирает гораздо больше, чем нас… Они убивают друг друга. Они умирают миллионами… Но никто не хочет помнить и вспоминать об этом. Кто им напоминает об этом? Нечитаемые ими книги, или их Бог, которого они предали смерти на Голгофе? Которого и сейчас, они постоянно предают…
-Дочь, я произнесу твоё имя, которое никто не знает, пусть теперь оно будет с тобой… Блессия…Тебя зовут Блессия… Вначале уходи ты, а потом уйду я…
И олени стали исчезать из сна, я открыл глаза и подошёл к окну. А за окном цвела и радовалась ярко накрашенная Флорида.

Вечером начинался бал, проводы Старого и встреча Нового года.
К 9 часам в зал стали стекаться гости. Две независимые американские старушки, с высоко взбитыми седыми волосами пришли в серебряных платьях и лорнетами в худых руках. Они чудесно символизировали Америку прошлого, глядя на них, вспоминался Санта Клаус и старый джаз. Согласно традиции, все гости были нарядно одеты, даже те, кто весь год проходил в джинсах и футболках. Поэтому большинство девочек-подростков, одевшие сегодня платья, чувствовали себя непривычно, неуклюже передвигались, некрасиво ставили ноги, и, конечно, дико стесняясь, говорили из-за этого неестественно громко, и без причины хохотали. Многие женщины были в вечерних нарядах, а некоторые мужчины надели фраки. Мимо нас прошёл странный мужчина с извивающейся походкой, одетый в дорогой дымчатый костюм. Он постоянно поворачивал любопытную острую бородку в разные стороны. Люди излучали радость. Неважно, была она искренней или фальшивой, а может быть, фальшь в эти часы была очень искренней. Главное, отовсюду излучалась радость. Скорее всего, люди радовались сами себе, они чувствовали себя приобщёнными к предстоящему таинству торжества. Эту радость, возможно, усиливали внутренние мысли : одна печальная, о том, что прошёл ещё один год жизни, а вторая, победоносная – я прошёл этот год, я прошла этот год, прошли, прошли, прошли! Я перешагиваю в Новый год, я остался в этой жизни, а другие из неё ушли. Слава тебе, милый Боже, что я остался…
Сына с нами не было. Появилась мать девочки, тоже, без дочки. Мы взмахнули руками, позвали её к столу, она подошла со своей чуть усталой улыбкой, села и взяла фужер белыми тонкими пальцами. Глаза её смотрели поверх людей, и может быть, поверх жизни. А вокруг нас люди шутили, смеялись и подбадривали друг друга. Вдруг, у дверей появились наш мальчик и её девочка. Он был в синем костюме, не вполне отвисевшимся после дороги, в простой белой рубашке с расстегнутым воротом, и видимо смешивших его туфлях, надетых вместо привычных сникерсов.
И та же, как при рождении, длинная шея, как на портретах Модильяни. А вот на девочке было красное платье, почти бордовое, окантованное на шее белым воротом, а сверху серьёзные блестящие каштановые глаза. Мальчик смотрел на неё тоже каштановыми глазами, но несколько удивлённо и растеряно. Девочка, в отличие от других подростков, чувствовала себя в платье уверенно. Они остановились у двери и стали рассматривать происходящее. Потом она медленно донесла руку к нему и вложила в его ладонь свою. Он медленно сжимал её ладонь, и они смотрели друг на друга. Каштановый свет сиял с двух сторон. И все всё поняли, даже те, кто ничего не понимал. Вдруг, в зал полилась музыка, и атмосфера стала ещё более счастливой.
В 10 часов вечера все сели за столы и начали провожать старый год. Я чувствовал, что старый год не хотел уходить, из-за упрямства, из-за злости, хотя он устал и был пропитан потом задёрганных дней, нервных часов, крадущих время минут. А я успокаивал его, повторяя то, что уже много раз говорил: «Мы остаёмся живыми, если к нам приходит утро и если приходит утро, значит мы остались живы». И он недовольно слушал меня, спрятавшись за занавеси большого окна в центре зала. Люди поднимали бокалы и благодарили уходящий год, а он им не верил и продолжал зло улыбаться. Он, как и я, чувствовал, что в каждом человеке затаилась мысль: А я жива, а я здоров, я пережил старый год, я иду дальше в новый год…
Мальчик и девочка сидели рядом. Они были спокойны своим тайным спокойствием. И они почти ничего не ели. И в них бродили тихие мысли и они послушно следовали за ними. А на лицах были одинаковые улыбки и глаза их смотрели одинаково. Потом они поднялись, девочка взяла его за руку и они ушли. И мне показалось, что это уже не мой сын, а просто мальчик из чужой жизни. Я наклонился и спросил у матери девочки: Вам тоже кажется, что это не ваша дочь?
Она посмотрела им вслед: Нам всем иногда кажется, что это не наши дети…

Все продолжали быть наполнены предчувствием праздника, и скоро пришло время нового года. К этому времени старый год незаметно ушёл. Вытер руки о занавес, затравленно осмотрел зал, и ушёл. Захлопали пробки от шампанского. Все ошалело и счастливо смотрели друг на друга. По телевизору показывали Тайм-сквер и ликующую нью-йоркскую толпу. Вместе с диктором толпа хором отсчитывала секунды до прихода нового года: пять, четыре, три, два, один… Все бросились друг ко другу – громко кричали, победно звенели бокалы, сочно шипели поцелуи, ржали и блеяли чужие голоса. Рассыпали конфетти, зажигали бенгальские огни, люди обнимали нас, а мы их. А толпа на экране стала одним кричащим, смеющимся, извивающимся радостным телом. Я тоже кричал и смеялся, и чувствовал на глазах беспомощные слёзы, и не сомневался, что никто их не заметит. И дух ушедшей оленихи был где-то рядом. Я даже посмотрел наверх, не наблюдает ли она за нами, а когда опустил голову, то увидел подошедших мальчика с девочкой. Они изумлённо смотрели на меня своими, вы знаете какими глазами. И они оба обняли мою беспомощную физиономию, а потом обняли мать девочки и других людей возле нас. И к каждому они доверчиво прижимались и каждому немного изумлённо смотрели в глаза. Мне стало больно и я ушёл на балкон. Там ещё никого не было, и поэтому я торопливо сказал её духу: Я знаю, почему ты так посмотрела на нас перед смертью. Чтобы запомнить, и вернуться к нам. Ты будешь жить с теми, кто увидел тебя такой, ну, изумлённой смертью. Ты будешь жить в глазах мальчика и девочки, хотя она тебя не видела, но он ей всю тебя передаст… Я что-то стал тонуть в мыслях… Никто оттуда не возвращается в свою прежнею земную суть. А ты вернулась, забыл, как тебя зовут… И я прошу, ну, если сможешь, храни их… А если не сможешь там жить без того, кто тебя убил, тогда жди меня.
Я снова вернулся в зал, и там немного отяжелевшие люди, продолжали хлопать меня по плечам, но уже без прежнего энтузиазма. И я просидел со всеми часа три. Старался, Господи, я так старался быть радостным и хорошим. А потом веселье вдруг быстро пошло на убыль, как бывает при последних секундах заката, когда уставшее солнце стремительно падает за горизонт, будто оно сложило крылья. Прошло ещё немного времени, и люди стали уходить, пили на прощанье, и устало смеялись. Но , как всегда бывает, одна группа продолжала упорно веселиться. Это были молодые бизнесмены, они грузили в себя виски, и загрузка трюмов шла серьёзная. Мать девочки сжала мне запястье и громко прошептала для всех: «Простите, устала… Должна вас покинуть…» И она торопливо ушла куда-то в глубину отеля, будто в ждущую её нишу одиночества. Ниша одинокого ожидания, есть ли такая ниша?
Скоро ушли и мы. В номере мальчика не было, и он вернулся утром. Сквозь не до конца прикрытые ресницами глаза я видел его лицо, и видел, что он смотрел на ушедшую ночь со знакомым изумлением и незнакомой мне нежностью.
Был завтрак, поникший завтрак, который вздрагивая ложечками приходит после праздника. Мать девочки села возле меня, справа, и уже знакомо хрипло сказала: Она спит…
Её лицо осунулось, покрылось каким-то лаковым горячительным румянцем. Потом она посмотрела на скатерть возле своих рук и сказала для меня, очень тихо: «Я боюсь … всю жизнь боюсь… и теперь боюсь, и боюсь того, что будет завтра…» И мне стало очень жалко её и всех других похожих на неё людей, и я тоже тихо ответил словами из Библии: «Не бойся, ибо Я с тобою». Она поняла откуда эти слова и вздрогнула. А я продолжал говорить свои красивые непонятности: Надо бояться, и надо любить. Может быть плакать, но любить… Вы сотворили для них чудесную радость, и поэтому Он будет с вами… И поэтому, не надо бояться….
А потом все прощались. Прощание после праздников – это желание скрыть свою досаду от того, что праздник проскочил так быстро, и был вовсе не таким счастливым, каким ожидался. А я всегда повторяю, что самое ценное и лучшее в празднике – это ожидание его.
Мы заверяли друг друга, что созвонимся в течении недели, передавали приветы родителям, иногда не зная, живы ли они, с огромным трудом делали заинтересованные лица, и, конечно, продолжались прощальные похлопывания по плечам.
И все разъехались. И мы тоже уехали. Мне казалось, что в одной из грязных комнат гостиницы заперли Старый год. И что он был в костюме клоуна. И он задумчиво смотрел на свой огромный бутафорский башмак.
И мы вернулись в наш городок. Наш, почти кукольный городок. Вы знаете, в нём не было ни одного клоуна, представляете, ни одного! В нём жили тихие, но внимательные люди. Они замечали и запоминали всё: марки подъезжающих автомобилей, цвет кожи и блеск глаз каждого нового человека, рыжую шёрстку прошмыгнувшего котёнка, неглаженные брюки продавца, лица, прогулявших школу детей, усталость на щеках полицейского. Видимо и в нас они заметили новое, ухватили провинциальным бульдожьим чутьём. И как-то, ну чуть по-другому чем раньше, смотрели на нас с сыном. А мы с ним разговаривали редко. Старались понять. «Понять» – высшая форма слова «сказать». Однажды мы взяли нашего йоркского терьера и пошли в городской парк, стоявший над водой тихого озера. В нём отражались береговые деревья, прикованные к земле. Терьер упоёно скакал по траве, недалеко галдели и шелестели крыльями, залетевшие сюда канадские гуси. Потом мы пошли к качелям на детской площадке. И я сказал ему, как в детстве: Покатай меня! Он зашёл сзади качелей и стал раскачивать меня, амплитуда раскачки всё увеличивалась, небо приближалось и отдалялось, детский восторг охватывал меня, и я кричал «Гойда!». И вспоминал, как много лет тому назад, он, крошечный мальчик, раскачивал меня на качелях. Как он старался, как радовался, что он может это делать, что у него хватает сил. Потом, счастливый и пьяный этим воспоминанием и сегодняшним счастьем я соскочил на землю, и стал раскачивать его. Теперь он летал к небу и обратно, и мы оба кричали: «Гойда!». Когда возвращались к машине он сказал: « И она с нами кричала «гойда!». Посмотрел, не отвёл глаза, добавил: « та девочка». Я кивнул и подумал о ней так: «Продолжай оберегать его на этом минном поле, чтобы не зацепился он за цветок и не коснулся мины….».
По праздникам в нашем городке запускали ракеты, петарды и всякую другую громкую радость для одиноких и несчастных. А в этот день был какой-то праздник, не то в честь освобождения от чего-то, не то в честь приобретения чего-то. И весь вечер шла пальба. Мы смотрели в небо, где расцветали и умирали узоры придуманного счастья. Потом он, почти как в детстве прижался ко мне, и прошептал « А я могу уехать к ней?». Я проклял себя и все законы нашего мира, поёжился, и промямлил: « Сейчас, вроде не время…». Он поёжился точно как я, и снова спросил: «Можно она приедет к нам?».
Через две недели мать и девочка прилетели к нам. Дети касались друг друга головами, как олени. Потом она, знакомо, взяла его за руку и они ушли.
В тот вечер я смотрел с веранды, как пульсировал красный шар солнца, а потом он опустился в океан, я ждал шипения, но было тихо, как перед концом. В сумерках мать девочки сидела с женой на кухне и говорила о том, что плавильный котёл Америки начал давать перебои. Я вмешался одной фразой: «Выкипела из него вся живая вода…». А пульсирующее солнце уплывало по течению океана за горизонт. И я сказал несколько слов ему вдогонку и пообещал повторить эти слова мальчику.
Матери с девочкой постелили на веранде. А я среди ночи встал и видел, как дети сливались в тихих коротких поцелуях. А потом я подошёл к стулу и разгладил двумя руками оставленную им на стуле рубашку. И снова заснул. И опять стояли олень-отец, с подрагивающим огромным крупом и рогами достающими высоких ветвей, и она, как всегда выставив копытце, и бежево и изумлённо глядя вдаль. И отец говорил: «Каждая косточка в нас находится на грани смерти. Смерь – это тихий ураган, уносящий всё живое. Он уносит кости, мышцы, мысли, обещания и надежды. Смерть обнимает нас, и вырваться невозможно, и совсем не хочется покидать самые ласковые объятия в этом мире. Скоро я уйду вслед за тобой, чувствую, как ко мне подкрадываются люди, и скоро она обнимет меня, как тебя. Если бы я знал, что попаду на ту же небесную поляну, где стоишь ты… Но ни люди, ни звери поляны не выбирают… Кто-то им выбирает…».
Олень сна посмотрел на меня, и в это мгновенье мне стало жарко и страшно. И олень сказал: «Ты тоже не знаешь своей поляны, а нам с тобой скоро туда уходить…».
Олень-отец заполнил сон, и сам сон стал оленем. Я проснулся и уже знал, что надолго мы с ним не расстались. И хотя я невозможно сильно люблю вырезанную из ночи фигурку сына, всё равно я уйду от него на ту поляну. И в это утро я смотрел на всё и на всех по-особому, стараясь запомнить, простить, любить… Просто смотрел… Где-то был путь Познания, но он был далеко от меня, а всё другое было уже близко, оно окружило меня…
После этого сна, на всякий случай, я стал ежедневно звонить и писать верным и неверным друзьям, написал даже родственникам, злым и добрым, и даже одному из них, который был очень злым и хотел казаться очень добрым. Я писал, что все мы провинились, но я, в первую очередь, и что в жизни всё может произойти, и скорее, чем мы об этом думаем. И что, в принципе, я хочу извиниться, а вообще, всё хорошо. И звезды по ночам стали о чём-то намекать мне. А однажды вечером, так чтобы никто не видел, я развесил на калитке синюю шаль, и отошёл, и кто-то долго и внимательно смотрел на меня из-под развешенной шали.
Мать и девочка гостили у нас неделю, а за день до отъезда мы повезли их в небольшой портовый городок Августино. Там был славный ресторанчик, и стоял он на берегу хитрой реки Фоксривер*. Мы сидели на террасе, а Фоксривер лениво текла внизу, демонстрируя перекатывающие мышцы волн. Мать девочки сказала: «Иногда хочется всё одеть в бархат… в чёрный…». Она как всегда смотрела поверх всего. Мальчик посмотрел так же, поверх всего, и произнёс громко: «Скоро придёт ночь и всё оденет…». Девочка поднялась, и стала позади стула матери. А жена моя сцепила пальцы рук, пальцы напряглись и на одном из них напряглось кольцо с изумрудным камнем. Мы все прощались, и не знали, как надолго. И мне стало казаться, что я их должен хорошо запомнить, потому-что вот так, вместе, я их больше не увижу. И я всматривался в них, всматривался, в фигуры, пальцы, особенно глаза.
Прошло несколько дней и однажды мы уехали с ним на речку и стояли на мостике для рыбаков, и он постоянно закидывал удочку в равнодушную уплывающую воду. И вдруг, сказал: «Думаешь, и жизнь уплывёт точно так же?».
И мне пришлось раскрыться и сказать ему больше, чем я хотел бы.
– Она, ну жизнь, это не только реальное воплощение, это тени и призраки, приходящие и уходящие… Это и бой часов по твоей душе, по твоему сгоревшему однодневному полёту, который назвали тоже жизнью. Это и картинки застывшие в воздухе. Вот сейчас мы на мосту и это проплывающая картинка жизни, скоро её не станет. Помнишь, в Мексике мы с тобой увидели обыкновенного мексиканца, возможно не самого умного, но с горделиво посаженой головой. Он шёл по тёплой улице, и посмотрел на смешную испачканную мексиканскую девочку, и так здорово, так чисто улыбнулся ей, и пошёл дальше. А мы с тобой замерли, и ещё держали в себе и на себе чистоту этой улыбки. И с того мгновения, когда он улыбнулся, прошла целая жизнь.
Мальчик напряжённо слушал, потом легко добавил: « И я про такое думаю, оно мелькает, мелькает… как мотылёк… и улетает. Но оно похоже на твои слова…». В этот момент он подсёк рыбу и победно ёкнув вытащил её . Рыбка провисла и извивалась на лёске и он быстро и аккуратно снял её с крючка и забросил обратно в воду. И сказал глядя ей вслед: – Это я жизнь подсёк, и её уже нету… Жизнь после этого не выживет…
– А я знал хорошего русского поэта в американском университете, он был гей, но мне всё равно, и вот я вспомнил из его стихотворения строчки, они, как зёрна: «Петух возвещает чуть свет, что ночь позади. Кукушка, что столько-то лет, ещё впереди… Ты знаешь, есть птица одна, она не поёт: лишь время, как зёрна, неслышно клюёт…»
– Я понимаю, – сказал он – сегодня она склюёт этот день, хоть жалко его, но склюёт, и он исчезнет…
И мы поудобней облокотились на перила моста и засмотрелись на утекающую воду. Мне казалось, что мы смотрим в одно и тоже место, но это только казалось.
И я добавил к его словам некоторые приплывшие ко мне мои слова, вот они:
– Не бывает счастливой жизни, бывают только счастливые дни. Вот потому, я всегда твержу себе и другим, что каждый день прожитый без душевной и физической боли , надо принимать, как подарок от Бога, как праздник, который мы не заслужили…
И потом я пробормотал в сторону, чтобы он не слышал: «Но для меня подарки и праздники заканчиваются…».
Потом вспомнил, что прошлой ночью я начал молиться так:
– Всё что находится вокруг меня и внутри меня, всё что находится вокруг нас и внутри нас, всё что вокруг всего и внутри всего, всё то, что создало жизнь и участвует в жизни этой, всё то, что мы называем Богом, говорю вам, как ваше творение: «Когда я уйду, не оставьте любимых моих, позаботьтесь… Спаси и сохрани…»
И стало очень жалко тех, о ком просил, и захотелось плакать, но я мысленно ухватил себя руками за горло и не дал слезам доплыть до глаз и пролиться на лицо.
А вчера утром мы стояли с ним возле нашего крыльца, такого знакомого крыльца, и под впечатлением ночной молитвы, я вспомнил строчки Николая Гумилёва, расстрелянного большевиками поэта, мужа Анны Ахматовой: « Есть Бог, Есть мир – они живут во век, А жизнь людей, мгновенна и убога, Но всё в себя вмещает человек, который любит жизнь и верит в Бога…». Расстреляли его в 1920 году. Давно… Но смерть, наверное, никогда не бывает далеко. Далеко бывает только счастье.
А сейчас мальчик продолжал смотреть в воду и говорил воде и мне: « Мы никогда не избавимся от зла, мы можем избавляться только от жизни. Я очень хочу, чтобы ты успел дописать историю о девушке в которую был влюблён парень, похожий на клоуна Пьеро, ты видел их, когда плыл на корабле в Пуэрто-Рико. Ты рассказывал о них, ему было больно… Так ты допиши, постарайся…
Я его сейчас очень любил, и не выдержал, и провёл рукой по его тонкому загривку.
– Если не сделаю, ты на всякий случай эту историю запомни…

