Религиозные экстремисты. Самир Сельманович

Тот факт, что у нас нет определенности, приходящей вместе со всеми ответами о Боге, имеет явные и очевидные недостатки. Но благодаря Богу, которым нельзя распоряжаться, мы обретаем существенное преимущество: никто не может действовать именем Бога.

Друг детства, вместе со мной принявший веру, после четырех лет отчаянных попыток признался, что не способен оставаться в любви с Богом: «Порой мне хочется, чтобы Бог приковал меня к Себе цепями». Интересно, что Ветхий Завет, Новый Завет и Коран не пользуются подобными образами, описывая отношения человека с Богом. Мы не посажены под замок, не скованы и не заключены Богом. О принуждении не может быть и речи.

Но многим людям все-таки недостает цепей. Они боятся, что оставят Бога или что Бог оставит их, и вместо того, чтобы стремиться к динамичным, исполненным любви взаимоотношениям с Богом, хотят стать Его рабами. Их внутренние цепи выкованы из воображаемых определенностей, порожденных страхами — си­стемой убеждений, которая автоматически исключает все другие убеждения прямо пропорционально тому, насколько эти другие убеждения отличаются от собственных.

Существует широкий спектр способов, которыми люди по­клоняются определенностям о Боге. На одном, менее на­сильственном конце этого спектра — люди, которые глубоко озабочены целостностью своей религии, богословия, бого­служений и традиций, потому и выступают хранителями всех этих ценностей. Они воспринимают свою систему убеждений как симфонию, которую требуется не испол­нять, а обуздать, как сложное, но управляемое музыкальное произведение, охватывающее все, что можно знать о Боге. Вместо того чтобы наполнять свою душу музыкой, эти религиозные дирижеры тратят уйму сил и средств, чтобы контролировать оркестр своих убеждений и обычаев. По­глощенные и зачастую изнуренные разговорами о Боге и своей религии, они перестают слушать музыку. Возлюблен­ный желает играть, танцевать, целоваться и обмениваться ласками, а они слишком заняты управлением оркестром и партитурой. Каждая лишняя нота, каждый пропущенный такт, каждая незавершенная часть, каждый незапланированный звук, каждый новый инструмент, каждая импровизация в жизни человека или религиозной общины вызывают страх, что симфония выродится в какофонию.

Но на другом, более насильственном конце спектра поклонения определенностям, связанным с Богом, обнару­живается еще более серьезная проблема: те, кто боится, что сомнения и неопределенность станут источником ненависти к себе. Им слишком трудно выдержать динамические и неопределенные отношения с нами, другими человеческими существами, и с Богом. Поскольку откровения Божьи и явлены, и скрыты и поскольку доверие и сомнения, пере­плетенные в ткани жизни, представляют для этих людей угрозу, их привлекают действия, с помощью которых они рассчитывают избавить веру от неопределенности. И дают волю разрушению. Акты насилия стали способом подтолкнуть себя из неверия через порог парадокса веры к определенности и категоричности, свойственным разрушению. Смерть — для других и для себя — предпочтительнее неопределенности. Так как этим людям не дает покоя собственное существо­вание, они присваивают себе прерогативу Бога — творить или отнимать жизнь. Эти поклонники определенности не владеют фундаментальным религиозным учением о взаимо­зависимости всего живого. Уничтожение других приводит к уничтожению самих себя. Отстранившись от образа Бога в себе, они действуют под влиянием ненависти к себе.

Таким образом, люди, которых мы называем «религи­озными экстремистами», не очень-то религиозны и даже вообще не религиозны. (Я не причисляю к ним тех, кто доходит до крайностей в целях физического, эмоционально­го или культурного выживания, реагируя на грабительские методы глобальных рынков.) Наоборот, они превращаются в то, что сами презирают. Их преданность делу — зер­кальное отражение преданности недумающего потребителя. Готовность взорвать себя ради доступа к земным благам не выражает ничего, кроме вожделения к эксклюзивным «товарам и услугам», только в этом случае «товары и услуги» будут небесными, а не земными, а их поставщиком считают Бога.