Теперь мне каждую ночь стали сниться олени. Они выходили из туманов и исчезали в туманах. Отец-олень продолжал говорить с дочерью-оленихой, и всегда касался рогами высоких веток, а она выставляла вперёд изящное копытце. Иногда я рассказывал об этом мальчику, а он повторял: «Значит они не хотят уходить насовсем, значит им интересно играть с тобой». И он быстро касался пальцами моей щеки.
Однажды утром он смотрел в окно на двор, где бегала наша овчарка Герда. Овчарка задирала морду и с явным удовольствием вдыхала запах трав. Я стал рядом с мальчиком и он примирительно сказал: « Всё меняется в этой жизни, и мы меняемся, и я, и ты… Что-то у меня изменилось и я начинаю забывать себя, каким я был… Там впереди за этой травой и деревьями, мне мерещится эта девочка, и я хочу уйти к этим деревьям. Помнишь, у нас когда-то оторвалась гирька от смешных русских часов с кукушкой, и они остановились. И у меня оборвалась гирька, и я тоже остановился, и хотя я вас люблю, но должен пойти туда, за деревья и траву, где кто-то стоит и ждёт. Ты сам говорил раньше, что нас по жизни ведут. И меня остановило, и теперь ведёт… Оно было слабым раньше, а после оленей стало очень сильным…»
Я слушал и смотрел запоминая, и жизнь казалась спешно написанным коротким письмом и мне осталось только расписаться.
Прошло совсем немного времени и я объявил всем, что отправляюсь на машине в Мичиган. В нашей семье редко задавали лишние вопросы, и поэтому все только вздохнули. Но, как они смотрели на меня. Каждый по-своему. Нет, это было прекрасное смотрение, они смотрели на меня так, что даже если я хотел бы на них обижаться, то, ей-Богу, не смог. Перед моим отъездом, по-русскому обычаю все присели на стулья, это называлось «присесть на дорогу», ну, чтобы всё было хорошо. Он такой добрый этот обычай из далёкого языческого прошлого. Мы сели и смотрели друг на друга. Я заметил, что жена и мальчик продолжают быть похожими, у обоих небольшие мягкоовальные лица. А жили мы недалеко от вокзала. И в этот момент трубно закричал проезжающий поезд, а я подумал, что так кричат умирающие слоны, а мальчик смотрел на меня и понимал мои мысли.
Мичиган, это там я писал рассказ «Голос озера Мичиган», и мало кто его тогда понял. Я сел в машину и покатил в этот штат и к этому озеру, которое любил, и оно верно хранило рассказанные ему когда-то мои слова и секреты. Я уезжал от любви и уезжал в любовь. Я уезжал из нереальной жизни в нереальную жизнь. Тишина начала наполнять тихим светом всё вокруг. И мальчика глаза продолжали смотреть на меня.
На одном из выездов я остановился возле придорожного ресторанчика. Какая-то крошечная девочка со сморщенной завитушкой носа махала всем веткой пальмы. Из соседней припаркованной машины на меня смотрел маленький терьер. Он стоял на задних лапах и печально рассматривал меня чёрными переспелыми глазами. На лобовое стекло опустилась стая божьих коровок. Чёрные крапинки на красном внезапно сделали мир вокруг волшебным и осмысленным. В ресторанчике было шумно. За стойкой бара сидел пожилой водитель грузовика с могучими усами. Он потягивал кофе и не отрываясь вглядывался в висящую перед ним картину, где изображались молящиеся в ресторане мать с сыном, на которых с огромным удивлением смотрит мужчина, похожий на этого водителя.
И я смотрел на каждого посетителя и всем улыбался. Некоторые отвечали удивлёнными или потревоженными взглядами. Но и были и те, кто честно улыбался в ответ. Никто не догадывался, что я всех любил.
И я снова поехал в сторону великого и таинственного озера Мичиган, которое было живым мужественным великаном.
Я долго ехал , и увидел, что ко мне приблизилась ночь и на земле наступило время смены декораций. Убрали облака, дали торжественно уплыть закату, и стали наполнять небо синим, а потом добавлять туда всё больше и больше чёрного. И потом на сцену бесшумно выплыла луна, и звёзды, одна за другой, открывали просветлённые глаза. И ночь убаюкивающей птицей опустилась на ветви деревьев и домов. Но я не останавливался, потому-что великанское озеро призывало меня. Вдруг, душе захотелось вспомнить что-то значительное из жизни, важное. А что такое «значительное»? Для кого оно?
И неожиданно выплыл день из детства. Я стоял возле своей школы, а рядом, на трамвайных рельсах, бился в кровавой пене, умирал злой и ничтожный парень. Он приходил к нам на перемены и отбирал у детей завтраки, перочинные ножики, всё бережно хранимое нами в те голодные и страшные годы после войны. Он был старше самых старших, с красной физиономией и хитрыми свиными глазками. Его сопровождала орава маленьких и злых хихикающих подхалимов. Я не отдал ему зазубренный перочинный ножик, он стал выдирать его, и я впился зубами в его толстые пальцы. И получил тяжёлый удар по голове. Он во мне звенит до сих пор. И щербатая щель его проговорила: «Я тебя сявка дерьмо жрать заставлю, я тебя изувечу на всю жизнь. Ты…», и он задрожал от ненависти. И он снова ударил меня. И сквозь свою кровь я вдруг увидел кровь на нём. И понял, что будет возмездие, и оно будет плохим и страшным.
Трамваи на повороте проезжали мимо нашей школы, и мы спрыгивали с них на ходу. Тогда двери трамваев не закрывались, и лихо спрыгнуть с подножки, и устоять на ногах считалось большим форсом. И вот этот парень спрыгнул неудачно, его ударил ехавший рядом грузовик, и бросил под металлические колёса трамвая. И теперь он лежал на мостовой, из его рта пузырилась кровавая пена. Я подошёл близко, выкатившиеся из орбит глаза смотрели на меня удивлённо и жалко. И в этот момент во мне началась яростная схватка между Богом и дьяволом. Дьявол победно кричал: «Радуйся, он сдох!». Бог говорил : « Уходит плохоё моё дитя… плохое, но тоже Моё». Дьявол цедил: «Он получил положенное. Мы отомстили!». Бог вздыхал: «Да, он был туп и противен вам. Но тоже был одиноким и несчастным, как все…». Я подошёл к лежащему, склонился над ним, хотел сказать «Прости», и не сказал.
А теперь, спустя целую жизнь, я ехал к озеру Мичиган, и вспомнил то утро возле школы, снова увидел того умирающего парня, и совсем легко сказал ему: «Прости меня…». Замирающий звон слов коснулся барабанных перепонок, и я понял, что рядом был Бог.
Машин было немного. Сзади меня пристроился огромный синий грузовик. Лампочки вокруг его кабины высвечивали световым пунктиром, они казались намордником на большой рычащей морде. И всё же всё вокруг казалось прекрасным.
Неожиданно меня стали наполнять голоса и картинки прошлого.
Я услышал любимый голос мамы. Она говорила: «Сыночек, мой сыночек», и гладила меня, и мирила с жизнью. Потом я увидел себя с маленькой скрипкой, меня заставляли по три часа в день репетировать перед зеркалом. Мы жили на четвёртом этаже, однажды стало невыносимо, и я взобрался на подоконник , открыл окно, но увидел птицу, глядевшую мне прямо в глаза. У этой птицы был чуть искривленный клюв и человеческий взгляд. И я сполз с подоконника в комнату.
А потом… Был запах трав и запах женщины, и познавание всего немыслимого.
Приплыли ямы Кавказа. И небо, чёрное, шёлковое. И на нём восточные глаза звёзд. И приговоренный к смерти человек выговаривает дрожащими губами: «Так куда же я потом полечу, к кому? А понимают ли там по-русски?
А потом вернулось время, когда я ушёл из жизни. Четверо суток брожу по небу, а внизу на земле остаётся моё тело. Там наверху я вижу книги жизни и смерти, и изначальный свет бытия, я вижу людей, которые ждут меня в невероятно-хрустальных храмах, но Он возвращает душу в моё тело. Для чего Он меня вернул? Чтобы снова увидеть мёртвых оленей, застывших в поцелуе мальчика с девочкой, маленького терьера , стоящего на задних лапах и грустно глядящего на меня сквозь стекло машины.
Не знаю, но Твой жар, Господи, был на мне.

А потом всё ушло, и осталась только бегущая дорога, бегущая музыка из радио, да в зеркале заднего обзора горящая пасть бегущего за мной грузовика. Мне показалось, что ночь взглянула на дорогу и осталась довольна. И луна, ожидая новостей умостилась на краю неба, и поглядывала, приоткрывая мельхиоровое веко.
И скоро началось. На дорогу стало опускаться светло-дымчатое тело тумана. Он укладывался охапками, гроздьями. Десанты туманов останавливались над дорогой, пикировали, мягко приземлялись, бесшумно растекались и белозастывали. Некоторые машины тормозили и на выездах и уходили со скоростной дороги. А мне было не до того, я мчался дальше, а за мной неотвратимо двигалась оскаленная пасть грузовика. На одном участке дороги туман неожиданно исчез. Но я видел, через метров триста снова начинается белое марево. Я рассматривал его, как космонавт рассматривает из иллюминатора клубящую поверхность незнакомой планеты. Но там, где сейчас ехал я, было чисто и прозрачно. И в этой прозрачности я увидел знакомое тело оленя-великана. Он лежал головой к дороге, могучие рога продолжали тянуться к небу. Я выключил мотор и подошёл к нему. Огромное замшевое тело покрывала смертельная испарина. Мифологическая голова лежала между раскинутыми передними ногами. Я погладил шею. Ладонь наполнилась кровью. На шее были две пулевые раны. Его смертельно ранили в лесу и он пришёл умирать у дороги. Он пришёл сюда, чтобы уронить тяжёлую голову между передними копытами, и умереть, взглянув на силуэты людей, проносящихся на машинах. И для того, чтобы его увидел я. Кровь густела, вязла на пальцах, на ладони, на тыльной стороне руки. Я сказал ему на прощание: «Ты был прав во сне, люди шли за тобой. Ты был прав, говоря, что скоро пойдёшь к дочери… Я знаю, как хочется тебе быть с ней на одной поляне. Но кто знает, на каких полянах мы будем стоять… Одно знаю, ты ушёл с земли, и дополнил скорбь в моей душе…».
Я коснулся рогов, мёртвого, но ещё чуть тёплого лба, и вернулся к машине. Позади её высилась громада грузовика, он тоже остановился. Шофёр в вязаной шапочке поглядывал сверху из кабины, мне казалось, губы его шевелились. Я тронулся с места, и сразу за мной появилась сияющая кабина. Я подумал, нет вечной власти. Любая власть только на время. Только вечная сладкая власть у Него. Олень оставался перед глазами. Ну вот, сколько бы мы не говорили слов на прощанье перед нашим полётом, самые главные из них остаются с нами… Потому что они рождаются только в последние мгновения, когда мы начинаем полёт. Иногда они бывают слышны, но чаще всего, нет…
Я снова въехал в туман. Это было красиво и страшно, чёрное и белое вместе, туман касался и обволакивал чёрные сгустки наступающей ночи, как снег обволакивает уголь, как молоко обволакивает чёрный хлеб , как кто-то в белом обволакивает тёмную комнату.
Что же я забыл сказать в жизни? Что, и кому… Может быть самые любимые ничего не поняли и ничего не узнали? Когда я уйду, вот что будет. Тогда пропадёт смысл писать мне письма – меня не будет. Тогда бессмысленно звонить мне по телефону – я не отвечу. Ушёл от вас на своём повороте, не вписался я в него. Я почти исчез. Как когда-то исчезали родители, друзья, какие-то родственники. Но останетесь вы, чьи повороты впереди. Снижайте скорость, дети… Наверное, и там можно помнить вас, но об этом тут никто не знает. Потому что оттуда голоса не доносятся.
Послышались звуки настраиваемых инструментов, и заиграл старый джаз. Золотым гудящим шмелем в машину вполз звук саксофона, ойкнула, и забилась в экстазе гитара, барабаны с рокотом приносили к алтарю чужие судьбы, и как две опьяневшие старые девы задыхались и пели гармоника с клавишными.
И под эти аккорды они вышли из тумана, их было двое, они шли как по облакам. Рога были старинными подсвечниками с которых капал воск. «И воск слезами с ночника, на платье капал…» Я стал кричать и тормозить. Оскаленная кабина поднялась надо мной и дохнула пожирающим огнём… Я видел, как царственно ступая, олени навсегда уходят в лес. А там, между деревьями стояла девочка в красном платье, мой мальчик бежал к ней, но вдруг повернулся к дороге, увидел всё, и бросился ко мне. Я ещё был здесь, но чувствовал, что смерть подползла к моим ногам. И холод опутал ноги и стал подниматься выше. Мне не хотелось выглядеть трусом, мне хотелось сказать ей что-то важное, и я сказал: «Я не боюсь тебя…». И почувствовал, что смерть остановилась, прислушалась к моим словам, а потом снова поползла вверх. Осталось только одно, чтобы мальчик успел добежать ко мне. Когда она тысячами холодных паучьих лапок стала касаться груди, надо мной склонилось его лицо, его прекрасное маленькое лицо, и на мохнатых ресницах была боль и прекрасные слёзы. И смерть остановилась, рассматривая нас. А он просто смотрел и прощался, а я шептал: Я тебя люблю, но прощайся скорее, потому что тебя ждёт девочка в красном, а меня ждёт смерть. Я ухожу к оленям, живи долго и плачь редко, а я может быть попаду на поляну, где будут они… Живи долго, плачь редко…
Она подступила к горлу и глазам, и я увидел кружащие поляны, кружащие родные лица, кружащего себя. И всё прощалось со мной, и всё встречало меня… И я почувствовал два любимых запаха – запах скошенной травы, и запах сгоревших листьев. И в медовом золоте этих запахов плыло слово «Аминь! Да будет так!».

Share

Дети поэта. Надежда Мандельштам.

13 мая 1965 года на механико-математическом факультете МГУ состоялся вечер поэта Осипа Мандельштама. Вечер вёл Илья Эренбург. Он сказал, что это первый вечер поэта, организованный после его смерти и мероприятие подготовили сами студенты. Студены выходили и читали стихи. У каждого в руках была пачка листов.

Вдруг Эренбург снова встал и сказал:
– Совсем забыл… Здесь в зале с нами Надежда Яковлевна Мандельштам, жена и подруга поэта, которая сохранила для нас его стихи. Она хотела остаться неузнанной, но мне кажется это важно, чтобы вы знали, что она здесь, с нами…

Все вскочили, начали хлопать. С первого ряда поднялась пожилая женщина. “Совсем не сухая и не сгорбленная”, – как рассказывают очевидцы. Она обернулась к залу, поклонилась и сказала: “Я не привыкла к овациям, садитесь и забудьте обо мне”.

Но студенты уже не могли про неё “забыть”. Они удивлённо переглядывались. Не могли поверить, что она жива. Прошло уже 30 лет, как Мандельштам погиб в лагере. Как ей удалось уцелеть? Они не знали, что у них в руках главное доказательство того, что она выжила — листы со стихами Мандельштама. Они не знали, что эти долгие годы она жила, ради того, чтобы сохранить его стихи. Но не на листках. Они сохранила их в памяти, каждую ночь, повторяя их про себя. Все другие способы сохранить стихи, она считала ненадёжными.

По вечерам собирались в ночном клубе “Хлам” – сокращенное название клуба Художников, Литераторов, Архитекторов и Музыкантов, словом тех, кого часто в истории считали истинным хламом и ссылали, гноили и убивали в лагерях. Но тогда ещё было не до них.

Судьба немало потрудилась над устройством их встречи. Они познакомились в Киеве, в самый разгар гражданской войны. Людей носило, как листья с улицы на улицу, из города в город. “У молодых, да ещё левых художников был блаженный дар – не знать, что они беззащитны. Мы бегали под выстрелами и прятались в подворотнях”, – пишет Надежда Яковлевна в своих воспоминаниях.

Она была художницей, училась в студии Александры Экстер. С “табунком” молодых художников она рисовала малярными кистями плакаты и развешивала их по городу.

Когда-то в “Хлам” Надю привел её старший брат Евгений, и вскоре все стали называть Евгения “братом Нади Хазиной”. Она была душой компании, коротко стриженная, озорная, дерзкая, бесстрашная. “Хлам” помещался в подвале гостиницы, в которой остановился Осип Мандельштам, приехавший из Харькова. 1 мая 1919 года он пришёл в клуб и среди множества юных дарований приметил одно единственное – синеглазую Надю.

“Мы легко и бездумно сошлись”, – так написала она. Друзья, в лице Ильи Эренбурга, предостерегали её: на Осипа нельзя положиться. Но разве Надя искала на кого бы положиться? Ей было 20 лет, Осипу Эмильевичу – 29. С другими она хулиганила, а Осипа слушала.

Она почувствовала разницу между “легкомыслием Осипа и легковесностью своих юных друзей”. Буквально сразу он поведал ей о своём отношении к смерти, что смерть для него не конец, а оправдание жизни… Сказанное людьми в первые минуты часто становится эпиграфом к их семейной истории.

У Нади было время подумать. Им пришлось расстаться на полтора года. Никакие письма в те годы не доходили до адресата. В 1921 году Осип приехал к ней в Киев. Прочёл “груду” стихов. Это было достаточным основанием для Нади, чтобы дать себя увезти. Чтобы попасть на поезд, надо было зарегистрировать брак. Вот с этим в то время проблем не было – расписались в ту же минуту. Сели на поезд и бумажка о регистрации брака была потеряна. Она была больше не нужна.

Они прожили вместе 19 лет. И это были счастливые годы. Дом? Они вели кочевую жизнь. Жили то в Грузии, то в Армении, то в Москве, то в Петербурге, у друзей и родственников, в каких-то углах и закоулках. Имущество? Старый хлипкий чемодан, пара корзинок и сундучок с рукописями…

Впрочем, Надежда всегда была элегантна. Как-то раз Осип Эмильевич решил подстричь Наденьку наголо. Друзья возмутились: “Зачем же?” Осип Эмильевич ответил: “Я люблю шершавую эстетику”. Наденька полностью эту любовь разделяла. Иногда даже надевала его костюм.

Ирина Одоевцева иронично замечает, что моду на брючный костюм ввела не Марлен Дитрих, как многие полагают, а Надежда Мандельштам. Правда, “её смелое новаторство не было оценено ни Москвой , ни даже собственным мужем. “Опять ты, Надя, мой костюм одела? Я же не ряжусь в твои платья? На что ты похожа? Стыд и позор!” – кричал Осип. “Перестань, Осип, не устраивай супружеских сцен!” – отвечала Надя и принималась готовить обед, что делала, кстати, весьма неплохо. Кулинарное искусство в те годы ценилось особенно высоко. Каждый кусок колбасы был поводом для праздника.

Дети? “Хорошо, что мы вовремя сообразили, что живём не в идиллическую эпоху, и не завели детей”. У поэта Мандельштама с его “тоской по мировой культуре” не было даже библиотеки. Зато было нечто поважнее. “Осип любил Надю невероятно, неправдоподобно”, – вспоминала Ахматова. Он ревновал её, не позволял ей работать. Ужасно расстраивался, когда она вынуждена была это делать.

Он не мог без неё писать. Советовался с ней по поводу стихов, что удивляло многих. Надежда, окончившая только Киевскую гимназию, обладала удивительным слухом, чутьём, способностью учиться на лету.

Стихи не пишутся. Стихи “приходят” и их нужно достойно встретить — записать. Она знала стихи Мандельштама наизусть, потому что они “приходили”, рождались при ней. Это и были их дети.

В 1922-23 годах вышло сразу три поэтических сборника Мандельштама: “Tristia”, “Вторая книга” и переиздание “Камня”. Но вскоре всё поменялось, Мандельштама перестали печатать. Начались 1930-е…В 1933 году Осип Мандельштам написал:
Мы живём под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца, –
Там помянут кремлёвского горца.

Он не просто написал их. Он читал их всем подряд. Он хотел, чтобы его услышали. И его услышали.

В 1934 год в мае Осипа Мандельштама арестовали. “Пора понять, что людей берут ни за что”, – говорила Ахматова. Но Мандельштама взяли как раз за стихи. Предстояла ссылка в Чердынь. Надежде разрешили его сопровождать. Потом участь переменилась и они оказались в Воронеже.

Знакомые чиновники им говорили: “Сидите тихо и о вас забудут”. Но Мандельштам не мог сидеть тихо. В мае 1937 года Мандельштамы возвращаются из ссылки в Москву. Через год, в ночь на 2 мая, Мандельштама арестовали снова. День встречи стал и днём разлуки. Больше они не увидятся. Мандельштам умер в лагере под Владивостоком 27 декабря 1938 года.

Надежда Яковлевна 19 лет была женой Мандельштама и сорок лет его вдовой. “…Это почти профессия в России, где в тридцатые и сороковые годы государство производило писательских вдов в таких количествах, что к середине шестидесятых из них можно было создать профсоюз”, – писал Бродский.

Скитания Надежды Яковлевны продолжались. Она опасалась ареста. Теперь никто не запрещал ей работать. Более того, работа стала её единственным спасением. Она расписывала игрушки в Калинине, выучила английский язык так, что смогла его преподавать сначала детям, а потом и студентам. В Ташкенте, куда благодаря хлопотам Анны Ахматовой она попала во время войны, Надежда Яковлевна окончила университет и поступила в аспирантуру.

После войны преподавала в институтах Иркутска, Читы, Пскова. Нигде больше двух лет не задерживалась. Иногда убегала от слежки и зависти ревнивых коллег, иногда от угроз студентов: “Не поставишь “хор” – убью”. Совет ректора в этом случае был: “Не выходите на улицу!”

В 1956 году в Ленинграде, в Герценовском институте она защитила кандидатскую диссертацию. Тема такая: “Функции винительного падежа по материалам англо-саксонских поэтических памятников”- все та же “тоска по мировой культуре”…

Все эти годы она жила мечтой о временах, когда будет можно издать стихи Мандельштама. Сам он не раз говорил, что его стихи обращены в будущее. Стихи прорастают сквозь время как трава сквозь асфальт.

Она перенесла стихи на бумагу. Некоторые из них мы знаем только благодаря её памяти. В 60-е годы Надежда Яковлевна написала книгу “Воспоминания”, которая была передана на Запад и издана в Нью-Йорке в 1970 году. Следующий том воспоминаний, “Вторая книга” вышел в 1972 году в Париже.
Жизнь была непростая, накопились какие-то обиды и недопонимания. Она, возможно, ошиблась в датах и оценках событий, но главной своей цели она добилась. Мир узнал о поэте Мандельштаме. Последние годы его жизни стали известны чуть ли не по дням.

А ещё Надежда Яковлевна описала свою жизнь, опыт выживания в условиях, когда любое проявление индивидуальности, свободомыслия жестоко каралось. Когда страх вытеснял в людях все человеческое. Будем надеяться, этот опыт нам не пригодится. Но опыт человека, который шёл своей дорогой вопреки командам и окрикам, пригодится каждому.

В конце жизни вокруг Надежды Яковлевны собралось много людей, которые её опекали, заботились о ней и, главное, слушали. Теперь ей уже совсем нечего было бояться. Её интересовало всё: от литературных новинок (““Котлован” Платонова – это единственная гениальная книга, которую я прочитала без Оси”) до любовных историй в её новом окружении. Её интересовало то, чего она была лишена в жизни.

“Подумать только, что и у нас могла быть обыкновенная жизнь с разбитыми сердцами, скандалами и разводами! Есть же на свете безумцы, которые не знают, что это и есть нормальная человеческая жизнь и к ней надо всеми силами стремиться.”

Share

«БЫВАЮТ ДНИ У ЧЕЛОВЕКОВ…»

Моему учителю в  Норвичском университете –

профессору Леониду Денисовичу Ржевскому

От земли молочными виноградными побегами извивался пар. Вдыхая его теплоту, мы шли с Аликом по университетскому городку. Только что прошел дождь: внезапно по мирному брюху неба бритвенно резанула молния, и на землю обрушилась вода. Налет был по-бандитски коротким, дождь быстро умчался в горы, поспешно цокая по перепуганным красным крышам одиноких домиков. И сразу же с распахнутого неба просвистели раскаленные копья солнца. Неизвестно почему пахло арбузами, розовой переспелой мякотью-слякотью, усеянной черным перламутром косточек. Сладкий розовый запах теснил и перебивал даже медовый дурман недавно скошенной травы. Но уже ощущалось дыхание черного коня, на котором скакал с гор одетый во все черное Вечер. Глаза всадника были печальными, как у Питера Саргуляна.

В это же время в окне стоял студент Питер Саргулян, и его выпуклые с поволокой глаза обиженно окидывали мир.

Он внятно и грустно пожаловался:

– У меня нет сегодня красного вина…

Взгляд укоризненно передвинулся к небу. И через минуту, снова печально, почти безнадежно:

– У меня нет сегодня бэби, нет моего бутилки красного вина…

Мы слышали с кортов глухие удары по мячу, за домами с угрозой прорычал мотоцикл и умчался, растворившись в вязкой засасывающей тишине.

– Питер, – сказал Алик, – я дам тебе белого вина.

– Да-да, ты даешь мне, спасибо большое, – с каждым словом увеличивая дозу сарказма, говорил Питер, – но у тебя тоже нет хороший красное вино, которой как крови…

Мы поняли – он хочет страдать, и не нужно ему перечить. И отошли, а он неподвижно и печально продолжал смотреть на обидевший его мир.

Сегодня был последний день в летней русской школе университета, где двести пятьдесят американцев изучали русский язык. Они приехали в эти прекрасные и равнодушные горы со всех концов своей страны, вместе провели лето, а теперь прощались друг с другом, с русскими учителями, с этим мгновенным летним русским днем.

Розовый апельсин солнца почти скатился за горизонт. А на земле стремительно приближалось время вредных привычек, инстинктов и искушений. Вокруг стали хохотать громче и неестественней. Мы двигались в розово-сером тумане, как по чужой планете. Я ждал: вот сейчас кто-то взмахнет палочкой – и кокон дня превратится в ночную бабочку. Вот оно! Прощальный сиреневый свет залил землю. В нем шла шестнадцатилетняя девушка с сиреневыми глазами, с сиреневыми губами, даже ее розовые пятки казались сиреневыми.

На тонких, сиреневобесшумных шинах выкатилась на асфальтовую дорожку инвалидная коляска. В ней неподвижно сидела девушка с библейским именем Ревека. Глаза, как распахнутые в сад окна, отчаянно и с надеждой смотрели на остатки голубого в небе. Когда-то она возвращалась с шумного и хмельного вечера, машину занесло… Теперь она сидит в этой коляске и лишь иногда, как ребенок, протягивает тонкие руки к Богу, благодарит Его, верит Ему…

– Ревека, – сказал я, – завтра тоже будет небо.

Ее изумительные глаза взлетели под трогательные дужки бровей и улыбнулись:

– «Завтра» – это для надежд, только для надежд. Лишь «сегодня» – это для любви… «Сегодня» – это для Бога.

Она так хорошо говорила по-русски, она была такая красивая, и так празднично поблескивали спицы на колесах…

– Прощай, – ласково, со скошенной улыбкой сказала она, – прощай, и, может быть, до завтра…

Вокруг нас диковинными зеленогорбыми верблюдами свалились в отдыхе горы. На них, как на знакомый предмет своего быта, рассеянно смотрел Костя. Он был завернут в цветастое одеяло и обвешан серьгами, брелоками и цепями. Это, вместе с бородой и вьющимися черными кудрями, делало его похожим на Карибского пирата.

– Бумеранг, – сказал Костя, которого вообще звали Роберт, но здесь все придумывали себе русские имена.

– Бумеранг, – повторил Костя, рассеянно оглядывая горы и вечность, – очень странно, по-русски и по-английски одно и тоже слово – бумеранг. Так странно.

– Не только «бумеранг», – заметил Алик, – есть еще слова.

Но Костя не хотел других слов.

– Бумеранг, – отрешенно повторил он, – очень странно, одинаково по-русски и по-английски…

И Костя пошел в сторону лесочка, быстро тающего в серых и густых потоках воздуха. Одеяло согласно волочилось за ним, и теперь издали он уже напоминал не пирата, а древнего пророка, бредущего по пустыне и твердящего слова молитвы.

Мимо нас, как два тянущихся к небу стручка, прошли, таща ящик с книгами, две студентки в шортах.

– Здравствуйте… – сказали они хором и прыснули.

Вслед за ними прошла еще одна девушка, похожая на девочку, с маленькой головой, очень высокая, торжественно, как цапля, ставя ноги далеко перед собой.

В акварельных тенях показался силуэт и постепенно превратился в Шурика. Скрипач Шурик был приглашен сюда неизвестно кем, но не смущался, жил в университете больше месяца и часто вносил некоторую путаницу в стерильно-ясную жизнь американской русской школы.

Сейчас, как и всегда, Шурик был поглощен мысленной дискуссией, посвященной нахождению во вселенском масштабе равновесия между душой и плотью. Его собственные плоть и душа принимали самое активное участие в этом деликатном споре. Приходится констатировать, что эти два мощных начала бытия постоянно вели в нем яростную борьбу за первенство. А почти гуттаперчевое лицо Шурика замечательно отражало различные перипетии этой затяжной, изнурительной войны. В течение лишь нескольких минут оно бывало то печальным и ироничным, как у Гамлета в минуты отчаяния, то становилось скорбным лицом короля Лира, оплакивающего неблагодарность своих детей, а то вдруг освещалось зверским оскалом Отелло, увидевшего роковой платок. А однажды, после лекции о Достоевском, лицо отразило состояние Раскольникова, испуганного видением убиенной старушки.

Если говорить честно, то в этом горниле испытаний, в этом вечном бою, душа Шурика редко выходила победительницей. Как ни прискорбно, но чаще побеждала наглая, ухмыляющаяся плоть.

Сейчас Шурик остановился перед нами, цепко поставив руки на бока и подозрительно нас оглядывая. Уже месяц он не понимал, почему при его появлении на наши лица наползают ехидные гримасы. А причина была простая, как и все в жизни причины для смеха.

После приезда Шурик выразил желание питаться не в главном студенческом кафетерии, а в маленьком, темном и тесном кафе со столами, исцарапанными бессрочными надписями типа «Кэти, я люблю тебя». В этот же день мы сообщили Шурику, что для сотрудников университета в кафе устанавливают ежедневный пароль. Если его знаешь, то с тебя берут полцены. И мы сослались на «своего» человека из администрации, знающего эти пароли. Шурик напряженно ждал, металлические проволочки для выравнивания зубов светились надеждой. И она сбылась. Взяв твердое обещание о неразглашении тайны, подозрительно оглянувшись, мы прошептали: «Сегодня пароль «Белая лошадь». Шурик пошевелил губами для запоминания и сразу же направился к блондинистой, что-то напевающей буфетчице. И хотя она была, скорее всего, скандинавских, тихих и медленных кровей, но каждый раз из-за своей пухлости и блондинистости вызывала в памяти крикливых, золотозубых советских буфетчиц привокзальных ресторанов и пивных ларей.

Следуя нашей инструкции, Шурик перегнулся через прилавок и горячо прошептал скандинавке в ухо: «Белая лошадь»! Буфетчица отпрянула, хотела что-то сказать, но вместо этого тихо икнула. Ее эмалированные глаза смотрели на Шурика с первобытным испугом. Потом в них мелькнула догадка, что перед ней душевнобольной, и она согласно и часто закивала. Тогда, уже не скованный конспирацией, Шурик легко произнес: «Суп, молоко, яблоко».

С тех пор он ежедневно узнавал от нас пароль и аккуратно передавал его буфетчице. Та при виде Шурика начинала для приободрения напевать и одновременно прятать ножи. А Шурик подходил с видом бывалого шпиона и жарко шептал: «Корабли покидают гавань», «Кинг-Конг обрывает веревки», «Страус побеждает орла» или еще какую-то нелепую чушь. После этой ахинеи он вносил плату полностью, но нам неоднократно повторял, как ощутима для него разница в цене.

Может, нас заела бы совесть за этот розыгрыш, но в последнее время Шурик стал вести себя заносчиво, туманно бормоча о каких-то секретных заданиях и своих безусловных способностях в области разведки. Поэтому и сегодня Шурик сообщил буфетчице, что «Капуста зацветет в понедельник».

Дальше мы пошли втроем. Время от времени Шурик публично фиксировал богатство природы: «Белочка», «Дерево», «Листок пахнет…» Потом, без всякой видимой связи, вдруг добавлял: «Ну, к примеру, женюсь я на негритянке, что скажут родители?» И надолго замолкал, так как его последние слова приводили к очередным военным действиям между плотью и душой.

А вокруг все занавешивалось прозрачным пепельным светом. Дурманно и мощно пахли цветы. Плывущая жизнь ощутимо обтекала нас. Видимо, от этого военные действия в Шурике прекратились, и он, глядя вмиг затуманенными глазами на плывущий мир, светло произнес:

– Пойдем к «Папе Джону»!

В ресторанчике «Папа Джон» готовили огромные пиццы. Мы любили хозяина, малограмотного испанского романтика. В детстве он мечтал вскочить на Росинанта, а ему купили билет в Америку, и он сделался владельцем пиццерии.

Но иногда слышалось ему с гор призывное ржание дон-кихотовского коня. И тогда он все бросал, жарил курей по старинному кордовскому рецепту и угощал всех знакомых и незнакомых. В такое время он ходил со стаканом рубинового матадорского вина, много плакал и пел одну и ту же печальную испанскую песню. За ним ходила его собака и иногда выла. Я узнал, о чем эта песня. Она о молодом погонщике, который спешил к любимой, загнал своего коня, а попал на ее свадьбу с другим.

Но еще не время было идти к папе Джону, и Алик, заломив руки, как провинциальный актер, укоризненно произнес:

– Нет, Шурик, это не этично, мягко говоря: насыщать свою плоть при голодающей душе. Подождите, пока ваша утомленная душа уснет…

Пристыженный Шурик тихо щелкнул зубами и опустил голову.

Когда мы вновь проходили мимо стоящего в окне Питера Саргуляна, из зеленых холмиков, оплетенных кустами малины, грустно заквакала местная лягушка по прозванью Маня. Лицо Питера Саргуляна напряглось, желтые желваки впитывали боль лягушечьих жалоб.

– Как это, – сказал он, – она кукарекает? О да, квакает. Я немноженько перепутаю это. Я всех лублу! Очшень трудно сказать, я могу по-английски, но я хочу по-русски… Я всех лублу и лублу лагушку.

На аллее появился Ваня-Джон, похожий сразу на всех рыжебородых рыбаков со старинных голландских картин. Как всегда, он был нерешителен, молчалив и слегка заспан. Он остановился, решая, в какую сторону идти. Питер его заметил и сказал:

– Ваня, иди мимо меня, хочешь что-нибудь, вина, кушать, пить, говорить?..

Ваня подошел к окну и продолжал молчать, не выказывая никаких желаний. В очередной раз квакнула Маня.

– Вот, – сказал Питер, – кукует.

– Квакает, – с отвращением поправил его Ваня, лучший студент школы.

– Сколько лет она наквакает мне?

– Они не квакают нашу жизнь, жизнь квакают кукушки, – ответил скрипуче Ваня и стал нерешительно уходить.

Питер смотрел вслед медленно передвигающимся огромным и грязным Ваниным кедам.

Вдруг оказалось, что на траве, теряющей в вечере последние краски, стоит группа русских преподавателей. Некоторые из них были известными писателями, историками, лично знали Бунина, Ремизова, Набокова. А про одного, сухонького, седенького, с глазами-булавочками, рассказывали, будто бы он не так давно говорил за кофе Керенскому: «Ну, Саша, бросьте позировать. Вы не в России, слава Богу, а я не женский батальон смерти…»

Случайно профессора стояли на фоне старинной университетской пушки. Так бы их запечатлеть на фото, именно так, со старинной пушкой, с растворяющейся в вечере травой, с этим сладким днем, приплывшем в их жизнь. И чтоб через много лет кто-то, рассматривая этот снимок, сказал: «Позвольте. Да ведь это же Александр Денисыч. А вот же супруга его, Анна Сергеевна, ну до чего ж симпатичная особа. А рядом-то Николай Владимирович… Милые мои… Ах, Боже ты мой, сколько годочков пронеслось».

Сейчас же они стояли возле пушки, и остатки дневного тепла грели их лица. Среди них были люди той высочайшей культуры, которая прививалась раньше.

Одного из них мы любили особо, за ум, за талант и главное – за уменье смеяться над собой. Сейчас он смотрел в неведомое будущее уже выцветшими, но еще голубыми глазами. Смотрел, спокойно прижмурившись, и видно было, что, как и все мудрецы, будущего он не боится. Серые и розовые тени бесшумными птицами мелькали по воздуху, по жизни, по лицам. Будущее тыкалось в руки мягким теплым ртом, а прошлое осталось за спиной беспрерывным, однозначным жужжанием шмеля.

Чуть хромая и немного волоча раненую ногу, прошел боковой дорогой гость школы – известный всей России писатель. По привычке любил он ходить боковыми дорожками. И надо сказать, хоть хромал, но ходил быстро. Студенты стали мгновенно отделяться от своих компаний и догонять его.

Они уже давно поняли, что он – старый любопытный мальчишка, только ставший из рыжего седым. Несмотря на жизнь в больших городах России и Франции и почти дворянское происхождение, было в нем много от лихого деревенского шофера-гармониста, еще бы восьмиклинку набекрень. Но когда он задумывается, когда подшофе, когда поблескивает сквозь сигаретный дым недобрыми щелками глаз, то случается метаморфоза: из деревенского шофера он превращается в молодого офицера, циничного, пропахшего войной, сорвавшего голос от спирта и команд под артобстрелом, пережившего смерть самых близких, безнадежно воюющего, верящего только в дружбу нескольких оставшихся в живых друзей.

Студенты догоняли его и шли за ним в желтое царство пива, где под пенное потрескивание так хорошо говорить, и уважать друг друга, и просто смотреть на писателя, которого знает вся, ну просто вся Россия.

Уже совсем стемнело, и прямо из темноты вышел с гитарой Фома из Флориды, по-настоящему его звали Том, и улыбка всегда занимала три четверти его веснушчатого лица.

– Ты лубишь, как я пою, – обратился он к нам, – я пою кантри мюзик, как по-русски? Да, народный мюзик.

Он сел на траву и сразу запел, мощно и резко колотя пальцами по струнам. На музыку вышло много народа. Воздух дрожал струнам в ответ. Как гриву коня, перебирал их Фома, и исповеди ковбоев летали вначале между нами, а потом улетали вверх.

Вдруг послышался отчаянно печальный, безнадежный крик.

– Поезд, – стали повторять все, а Фома перестал играть. Каждый день мимо университетского городка в это время проезжал товарный поезд. Пузатые вагоны вперевалочку, неторопливо, огибали университет. Но главное, у дизельного «паровоза» был совсем живой, печальный клоунский голос. Подъезжая, он слезно предупреждал о себе, а уж через минуту прощался со всеми своим пронзительным, чудным голосом.

В эти минуты все останавливались, замолкали, смотрели вслед толкающимся вагончикам и до конца дослушивали прощание поезда, пока оно не пропадало совсем. И еще долго после этого стояли в оцепенении, которое и объяснить сами не могли.

А однажды, в очень дождливый и несчастный день, голос этого поезда послышался Питеру Саргуляну голосом умирающего слона, хотя он никогда не слыхал до этого, как кричат умирающие слоны. И в тот тяжелый день Питер вспомнил почему-то свою хриплоголосую армянскую бабушку, так плохо понимавшую по-английски.

Поезд уходил, оставляя за собой тоску. Вдруг он стал что-то кричать сквозь слезы прощания, как будто решился напоследок. Но издали казалось, что это кто-то за рекой дует в губную гармошку. А потом все стихло. И все пребывали в этой тишине, как будто еще чего ожидая.

Идя к «Папе Джону», мы вновь прошли мимо Питера Саргуляна. Он по-прежнему стоял в окне и о чем-то тихо говорил с небом. Переведя глаза на нас, Питер продолжил свой разговор:

– Мне не надо даже красный вино, я хотел бы красный закат, может быть, пинк, что значит «пинк»? Да, розовый закат. Чтобы еще был розовый файер, огонь на небе и в мой сердце… Это так… Это так хорошо.

Его глаза были как две сладкие переспелые сливы, и вдруг с их краешков покатились две слезинки. Питер стер их кулаком, как маленький мальчик, и сказал смущенно:

– Это ничего, будет лучше… Это бывают такие дни у человеков.

1990. Вермонт

Share

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ ПРИШИБЛЕННЫХ? (Почти полностью выдуманный рассказ) Михаил Моргулис

В 65 лет подозрения о том, что жизнь всего одна, реально подтвердились. И я решительным образом осознал, что  пора собираться в путь. И тогда пришла перефразированная мысль о том, что прошло время  разбрасывать камни, и наступило время собирать пришибленных этими камнями. Вначале я составил список  неудачных голиафов, и он получился пусть не бесконечным, но достаточно длинным. Это были люди, в которых угодили   камни, которые я когда-то разбрасывал.

Первой в списке была женщина, которая давным-давно, необдуманно решила, что я влюблён в неё до самого гроба. Когда выяснилось, что это не вполне соответствует  действительности, она возненавидела меня до этого же гроба. Вроде виноват не был, но все, же в неё угодил мой камень. И решил позвонить ей. С помощью Интернета и знакомых нашёл её  телефон и набрал номер. Вначале раздалось старческое дребезжание, но после того, как я произнёс своё имя, голос  внезапно окреп, и произнёс давно заготовленную фразу: Это ты, мерзавец!

Я извинился, что 45 лет тому назад неосторожно повёл себя и ранил её неокрепшую  душу.  В голосе немедленно  появились трагические нотки: – Теперь настало время сказать правду. Так ты любил меня?

Я знал, что любая ложь это грех, но всегда надеялся, что за добрую ложь, возможно, какое-то прощение. И произнёс, как можно искренней: – Да, я любил. И неуверенно добавил: – Страдал тоже…  Старушка на другом конце провода засветилась, и после счастливой  паузы поинтересовалась: –  А ты стал лысым?  Я ответил, что не вполне.  – Седой? – ещё более заинтересованно спросил голос.  – Да, седой…  Голос удовлетворённо  вздохнул:  – Это хорошо. Значит страдал…   Я снова извинился, и попросил сказать мне, что теперь я прощён. Голос радостно  хмыкнул: –  Простить – прощаю, но забыть этого не смогу.

И камень, описав в воздухе дугу, вернулся и ударил меня в область сердца.

Затем я позвонил богатому человеку. Когда-то в России, он продал гуманитарную помощь, которую я привёз  детям.  Я несколько раз упоминал об этом, не публично, но в присутствие  людей знающих его. Естественно, он сильно обиделся. Был  неприятен жадностью и цинизмом, но перед этим я дал слово Одной личности, что  буду стараться любить всех.  И я позвонил ему,  и с ходу извинился за то, что рассказывал о проданных им лекарствах. Он внимательно выслушал  меня, и заметил: – Я рад, что каешься. Но думаю, что тебе надо каяться ещё и ещё. Чаще кайся, и потом звони мне… Звони, не стесняйся… Помни, ты сильно обидел меня…

И ещё один камень глупым рикошетом вернулся ко мне, куда он ударил, не понял, но боль была противная. Кстати, а бывает непротивная боль?

Несколько обалдевший, но ещё не полностью погасший, я позвонил человеку, который всю жизнь завидовал мне. И как ни старался   не давать поводов для зависти, но этот  неукротимый пожар погасить не смог. Я извинился, что  причинял ему неудобство своим присутствием в жизни, и что мало интересовался его состоянием души. Во время пыхтящей паузы, я понял,  сейчас он завидует  на моё извинение.  После слабого скрежета зубами, он задумчиво спросил:  – А у тебя не рак?

Я подумал, что на такое он не позавидует, и  перекрестившись, прошептал: – Да, тяжёлая форма…  Он тут  же горько произнёс: – Ты и из этого  сможешь создать победу! Ты всё можешь повернуть в свою сторону!

Он почти застонал от зависти: – С тобой дружили Виктор Некрасов, Аксёнов, несчастный Довлатов, мог бы и меня с ними познакомить…

Я извинился и за эту ошибку.  Он со вздохом поинтересовался: – А народ к тебе тянется?

Я испуганно ответил: – И рак у меня, и народ ко мне не тянется.

После этого он меланхолически произнёс: – Дуракам всегда везёт.

И добавил: – Ты везунчик, ты вылечишься, а мне за тебя страдать…

Я спросил, простит ли он меня сегодня?  – Ты что – взвыл он, – мне станет ужасно, потом жить из-за тебя не смогу.

Я понял, он  будет страшно завидовать мне, если я получу от него прощение.

И снова извинился, и как можно тише положил телефонную трубку.

И ещё один камень  ударил меня по печени, и в горло. И напомнил мне, что массового прощения от пришибленных не предвидится.

Четвёртым был друг, которого я знал много-много лет. Он  моментально снял трубку и легко произнёс: – Что-нибудь случилось?

Я поблагодарил его за дружбу, и сдавленно произнёс: – Один раз ты  меня чуть-чуть обманул, и я никак не могу это забыть. Хотя, такая  мелочь… Прости меня…

-Это ложь, – сказал он хрипло. – Я стараюсь никого не обманывать, тем  более тебя. Мне очень обидно от твоих слов…

–  Я хорошо понимаю твои переживания, поэтому  хочу извиниться, что не смог забыть эту ерунду, и за то, что напомнил  тебе об этом.

– Не знаю, что думать, наверное, к концу жизни ты перестал верить в дружбу.

– Почти – промямлил я, и снова извинился за  своё недоверие.  И попросил простить меня.

Он вздохнул, очень горько: – Мне тебя прощать, не за что.

Казалось, он млеет от своего благородства, и вот он выдохнул:  –  Ты мой друг!

И  мы красиво попрощались. А камень со свистом вернулся обратно, и врезался в  душу, и застрял в ней.

И я решил больше никому не звонить.  Видимо не существует времени, когда можно собирать  пришибленных.

И тогда я обратился к Богу. – Господи,  прошу у Тебя прощения, за то, что я  не всем оказал милость, что не плакал с теми, кто плакал, что не всегда радовался Твоей любви. Прости, за то что страдания  моей   жизни не воспринимал как великую возможность  почувствовать в них отражение Твоих страданий. За то, что забывал о Тебе, за то, что  не так сильно любил Тебя, за то, что своих ближних любил не одинаково, за то, что не всегда помнил Твою заповедь «Да любите друг друга». За всё это, и  за другие прегрешения,  прости меня, Господи!

И наступила в душе безмерная тишина, и голос из сердца произнёс: «Прощаю!»

Флорида. 2010.

http: morgulis.TV

Share

ЖДИ МЕНЯ, БЕАТРИЧЧЕ…Рассказ.

beatrihe– Беатричче, Беатричче,- кричат люди во дворе. А я молчу. Тогда начинает кричать тётя Шива: “Беатричче, ласточка моя, сапожок мой+ струночка моя+”. Отвечаю грубым голосом: “Синьоры, сеньориты, чего вы все раскудахтались+ Я сижу за водосточной трубой и ем воробья+ Поставьте друг другу кляпы в ваши рты, и ещё куда хотите+
Тётя Шива подбегает ко мне: “Ты нашлась, ты нашлась, царевна моя…”. На ней глупейший зелёный халат, натянутый на голое жирное тело. Как жаба, выскочившая из болота. Она смотрит на меня подслеповатыми бессмысленными глазками. Она думает, что я её дочь, умершая 5 лет назад.
Двор полон гуляющих людей. Взявшись за руки ходят от забора до забора двое влюблённых, безумная старуха и слепой белоголовый парень. Дойдя до забора, они обнимаются, он её поднимает, опускает, и идут обратно, по безумной дороге своей любви. Они не видят друг друга, потому что он, слепой, а она, полностью безумная. Оба счастливо улыбаются.
Вышла в ватных брюках, подстриженная налысо, бывшая зэчка, ей кажется, что она продолжает работать среди заключенных на сибирской стройке, где ежедневно замерзают сотни людей.
Тётя Шива хихикая, спрашивает у меня: “Радость моя, почему ты изменила своё имя”? Я отвечаю ей каждый день одно и тоже:
” Белый лебедь с неба объяснил мне, что с новым именем Беатричче, меня никто не украдёт”. Если бы она знала, как я хочу, чтобы меня украли.
Бывшая зэчка взваливает на себя обломок бетонной панели и, шатаясь от тяжести, носит его по кругу. Психи испуганно отбегают от неё. Во дворе появляется толстомордый кот, которому сумасшедшие дали собачье имя Шарик. Презрительно понаблюдав за грязной пеной происходящего, кот зевнул, очень глубоко и очень долгим зевком.
Конечно, можно умереть и по-простому. Я знаю, как это можно сделать. Но ещё не решилась. Желание отомстить не даёт мне накинуть верёвку на шею. Я здесь уже год. Партнёрам показалось невыгодным убить меня. Партнёрам было выгоднее купить документы и людей, и отправить меня в этот дом. Они даже купили мужа. “Миленький ты мой, возьми меня с собой…”. Так мы пели, когда нам было хорошо. Остался сын, который скоро меня забудет, которому мои 50% никогда не отдадут. Мы все приходим к Богу, когда никого возле нас не остаётся. Когда нас предали, унизили, растоптали. И я пришла к Нему. Нормальному человеку выжить тут невозможно, и я притворяюсь сумасшедшей. Я стала Беатричче… И я привыкла ко всему, потому что Он поселился со мной в этом страшном доме. Только к одному не могу привыкнуть: к запаху. К запаху сошедшего с ума человеческого тела. Бог старается превратить его в запах райских садов, но этот запах безумия, непобедим. Возможно потому что у дьявола такой же запах.
Вы, кто прочитаете мои слова, станьте на колени и помолитесь за меня.
Я иду к самому дальнему углу забора, останавливаюсь почти вплотную к нему, и тогда оттуда выходит ко мне Он. Совсем не такой, как на иконах. Нос, какой странный нос. И глаза, как будто косят. Улыбается очень несмело. И говорит: “Дочь Сиона, ещё надо потерпеть. Ещё не пресытились львы и гиены, ещё волнует их запах крови. Но пройдёт немного времени, и они уткнутся мордами друг в друга, и заснут сном палачей. Тогда Я уведу тебя. Они не знают, что Я тут живу… Ведь Я не могу жить во всех сумасшедших домах мира. Они не знают, что Я здесь. И никто не знает, что Я здесь. Только сторож Филипп чувствует иногда Меня, он был рождён для ангельских дел, но был искушён, и совратился, и стал другим, но иногда старый дух просыпается и он чувствует Меня”.
Никто не видит моего Гостя. Но Филипп на другом конце двора стал беспокойно вертеться, и шумно втягивать носом воздух. А Он продолжает стоять возле меня. ” Ты только протянешь к ним пальцы, и они начнут падать, ибо в твоих пальцах будет железо Моего духа… Но подожди, подожди ещё… Дай им ещё время на раскаяние… О благостные звери, жадные к смерти и крови… Они повторяли слова пророка Исайи, говорившего обо Мне: “Ранами Его мы исцелились…”. Нет, они не исцелились… Им нужны мои раны, они приходят к ним, как к водопою… Они не исцелились, и потому раны Мои никогда не заживают…”.
Он закатал рукав хитона, кровавые струпья были везде, и из ладони сочилась розовая кровь. И на ногах струпья, а ступни ног небольшие, наверное, сороковой размер…
– Я должен уходить. Филипп идёт, он чует, чует… Его предки были волками… А ты подожди ещё, дай врагам время на раскаяние… У Филиппа в руке лом… Они любят ломы больше, чем копья… Я ухожу, девочка, а завтра буду снова с тобой…
Меня зовут к врачам. Комната для свиданий. Там мой муж.
Осторожно: – Как ты?
Я осторожно: – Хорошо. Всё время в садах, среди плодов и птиц.
Облегчённо: – Хорошо, что ты ничего не помнишь…
Не выдерживаю: – Всё помню, всё…
– Что?
– Что меня похитили, и теперь я в райском саду…
– А кто похитил?
– Не помню…
Мы оба помним. Но он думает, что от уколов я всё забыла. От уколов и от общения с этим сумасшедшим миром и безумными людьми.
Вдруг в нём что-то проснулось, он гладит мою руку: – Прости, дитё моё…
Я смеюсь безумным смехом. Я смеюсь, и вместе со смехом тихонько начинаю выть. А потом выталкиваю: – А что будет, если прощу…
Он озадаченно смотрит на меня. Потом почти шепчет: – Мне кажется, я уже смерти не боюсь…
Уставилась безумно в маленькое зарешетенное окно. Он облегченно вздыхает. Я должна посмотреть на него по-другому. Уходя, он оборачивается, и я смотрю. И он не вписывается в дверь, а ударяется о стену, но потом вползает в проём незрячей двери, и пропадает.
Тот, в хитоне, просил, и я даю им время. Да, видишь, я умираю, но даю им время. А врач сочувственно качает головой. Я знаю имя этого врача: Гиппократ-мучитель – бездарь- палач…
Я снова во дворе. Гомосексуалист в рванных розовых панталонах улыбается и нюхает сухую травинку. На свободе его долго били по голове молодые ребята, и повредили разум. Почти всегда у него болит голова. В редкие минуты между болью, он нюхает травинки и разговаривает с кем-то из аристократов. Подхожу ближе и слышу:
– Нет, мне больше нравится другой фильм, где вы играете покинутого парня… Там прядь волос падает на вашу щеку, и вы грустно вспоминаете свою любовь…
Вдруг гомосексуалист становится на колени и шепчет: – Я готов, ваше сиятельство, я готов, я полон любви, князь…
От него совсем дурно пахнет и я отхожу. Тётя Шива снова ищет меня:
– Девочка моя, где ты, тут кавалеры тебя разыскивают… Одна дама сказала, что ты умерла… она не в своём уме… Прости её, дочка…
Я отвечаю: – Пошли вы все. Второй день я не могу доесть дохлого воробья…
Шива умилённо встряхивается: – Иди, иди, моя ненаглядная, покушай, и ни с кем не делись…
Я снова иду к забору. Мне пересекают путь старуха со слепым парнем. Они держатся за руки. У неё опухшие красные пальцы. Слышу его слова: – Я уеду на Гавайи и возьму тебя с собой… Там меня все любят. Мой другой брат, тоже принц… Но меня любят больше, потому что я красивее его …
Потом рядом со мной появляется бывший наездник цирка. С ним произошла невероятная метаморфоза. Он упал со скачущего коня, тот копытом попал ему в шею, и от этого удара, примитивный жокей неожиданно превратился в прекрасного философа. Почти, как в сказке с лягушкой. Теперь, когда он говорит, то слушает себя с величайшим изумлением. Сейчас он осторожно поднял край несуществующей шляпы. – Прошу прощения, но отвечу на ваш немой вопрос: Что ж это такое, жизнь? Это не реальное воплощение, это тени и призраки, приходящие и уходящие… Это бой часов по твоей душе, по твоему сгоревшему однодневному полёту, который случайно назвали жизнью. Знаете, я когда-то был в Мексике. И шёл по расплавленной от зноя улице, и увидел прелестную замурзанную и счастливую девочку. Я посмотрел на неё, и чисто улыбнулся, и пошёл дальше. Но за это мгновение прошла целая и невероятно прекрасная жизнь…
– Как вас зовут? – поинтересовалась я, нарушая этим этикет сумасшедших. Но он ответил: – Раньше был Тимур, а сейчас, Михаил…
– Вам бы писать книги…
Он вздохнул: – Я только один класс закончил в Душанбе, писать слова в области литературы, простите, не сумею… А вот Бодлер по этому поводу сказал так: “О, созерцай душа: весь ужас жизни тут, Разыгран куклами, но в настоящей драме. Они, как бледные лунатики, идут, И целят в пустоту померкшими шарами”. Он снова приподнял несуществующую шляпу.
Что это? Шутка небес? Игра природы? Намёк на то, что в нас заложено много, и что от одного удара копытом меняется вся жизнь? Господи, что это…
Я подхожу к забору. Он выходит из него. На лице слёзы. Среди них есть кровавые.
– Почему Ты сегодня плачешь?
– С Отцом говорил… Он сказал: – Я пожертвовал Тобой, не для того, чтобы Ты потом жертвовал Собой для спасения этих ничтожных карликов духа и плоти…
– И что Ты ответил?
– Сказал, что не знал этого. Что Я, один из этих карликов. И что Я не уйду, пока не покаются перед Беатричче враги, или пока Ты, Отец, не накажешь их… Я сказал так Отцу, потому что Я люблю тебя, Беатричче, и других…
Стал собираться дождь. Небо сморщилось в чёрный кулак. Запах далёких трав стал перебивать запах сумасшедшей плоти. Упали первые крупные капли. Сумасшедшие поспешно убегали со двора. Капли летели грозно и ровно. Далеко лаяла захлёбываясь собака. Мы стояли рядом. Он подставил руки и ноги под капли. Они смывали кровь. И он стал тихо говорить: ” Душа Моя скорбит смертельно… Я и Отец – одно… Ибо если не уверуете, что это Я, то умрёте во грехах ваших… Жди Меня, Беатричче…”.

Михаил Моргулис

Флорида. 9 ноября. 2009 г.

Share

Запах мандарина

mandarЗапах вызывает воспоминания, тоску или радость. Как-то в Киеве, проходя мимо одной парадной двери, я сразу вспомнил детский сад, куда меня давным-давно сдавали маленьким. Неожиданно, из смеси пригоревшего горохового супа и чего-то другого, не так жутко пахучего, но тоже жутко знакомого, вдруг выплывали белые пушистые руки нашей воспитательницы Валентины Борисовны. Я видел лица давно забытых детей, мы снова были маленькие и несчастные, и нас заставляли держать руки на коленях. Вдруг выхватывался лучом воспоминаний ее настороженный птичий взгляд, когда она с украденными продуктами выходила из детского садика. Запах воспоминаний проявил няню на толстенных ногах, которая жаловалась другой няне с задубевшей испито-желтой печатью на лице:
– Поуссыкаются, по…, а ты их мой, чтоб они сгорели!
Вторая угрюмо соглашалась:
– И жидов много…
При наших родителях они говорили: «Ваши дети мочатся», а без них они говорили про нас жестокие и грязные слова. Я надеюсь, что Бог помнит таких людей.
Но не буду дальше падать в бездонную глубину колодца детских воспоминаний, а то получится история о детстве. А у меня через край воспоминаний плещет другая волна недавних событий. Событий, в которые, возможно, вы не поверите, в которые сейчас и я верю с трудом. Но в такие минуты я вынимаю тонкую тетрадку с надписью на обложке: «Мои сны. Макс Фишман» – и верю, что все это было. Но, как говорят дирижеры и следователи, – начнем с начала.
Соединили меня с этой историей лифт и запах мандарина. Когда мы прибыли из России в Вену, нас поселили в гостинице. Эта гостиница была, мягко говоря, не лучшая в Вене. А если кто-то скажет, что в Вене есть худшие гостиницы, то я вызову этого человека на дуэль. Говорили, что в нашей гостинице когда-то был бордель. У этих людей, видимо, было смещение во времени, потому что и сейчас наша гостиница не отказалась от своего великого жизненного предназначения. Но кроме этого в ней временно и постоянно жили люди. Очень важным местом в этой гостинице и в этой истории был лифт. Этот лифт вздыхал, как старый человек, которому надоело жить, а смерть не приходит. Я начал считать количество вздохов, которые он делал, спускаясь с моего этажа вниз. Вздохов было тринадцать, и, исходя из этого, я понял, что лифт несчастен, и это несчастье он понемногу передает тем, кто в нем ездит. После тринадцатого вздоха он грузно усаживался на первый этаж, как усаживается толстый, с задышкой, старик в легкое летнее кресло. Все скрипело, дребезжало, ахало и долго после остановки еще что-то звенело в нем лилипутским голосочком. В лифте я и встретил этого человека. Человека, который хотел на увядающем лице земли сглаживать морщины, сделанные его отцом, но надорвался от непосильной работы. Все в нем устраивало меня, но ноги его в лакированных туфлях были без носков, и это немного настораживало. В лифте он мне и представился:
– Макс Фишман, паразительный человек, от слова «паразит»!
И, восхищенный собственным остроумием, заулыбался мелкозубым ртом.
– Заходите в 13-й номер, я там живу, вернее, доживаю…
Все это время он ел мандарины, очень быстро их глотая. По-моему, не которые дольки он вообще не разжевывал. В Вене мы, только что приехавшие из России, были опьянены обилием и сочнейшими красками продуктов. А меня особенно поражало и даже убивало золотое царство апельсинов и мандаринов. Я хорошо помню, чем был для меня в детстве мандарин. Это была сказка, редко сбывающаяся фантастическая мечта. Она сбывалась только под Новый год двумя-тремя золотыми шариками, купленными мамой на базаре за большие деньги у наших братьев-кавказцев. На всю жизнь запах Нового года остался во мне вяжущим запахом хвои с тонко пронизывающим сердце запахом мандарина. А сейчас запах мандарина вызывает во мне не только воспоминание детства, но и старый лифт в Вене, где я встретил этого человека, который, скорее всего, не был сумасшедшим. В то время на улицах Вены бушевала жизнь, подкрашенная весной. Все казалось новым: и жизнь, и чувства, и слова, и равнодушие не так бросалось в глаза. Я ходил с открытыми глазами и раздувающимися ноздрями по новому для меня миру и слушал, и вдыхал его в себя. Однажды я увидел, как какой-то моряк (я почему-то решил, что он из Гамбурга) продавал обезьянку. Обезьянка ела мандарин, я услышал запах и тут же вспомнил о Фишмане. И захотел увидеть его. Лифт, подымая меня на 6-й этаж, скрипел, о чем-то предупреждал, в общем, был недоволен моими знакомствами, как всякий дедушка. Макс Фишман открыл дверь, прострелил меня глазами и впустил, продолжая жевать мандарин. Стол у него в комнате был круглый, и весь завален шкурками от мандаринов. Его лаковые штиблеты отражали оконное солнце, а носков по-прежнему не было.
– А вы в детстве не мучили кошек, не привязывали к их хвостам жестянки, не топили их, не обливали керосином и не поджигали, нет, а? Ну, хорошо, а знаете ли вы, что над миром летает теплое течение? Оно теплее, чем воды Гольфстрима. Когда людям плохо, оно помогает им, но я его никак не встречу, – зеленые глаза Макса вдруг вонзились сумрачным блеском в угол потолка. – Боже мой, что я вспомнил! Я вспомнил остановившийся, грустный синий вечер и мою умирающую первую любовь. Я вспомнил голову на подушке и любимые и не любившие меня уже тогда глаза. Нет, нет, не пытайтесь понять меня. Вы не поймете меня, даже если у вас была похожая первая любовь. Мы так устроены, что никогда не можем стопроцентно понять страдания другого человека. Мы никогда не станем лучше, потому что нам недоступна чужая боль. Боль ближнего нам чужая! Мы не услышим чужого животворящего ужаса, что проникает в каждую нервную клетку существования бытия и души. Не проникнет в нас чужое отчаянно-стылое состояние, что рыбьим глазом затягивает жизнь. Все мы догматики и фантазеры, потому что ту часть души, которую мы не понимаем в другом человеке, мы выдумываем сами! Так выдумали часть души моего отца. Вы о нем должны были слышать, его звали Адольф Гитлер. Не дергайтесь, я говорю правду. Да и нет у меня желания обмануть кого-либо на этом свете. Вот его письма к моей матери. Но все по порядку. Немцы любят порядок, он тоже любил порядок, пока не умер со своей третьей женщиной за жизнь – Евой Браун. Не кивайте, все знают первую женщину отца и Еву, а про мою мать знали единицы.
Я родился здесь, в Австрии, в 1931 году, и уже рождение мое было тяжелым. Моя мать очень мучилась и просила смерти, но вместо смерти пришел я. В два года я начал ощущать упавшую на меня тяжесть. С каждым годом тяжесть все больше увеличивалась, но тогда я не знал, отчего она. Я только знал, что небо прыгнуло мне на спину, и я, мучаясь, тащу его по ужасной тропе жизни. А потом, в десять лет, начались мои сны, которые с тех пор я вижу каждую ночь. После каждого сна груз на моих плечах и моем сердце становился всё страшнее. Мне казалось, что я пигмей, к которому привязали огромный чугунный шар из страны великанов, и он с каждым днем становится все больше, все тяжелей. Ах, конечно, я расскажу вам про эти сны. Но вначале о маме. В 1951 году она стала умирать, мама, которая родила меня с чугунным шаром, и тогда она рассказала мне, кто мой отец. И тогда я понял, откуда эта тяжесть. И я даже не плакал и не удивлялся. Главное, что я понял, откуда это все. Мать отдала мне эти семь писем, написанные им для нее, и умерла. Слушайте, я вам не предлагаю мандарины, потому что я никогда никому ничего не предлагаю, даже проституткам. Ну, им-то мне и предлагать нечего. Про отца тоже говорили, что он импотент. Но ведь это бывает не всегда, смотря, кто тебе встретится. Несколько раз в жизни я встречался с тем, что мне было нужно… Однажды старая китаянка решила показать, как это делается, молодой проститутке, которая перед этим ничем не могла мне помочь. И эта ведьма добилась своего. Дальше, дальше, вы слышите, как хрустят мои плечи?! Часто мне снился такой сон. Что я копаю желтой лопатой синее небо. Когда я докапываю яму в небе до глубины, оттуда выползает рука и начинает вдавливать меня в металл лопаты. И из меня сочится желтая кровь, желтая, потому что она отравленная, потому и лопата всегда желтая.
Макс Фишман, склонив голову, кусал ногти, глаза его зелено мерцали в сторону, и я содрогнулся, потому что сейчас он был копией того немецкого чудовища, посланного в наказание людям.
– А еще, когда ночи светлые, мне снится, что я вывернут наружу и так живу. Кожа моя внутри, а сердце, и печень, и кишки, и нервы наружу. От них идет пар, и снится, снится, что подходят ко мне тролли с дирижерскими палочками и колют ими мои обнаженные нервы. Я кричу, но вместо моих стонов слышна еврейская музыка. Ах, как тихо она играет, и как хорошо слышно ее. А потом мне снится сон, что я должен охранять маленьких детей, собранных со всего мира. Они сидят на полянке, на полянке зеленой, как несбыточная мечта, я хожу вокруг них, охраняю, но вдруг во мне возникает страшный, дикий голод, он все ломает на своем пути, и я тяну руки с когтями к детям. Руки с когтями, а ведь я падаю в обморок, когда наступают ногой на жучка.
А что вы думаете о моей маме, что она меня не любила? Да, она меня боялась, она чувствовала, что то во мне иногда не так, как у других, и это может в любой момент выплеснуться, и это будет страшно. А ведь он ее любил, когда шел на первую мировую войну, но она его тогда не любила. А потом они встретились в 1930 году, и она сделала невозможное. И потом это «невозможное» стало мной. Я знаю, что такое любовь, это когда ничего не вызывает брезгливости друг в друге. О, как мне вернуть точную память моей любви к девушке. То время распалось во мне разрезанным лимоном, посыпанным сахаром. Оно было горькое и сладкое сверху. А губы ее были, как перезревшие персики, с них сочилась любовь. Но она не смогла любить меня долго и ушла к американскому негру, у которого губы были, как разрезанная сосиска. И вот это всё, потому что всегда приходит слово «всё» после слова «было». Вот вам моя тетрадка, в ней записаны мои сны, возьмите ее, потому что сейчас вы уходите, а потом уйду я.
Он отдал мне тетрадь и встал, и глаза его зеленым панцирем закрылись от мира. Я тоже встал и ушел.
Ночью я спал ужасно трудно, а потом на улице раздался крик. В гостинице стояла суматоха, все бежали вниз, я тоже помчался по ступеням, а рядом со мной опускался лифт и с одышкой повторял: «А я говорил тебе, а я говорил тебе…»
Макс Фишман лежал на тротуаре с раскинутыми руками, обхватившими землю, а на шестом этаже из его окна рвались к нам белые занавески, раздуваемые ветром и ужасом. Худенькая проститутка в махровом халатике, живущая на его этаже, вдруг стала выглядеть девочкой, ее открывшиеся глаза дрожали. Полицейский комиссар читал письмо, вынутое из руки Макса. Турок портье показал на меня комиссару, тот дал мне прочитать письмо, потом забрал и сказал: «Завтра мы сделаем копию и отдадим его вам». Письмо было написано острыми буквами, и было оно такое:
«Все сумасшедшие утверждают, что они нормальные, я же утверждаю, что я сумасшедший. И в этом главная защита моего нормального состояния. Но в одном я действительно отличаюсь от других людей. С самого рождения я несу на себе грехи своего отца. Он ушел, взвалив их на меня. Дочь Сталина меня поймет. Я дерево, корни которого омываются дьявольской водой. Мой язык спотыкался, когда я хотел звать Бога, и я Его так и не позвал. Я недостоин Бога. Тот страшный груз отцовских грехов всегда вдавливал меня в землю, и я не могу и не хочу больше сопротивляться его тяжести. Только земля может освободить меня от него. Земля протягивает ко мне ласковые руки, и я, стремясь к ней, упаду на ее грудь, уйду в нее и через нее. Только там я встречу его, он поцелует меня, прикасаясь к моей щеке усами-щеточкой, а я переложу на его покатые плечи мой страшный груз. Я все его письма к матери сжег. А это письмо отдайте парню из России, он единственный, кто слушал меня, не перебивая. До встречи. Макс Фишман-Шикльгрубер, сын Адольфа Гитлера».
Я был один из немногих пришедших на похороны. Когда гроб медленно опускали в могилу, он вдруг сорвался и упал вниз.
– Вырвался, – закричал один из рабочих, – он вырвался, потому что спешит туда!
– Тихо, – сказал священник. – У каждого свой путь, и у всех у нас один путь, кем бы мы ни были и спешим мы или нет.

Михаил Моргулис

Share

Рассказ “Перед полетом”

150809morgРассказ Майкла Моргулиса “Перед полетом”. Запись авторского чтения во время творческого вечера в Московском Лютеранском Центре. Июль 2009 года.
Continue reading “Рассказ “Перед полетом””

Share

Из серии: Жизнь Тимофея в Америке

100809afroХай! Это я, Тимофей, ну, тот, которому 15 и которому скучно. Я хочу сделать себе татуировку по-русски: Нет в жизни счастья. Я родился в Америке, а предки прикатили из России. Поэтому столько нестыковок у нас. Я вам уже рассказал про то, как Боби свалился на клумбу. А сейчас про случай, что меня потряс. Тим.

Р. S. Передаю письмо через друга моего старика, Михаила
Моргулиса, он вроде не совсем отмороженный мужик.

Часть этой жизни

ЧЁРНЫЙ НЕГР – БЕЛЫЙ МЕРСЕДЕС

Ну, вот, поехал я покупать по дешёвке диски с музыкой. Ну, а где дёшево? Там где плохо, там где бедно, там где грязно. Купил я два диска у одного малахольного араба, выхожу, уже темно стало, ветер гонит по улице листы газеты. На убогих магазинчиках приспускают жалюзи из бронетанковой стали, боятся краж. На другой стороне ликёро–водочный сторчик*, оживление вокруг него. Вбегают, выбегают, кто хотите, китайцы, арабы, индусы, но больше латиноамериканцы и новое поколение дяди Тома.

Поколение, скажем прямо, в большинстве случаев, не очень… Им про Моцарта и не заикайся. Вижу, напротив двери, ближе к мостовой, стоит высоченный негр в очках, лет под тридцать и пьян он прилично. Качает его слегка, но вот он взялся за столбик с митером* и уравновесил себя. И смотрит он чуть влево и очень внимательно. А слева припаркован белый Мерседес, со всеми примочками, красавец. Похож на Остапа Бендера в белых штанах. Смотрит на него негр угрюмо и в воспоминаниях вся жизнь проплывает: – школа, баскетбол, первая любовь, обиды, тюрьма, несбывшиеся надежды, снова тюрьма, безнадёжные поиски папы, разные девушки, мелкие кражи… А собственно жизни и не было… Телевизор говорил:
давай! А что давать, за что давать, куда давать… И вот уже тридцать, а ко всему ещё очки на носу, часто слетают, если шнурками к ушам не прикрепить. Хочешь кем то стать, а никем стать уже нельзя. А вот некоторые гады! белые Мерседесы покупают! Наверное белые богачи, ненавижу… – Негр раскачивая головой, как ихтиозавр, осмотрелся, людей немного, подошёл к Мерседесу и стал чувственно мочиться на переднюю дверь. Он мстил жизни. Мне было интересно, я сочувствовал ему, ну, немного жаль и Мерседес. Ихтиозавр отошёл с удовлетворённым лицом и побрёл на угол. Я
перешёл дорогу и осмотрел Мерседес. Жёлтые полосы сползали по белым дверям. Чуть отойдя, я оглянулся на его тощую фигуру, маячащую на углу.

Вспомнилась песня про убитого негра, который стал зомби. Из ресторанчика вышли трое и подошли к белому Мерседесу. Все они были тоже негры, в белых пиджаках. Один заметил следы мочи на машине. Он завопил и все стали ругаться. Никто не хотел вытирать дверь. Первый крикнул мне: ты не видел, какой такой сякой и ещё сякой такой и ещё… – вообщем, кто описал их машину. Я сказал, что это сделал ребёнок, мальчик, сделал и убежал. К ним подошёл в негр в очках и стал сочувствовать. Он слышал мои слова и добавил: да, один противный белый мальчишка… Другие недоверчиво глянули на него, в этом районе белых детей что то не видно. Один из белых пиджаков сказал ему: эй, вытри, дам три бакса… Негр в очках зашёл в
маленький магазинчик, вышел с несколькими салфетками, стал тщательно вытирать дверь. Богатые негры строили брезгливые гримасы. Закончив, он открыл им дверь, бросив перед этим на тротуар салфетки. Ему дали несколько долларов, он грустно сказал: «очень неприятно вытирать чужую мочу…». Ему добавили ещё доллар и укатили. Он смотрел вслед…

Всегда, очень грустно или противно, когда смотришь кому то вслед. А ведь мог бы ходить в бриллиантах, с побритой головой, рекламировать кеды, если б из него получился профи баскетболист. Грустная штука жизнь, я был в России, там негров нет, там просто тёмные, которых дразнят «чурками».
Интересно, а как бы относились негры к «чуркам», наверное как к арабам…

А вот «чурки» к неграм? Наверное, как к сильно загоревшим «чуркам». Все друг друга не любят. Некоторые ребята становятся хиппи. Может и мне…

Так старик повесится. Из-за него и наколку придётся делать маленькую, на пятке. Ну, пора смываться. Мама говорит: не горбись! Максимально выпрямившись я резво потопал к сабвею*. Ещё раз оглянулся, очки уже не смотрели вслед машине. Они смотрели в небо. Что они там искали? Я ехал в лязгающем вагоне и думал, что плохо, когда людям плохо, даже
если плохо плохим, а тем более хорошим. А ведь как мало хороших людей.

Кроме меня, братёнка и старика, я никого не знаю… Ну, может ещё пару найдётся…

* сторчик – маленький магазин
* митер -–счётчик для уплаты за стоянку машины
* сабвей – –метро

Share

Страна хризантем, гор и благословений

220609koreaМы попали на планету хризантем и благословений. Розовые хризантемы были вокруг нас, в садах и парках, в волосах девушек, в витринах магазинов, в розовых одеждах корейских женщин, в тёплом закате, заливающем Сеул розовым хризантемным светом. Хризантема – национальный цветок Кореи, по-корейски её называют «мугунхва», что означает «бессмертие». Это слово, наверное, точно передаёт историю корейского народа, перенесшего много страданий, но проявившего в борьбе за жизнь невероятную настойчивость, упорство и мужество.
Горы так же олицетворяют Корею и занимают в стране около 70% её территории. Они покрыты зелёными кустами с красными и фиолетовыми цветами, на многих горах неподвижные огромные валуны, под ними пронзительно синие ручьи, озёра, реки. Берега реки Ханганг, извивающей вокруг Сеула похожи на огромный старинный гобелен, на котором изображены рвущиеся к небу деревья, а возле них мириады нежных цветов. На некоторых горных склонах величественные здания храмов и монастырей.
Благословение Южной Кореи? Об этом я расскажу отдельно.

«Духовная Дипломатия» прибыла в Южную Корею по приглашению стотысячной корейской церкви Манмин и телевиденья Кореи. Сразу оговорюсь, это пребывание стало для нас не только днями восхищения замечательной страной, но и совместным с корейскими христианами праздником духа и веры.
Тут не помешает напомнить читателю, что существуют две Кореи: Южная и Северная.
Северная – это концентрационный лагерь в размер этой страны, закрытый от всего мира, где хозяйничает одичавшая власть, называющая себя коммунистической, и заставляющая свой народ жить и думать на уровне неодартальского периода человечества. Т.е., это примерно 37-е годы СССР, но ещё гораздо страшнее.
И рядом, Южная Корея – богатая, счастливая страна.
А лет тридцать тому назад, у американца, европейца или русского, при словах « Южная Корея» возникали примерно такие ассоциации: рис, затопленные поля, соломенные шляпы, голодные дети, протянутые руки сморщенных старух.
Сейчас, Южная Корея – одна из самых развитых стран мира.
Она молода и красива, несмотря на многовековую историю. По всей стране вывески на корейском и английском языках сообщают, что здесь есть всё! Прекрасные дороги, великолепные университеты, бесчисленные магазины и рестораны, весёлые люди, раскованная, но вежливая молодёжь, чинные, с поклонами взрослые, и невероятно симпатичные и воспитанные дети.
Кстати, только здесь, мы поняли, как огромен и как продвинут автомобильный парк Кореи. В Америке, мы видим лишь край их гигантской автоиндустрии, а тут она представлена полностью и во всей красе. По Сеулу бесшумно плывут роскошные лимузины, разномодельные накрученные джипы, спортивные авто, комфортабельные микроавтобусы. И всё это сделано в Корее. Корейцы оказались большими патриотами, 95% машин, которые они покупают, свои, отечественные.
Изображение на их флаге наполнено вечной философской мудростью. В центе флага круг, разделённый на две равные части, красного и синего цвета. Этот круг и цвета передают два основных понятия восточной философии – янь и инь. Красный цвет символизирует активную природную силу янь, а синий – пассивную природную силу инь. Вместе они являют концепцию вечного движения, баланс, гармонию, что в свою очередь символизирует вечность. А вокруг круга расположены четыре диаграммы, которые характеризуют четыре основных элемента Вселенной: небо, землю, огонь, воду. Интересно, что корейцы, приобщившись к самой передовой технологии, сохраняют верность традициям, верность и любовь к своей еде, к манерам, культуре общения. Среди корейцев легко находиться, вы чувствуете уважение к личности, скажу больше, вы ощущаете себя творением Божьим, а не винтиком огромной безличной человеческой машины.
Поражает невероятно серьёзное отношение корейских детей к учёбе. Проблемы корейских школ кажутся дикими для американских или российских туристов. Ну, подумайте сами, здесь вызывают в школу родителей не для того, чтобы рассказать о прогулах, драках и курении марихуаны их наследниками, а для того, чтобы родители повлияли на детей не учиться так усердно и так много, с такой невероятной отдачей сил. Ибо школа в Корее это место жадного поглощения знаний, усиленного труда, где каждый хочет быть первым. Естественно, такое отношение к учёбе, влияет на создание в стране прекрасных, высокопрофессиональных специалистов.
Считается, что Корея совершила свой гигантский экономический прыжок, создала «экономическое чудо», примерно с середины шестидесятых годов. Т.е. за последние 30-35 лет Корея вошла в десятку самых процветающих стран мира. Без революций, без перестроек, без громких криков и политических призывов. И тут мы подходим к пониманию слова «благословение». Условно говоря, это когда Бог, Своим участием помогает определённым талантливым и трудолюбивым людям достигать замечательных результатов. Бог может благословить не только отдельного человека, но и целые нации и народы. Здесь я подхожу к ошеломляющему экономическо-теологическому открытию: многие богословы связывают невероятное процветание Кореи с тем, что половина страны уверовала во Христа, приняла веру в Единого и живого Бога. И это мнение не только богословов, с этим вынуждены соглашаться многие экономисты. Начав верить во Христа, миллионы корейцев покаялись в своих грехах и стали жить чистой, посвященной Богу и людям жизнью. Считается, что именно с этих пор в страну пришло благословение. Отличительная картинка современной Кореи: множество церквей, построенных в последние несколько десятилетий. Но это не знакомое нам формальное христианство, с традиционным посещением церкви лишь раз в неделю. Нет, здесь это новый стандарт жизни, здесь христианство принимается, как новое отношение к Богу и своему ближнему. Здесь, это не абстрактные слова о любви, а ежедневное воплощение христианских идеалов в реальной жизни. Поэтому, так много корейских верующих едут в разные страны мира, помогают и служат другим народам.
Итак, мы были гостями стотысячной церкви Манмин и христианского телевиденья Кореи. Манмин, в переводе с корейского – Храм всех народов. Манмин – церковь святости. Здесь каждый человек стремится с помощью любви и силы Христа стать чище, лучше, добрее, сострадательней, жертвенней. Т.е. другими словами, освятиться Христом, приблизиться ко Христу, научиться у Христа любви и принять от Него небесную силу. Вера этих людей по-детски восторженна и чиста. Христиане называют это «первой любовью к Господу», не сомневающей, прощающей, смиренной. Это и есть вера настоящая. Молитва – сверхъестественный чудесный инструмент этой церкви. Молитва здесь превращается в реальное, жизневоплощённое действие, побеждающее многие преграды жизни. Это не просто сотрясающие воздух слова – их молитва наполнена огромной верой в её исполнение. Мне часто казалось, что молитвы этих людей создают реальную духовную материю, которая преодолевает все барьеры, стоящие на пути несущихся к небу молитв. В их обращениях к Богу, и они в это свято верят, участвует реальная, живая сила Иисуса Христа. Члены церкви необыкновенно дружны, едины, передают свой духовный опыт на всех континентах земли. По всему миру ими открыты 4,5 тысячи подобных церквей.
Пастор церкви Манмин, доктор Ли Джей Рок, великий учитель молитвы, пророк, чудесным образом приобщённый к Богу. Вот, как написали о нём в семи русских газетах и нескольких журналах.

ПРАВЕДНИК ИЗ КОРЕИ

Он ворвался в жизнь мира, как светлая, исцеляющая звезда с неба. Его руки наполнены силой, получаемой с небес. Его молитвы освобождают людей от боли, от депрессии, от опухоли. Он лишь Божий сосуд, только инструмент, через который действует Бог. Божья сила действует в нём так мощно, что не верится, что это всё реальность. Я всегда говорю, у многих исцелителей есть сила. Но вопрос – чья это сила? Тёмная сила дьявола, в результате воздействия которой человек, после начального облегчения, попадает в психическую зависимость от князя тьмы? Или светлая сила Бога?
Корейский пастор, доктор Джей Рок Ли действует светлой небесной силой. И поэтому его исцеления действуют всю жизнь и приносят только радость.
Но вначале Бог дал ему, подобно библейскому страдальцу Иову, дойти до края страдания. Джей Рок Ли был атеистом, он никому и ни во что не верил. Однажды он заболел, врачи определили – рак! Кроме того, у него открылась язва желудка, врачи также определили злокачественную анемию и ещё несколько тяжёлых болезней. Это был смертельный букет. Медицина была бессильна. Оставалось жить всего три-четыре месяца. Джей Рок Ли повторял сам себе: Я делаю последние шаги по земле, которая сделала меня несчастным… В нём не было страха, только дикое разочарование, что жизнь прошла, как у зверя, без цели, без высоких мыслей, без счастья.
Сейчас в Южной Корее происходит духовное пробуждение, 50 % жителей уверовали в живого Бога и отдали жизнь Христу. И в страну пришло Божье благословение. Миллионы людей стали материально жить хорошо и открыли для себя радостную духовную сторону бытия. Я часто повторяю, иногда есть деньги и преданные люди, но если нет Божьего благословение, то ничего не получится, ни в бизнесе, ни в семейной жизни. А благословение – это подарок от Бога, который просто даётся по Его милости. Джей Рок Ли получил его.
Но вначале, он, измученный болезнями, без единой надежды, доживал на земле последние дни. Как мужчина, но иногда, со стонами и слезами. Но у Бога был для него другой замысел.
Однажды несколько родственников завели его в церковь. И случилось первое чудо в его жизни. Как апостолу Павлу по дороге в Дамаск открылся Господь, так и Джей Року Ли открылся Он в маленькой церкви. Бог вдруг стал говорить в его душе: Я исцелю тебя, но за это ты будешь верно служить мне. Я дам тебе часть Моей силы, Которой ты будешь творить чудеса и помогать людям. За это прошу быть мне верным до конца.
И это оказался не сон. Бог в течение нескольких дней исцелил Джей Рока Ли. Он рассказывал: « Как будто жар охватил все мои внутренности, как будто очистительное пламя коснулось их. Потом я понял, это Дух Святой сжигал мои болезни…». Врачи с огромным удивлением рассматривали новые снимки и молча разводили руками. Они не могли объяснить причину исчезновения опухолей и других болезней. Причину знал один Джи Рок Ли. И вот тогда он взмолился перед Богом: За твоё чудесное исцеление, Господь, я обещаю служить Тебе верой и правдой, мыслью и сердцем, в радости и в слезах.
Потом Джей Ли Рок 40 дней находился в посте и молитве. 40 дней он не прикасался к еде и просил Бога дать ему ответ на его желание – начать новую церковь. И ответ пришёл. Джей Рок Ли, по виденью, которое он получил от Бога, организовал церковь, где в начале было всего 13 человек. Сейчас в его церкви, это не опечатка! – более 100.000 членов. Вот, что такое благословение! Церковь подобная городу! Этого не могло быть без благословения Бога.
Время от времени незримый Бог обращался к сердцу Джей Рока Ли. И всё, что Он обещал – исполнялось. Ибо Божье обещание – не человеческое. Это мы не выполняем свои обещания, а Бог всегда верен Своим словам. Однажды Бог напомнил Джей Року Ли слова из Библии: Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие. В коленопреклоненной молитве Джей Рок Ли понял: Бог избрал его из корейского народа, но для служения всему миру. С тех пор он побывал во многих странах, в Индии, Японии, России, Перу, Пакистане и многих других. И везде, сотни тысяч людей, услышав от него прекрасные слова Христа, подкреплённые другими словами Библии, исцелялись, выздоравливали, раны заживлялись, сердца начинали биться ритмично, опухоли проходили, депрессии освобождали душу. Люди становились счастливыми!

В Петербурге, после выступления доктора Джей Рока Ли, мы разговаривали с Надеждой Аркадьевной Зац, 58 лет. Надежда Аркадьевна вспоминает со счастливыми слезами: « Когда он начал говорить, я не верила, мы же на атеизме воспитаны. Но потом, как будто небеса приблизились ко мне, и я почувствовала, что через Джей Рока Ли действует какая-то могучая светлая сила. 18 лет я была прикована к коляске и постоянно глотала валокордин и валидол. А тут легко встала, дыханье ровное, настроение чудесное. И я закричала: Господи, я хочу, чтобы так было всегда! Я теперь хочу быть с Тобой!»
А вот евангельский верующий Георгий Петрович, 69 лет, расценил встречу с Джей Роком Ли несколько по-другому: «Когда он стал читать слова из Библии, я тоже стал про себя повторять псалмы Давида. И вот читаю строчку. «Если я пойду и долиной смертной тени не убоюсь зла, ибо Ты со мной…» Взглянул на сцену и, вдруг, вижу на этих словах, из-за спины Ли Джей Рока ангел появляется… И идёт ко мне в зал, а никто его, кроме меня, не видит,… Коснулся меня крылом белоснежным и говорит: Тебе осталось жить два с половиной месяца… Боишься умирать? Говорю: Боюсь, хоть и верую в Бога… Он опять крылом меня коснулся и шепчет: За доверие этому служителю Божьему, даруется тебе ещё 10 лет жизни… Ты поверил тому, кто от Христа… И пошёл от меня, и снова стал за Джей Роком Ли. А я этого, забыть не могу, хотя уже после этого два года прошло, как вспоминаю, весна в моём сердце и радость… И жить хорошо, даже если у меня много неприятностей. Одно знаю, есть чудеса на этом свете, но совершаться они должны чистыми руками».
Да, некоторым, особым людям, Бог, по Своему Божьему решению, даёт для помощи другим, силу исцеления и радость спасения. Вокруг нас некоторые персоны пользуются тёмной силой, чёрной магией. Это к Богу отношения не имеет и поэтому оно опасно. Доктор Джей Рок Ли, избранный Богом для помощи людям, помогает и исцеляет, не своей, а светлой, прекрасной Божьей силой и силой Духа Святого! Помните, Бог избирает для этого, только чистые божественные сосуды, благословенные небом.
Христос возвращал людям зрение, слух, жизнь. Идущий за ним современный благовестник Джей Рок Ли, силой Христа, исцеляет народы, даёт надежду, возвращает здоровье, даёт нам силы и смысл жизни. Всё это он совершает для людей во имя Бога.

Наш праздник начался в суперсовременном аэропорту Инчхон. Нам улыбались не только встречающие нас представители Манмина и телевиденья, улыбались все, улыбалась Корея. Не буду повторять многочисленные прекрасные слова людей, обращенные к нам в эти дни. В них, помимо традиционной корейской вежливости и красивых слов, присутствовало искреннее человеколюбие, симпатия, старание принести радость другой душе. И, конечно, здесь было огромное желание, приветливостью, нежностью и любовью отразить Христа.
Служба в церкви Манмин требует особого описания. В трёх залах, на одном служении, присутствуют около 20 тысяч человек. А с помощью телевиденья, служение смотрят миллионы людей в разных уголках мира. И не просто смотрят, а во время служения выздоравливают телом и душой. Служба начинается с прославления Бога и Его Сына Иисуса Христа. В прославлении принимает участие музыкальная группа из 30 певцов и певиц. Неповторимое чувство охватывает душу во время их исполнения, будто современные ангелы спускаются с неба. Певцов сопровождает свой симфонический оркестр, в составе 30 исполнителей. Дирижер из Кореи, а музыканты со всего мира. Были здесь и два прекрасных скрипача из России. Трепещущая от напряжения музыка любви исполняет роль связующего звена между небом и сердцем человека. В музыке оркестра присутствуют какие-то редкие нюансы, аккорды, полные ожидания, чистоты, надежды. Тысячи присутствующих в духовном восторге сливаются с этой музыкой Божьего прославления.
На заднике сцены огромная картина: сошествие Христа народам. Недалеко от центра сцены стоит скульптурная композиция из хрусталя, изображающая вселенскую церковь. На сцену не принято подниматься в обуви, выступающие надевают специальные молельные тапочки. Часто, вместе с музыкальной группой начинают петь все присутствующие в залах. Десятки тысяч голосов поднимаются вверх, к небу, уходят за пределы церкви. Песни исполняются на многих языках мира. Потом на сцену поднимаются духовно посвященные люди, и призывают верующих к молитве. Молитва, как уже говорилось, здесь особая. Каждое слово произносится с невероятной верой в его исполнение. Воздух наполнен ощутимой тишиной, и происходит духовная материализация молитвенных слов, происходит воплощение и исполнение молитвы в реальной жизни. Т.е. молитва перестаёт быть абстрактным обращением к невидимому Богу и становится реальным разговором с живым Творцом. Это трудно передать, это можно лишь прочувствовать состоянием своей души. Потому что душа, – единственный наш инструмент для общения с Богом.
Наступает время пастора, доктора Ли Джей Рока. Он спокоен, в нём видна невероятная сосредоточенность на общение с небом. Он говорит простым языком, но это напоминает голоса пророков. Пророки Библии говорили простым, изначальным языком. Кажется, он постоянно прислушивается к небесам. И то, что слышит, передаёт слушателям. Критики Ли Джей Рока говорят, что он преувеличивает свой духовный авторитет, свою роль в отношениях с Небесной инстанцией. Но Слово Божье говорит, что Бог много раз сообщал избранным Им людям невероятно важные вещи. И Библия не ограничивает по времени такое Божье-человеческое общение. Молитва – это средство разговора с Богом, а душа – это заложенный в нас механизм для общения с Всевышним. Так было 5 тысяч лет назад, 2 тысячи, сто лет назад, и это может происходить сегодня. Об этом говорит священный документ человечества – Библия.
Конечно, древнее заявление, что нет пророков в своём отечестве, остаётся действующим и сегодня. И из Библии ясно, что пророкам большинство людей не верило. Ну да, трудно поверить, если у пророчествующего такой же нос, такие же руки и глаза, как у тебя. Нам подавай циклопов, упырей, т.е. нелюдей. Мы поверим визгу, грохоту и свисту, а не словам, произнесённым по-человечески. Ли Джей Рок говорит очень по-человечески. Нет в нём никакой игры, желания казаться значительным, неземным, невероятным. Он ведёт себя, как обычный человек, но который действительно слышит голос Бога.
И, конечно, кто бы, что ни говорил, есть в нём невероятная сила исцеления больных. Он утверждает, что эту силу получает с небес. Не могу подтвердить или отвергнуть. Но те исцеления, которые происходят во время его молитв, не могут происходить только за счёт человеческих возможностей. С духовной точки зрения это не вызывает сомнений, ибо Христос говорил, что Его ученики и последователи будут небесной силой исцелять любые недуги и болезни. В Библии записаны абсолютно недвусмысленные слова: « Исцеления совершаются сегодня».
Конечно, понятны опасения некоторых людей, сейчас на земле появилось множество шарлатанов, как называет их Библия – лжепророков. А так как Святое Письмо предупреждает – Берегитесь лжепророков! – понятны, очень понятны такие опасения. Я позволю себе повториться, и напомнить: как определять истинных людей Божьих от имитаторов, которые также демонстрируют свою силу. Человеку от Бога дан определитель света и тьмы – это душа наша. Она не только фиксирует силу, действующую рядом с ней, но и определяет – чья это сила. Если нашу душу молитвенно настроить, она всегда определит источник силы.
Я знаю людей, которые обладают силой исцеления. Но, тут, для дальнейшей жизни важно другое понимание: какой силой, силой кого, действует целитель. Если через него исцеляет сила зла, то губится будущее исцелённого, потому что потом его жизнь будет проходить в плену у зла. И тогда возвращаются болезни, и наступает тяжёлая душевная депрессия, ибо в душе поселяется князь тьмы, дьявол.
Силой зла исцеляют только для завоевания человека.
Сила Христа светла, легка и радостна. Она соответствует словам Господа: «Я Свет миру». Ли Джей Рок исцеляет чистой силой Господа и Спасителя Иисуса Христа.
Часто говорят, времена чудес прошли. Это не так, и Божий документ – Библия – подтверждает это. Бог вечен и бесконечен. И поэтому, во все времена, с помощью Божьей, будут происходить чудеса исцеления души и тела человека. Доктор Ли Джей Рок и его церковь святости «Манмин» подтверждают это.
В один из дней нас повезли к источнику Сладкой воды. Он находится на берегу горько-солёного Китайского моря. Вот что мы там узнали. На этом месте жили несколько фермерских семей, выращивающих овощи. Но за пресной водой им приходилось ездить за три километра. Жизнь в Корее становилась лучше, и фермеры приняли решение покинуть эти места. Лишь один из них, очень верующий человек, оказался невероятно упорным. Ежедневно он просил Бога, чтобы в этом месте забил источник пресной воды. Но ответа не было. Тогда он пришёл к доктору Ли Джей Року и сказал: « Видно моих молитв недостаточно. Наверное, Бог хочет услышать и других людей…». Два года церковь возносила молитвы об этом, два года Ли Джей Рок нёс молитвенные посты
, и произошло чудо. Хотите, верьте, хотите, нет, но на этом месте забил пресный источник. Потом здесь побывали десятки учёных и подтвердили, что это чудо произошло естественным путём. Когда вы окунаетесь в источник, кажется, вы касаетесь какой-то особой чистоты. Это чувство не покидает человека очень долго. Рядом стоят аквариумы, куда налита вода из источника и где вместе живут морские и пресноводные рыбы. По всем биологическим законам, морские рыбы должны умереть. Но не умирают. Учёные-ихтиологи тщательно исследуют воду, рыб, но объяснить это чудо не могут. А мы видим перед собой аквариум и живущих там рыб.
Ночью, глядя на сияющий Сеул, я думал, как же об этом рассказать, ведь так похоже на сказку. И подумал, у верующих чудеса происходят в реальной жизни, ибо они абсолютно верят в реальность чудес с помощью живого Бога. И Библия подтверждает это словами апостола Павла: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять…»
Да, эта необыкновенная поездка в страну благословений, эта встреча с живой церковью святости, напомнила и открыла многое, изначально заложенное в нашей душе: Что есть Бог – Творец и есть мы – творение Божье. И Творец связан со Своим творением невидимыми душевными и духовными нитями. И это реальная возможность общаться между собой. Теперь, творение может заряжаться Божьей силой, Божьей любовью, Божьей милостью. И тогда Дух Божий наполняет человека. А человек, исполненный Святым Божьим Духом, сам в состояние совершать чудеса и повторять вслед за библейским царём Давидом: «Жив Господь!»
Я думал о том, как было здорово, если бы многие люди могли побывать в этом корейском Иерусалиме и убедиться в присутствие чистой небесной силы на нашей грязной и грешной земле.

Share

Дожди накануне света

210609madridЭтим летом во Флориде ежедневно шли дожди. Сначала вдалеке ударял гром, громко, резко, предупреждающе. Потом гром исполнял угрозу и сыпал удары по съёжившему дню часто и мощно. Одновременно с неба летели оскалившиеся змеи молний, они пронзали замершую землю, и как будто уходили вовнутрь её. А уж потом открывались вверху люки небесных водохранилищ и мир заливали потоки, тесно прижатых друг ко другу струй. И продолжалось вечное сражение неба с землёй.
Continue reading “Дожди накануне света”

Share