Однако символика и метафорический язык религии предполагают приглашение к чудесным отношениям с Богом, к отношениям, подкрепленным как известным, так и неизвестным. Вера просит нас войти в историю любви. С Возлюбленным мы можем естественным, подлинным и абсолютным образом претендовать на то, чтобы Бог внес определенность в нашу беспорядочную жизнь. Хотя любовь с Богом вряд ли обеспечит нас абсолютными знаниями о Нем, она безраздельно завладеет на­шими сердцами. Наша жизнь полностью преобразится — настолько кардинально, что нам придется прибегать к языку превосходных степеней, чтобы рассуждать о ней.

Мы говорим о нашем Возлюблен­ном как о «единственном» и «полном и окончательном», потому что связь с Возлюбленным ощущается цели­ком, а не частично. Таким образом, наш конфессиональный язык любви естественно и неподдельно превосходен. Иначе и быть не может. Сплетаясь в этих объятиях, недостаточно уверять любимого, что он или она «замечательные». Мы воспринимаем своего Возлюбленного как «величайшего», «единственного», и так далее.

Но так называемые религиозные экстремисты ничего подобного не делают. Они отвергают глубочайшие учения своей религии о Боге не потому, что они любят Бога, а потому, что не любят. Бесконечные нюансы подлинных отношений с Богом невыносимы для них, поэтому им при­ходится выдумывать низшее божество, к которому можно обращаться в актах разрушения.

В своем лучшем проявлении религии учат нас любить жизнь, несмотря на неопределенности. Люди, уничтожаю­щие себя или других именем своей религии, на самом деле не знают, как любить и быть любимыми. Вот почему, как это ни парадоксально, их не может остановить ничто, кроме любви. В таком случае мне непонятно, почему мы называем их «религиозными экстремистами». Отсюда следует, что они — религиозные «тяжеловесы». А кто же тогда люди, которые от­важно и смиренно живут, несмотря на сложности и вопросы без ответов, посвящают всю свою жизнь служению другим людям, страдают от несправедливости, даже становятся ис­тинными мучениками (их вынуждают страдать), бросают вызов культуре насилия и находят способы изменить мир, не разрушая его? Неужели — «легковесы»?

Иоанн, — вероятно, пер­вый мистик христианской церкви и автор четверто­го евангелия, — в своем послании пишет о Боге особенно необычным об­разом. Вместо того чтобы пересыпать свои слова о Боге отрицаниями, сравнениями, контрастами, метафорами и другими лингвистическими ухищрениями, позволяющими осторожно приблизиться к концепции Бога, Иоанн предпринимает страстную попытку напрямую высказаться о том, кто есть Бог.

«Возлюбленные! — пишет он. — Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога; кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь… Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем». Иоанн отождеств­ляет Бога с любовью, помещает Бога в каждого, кто любит, а каждого любящего — в Бога. Почувствовав склонность новорожденной религии занимать позицию единственной хранительницы Бога в мире, Иоанн, настаивая, что «любовь Божия к нам открылась» в том, что Бог послал нам Иисуса, выходит за рамки христианских представлений о значении слова «Бог» и связывает скрывающуюся за ним реальность со всем человечеством.

История вселенной — это история любви. Нас обнимает мать, когда мы еще малы, обнимают любимые, когда мы взрослеем, обнимают дети, когда мы стареем, но кто бы нас ни обнимал, опекун, друг или добрый незнакомец, мы воспринимаем историю вселенной. И всегда обнимает Бог.

Мою жажду определенности не утолило сидение на старой скамейке в раздумьях о Боге. Я продолжал желать Его прикосновения. И Он коснулся меня. Потому я и остался верующим! Мое неосуществленное стремление к Богу слаще любого другого исполнившегося желания.

«Это все о Боге»

Share

Мы теряем главное в суете повседневности.

Холодным январским утром на станции метро Вашингтона расположился мужчина и стал играть на скрипке. На протяжении 45 минут он сыграл 6 произведений. За это время, так как был час пик, мимо него прошло более тысячи человек, большинство из которых шли на работу.

За 45 минут игры только 6 человек ненадолго остановились и послушали, еще 20, не останавливаясь, бросили деньги. Заработок музыканта составил $32. Никто из прохожих не знал, что скрипачом был Джошуа Белл – один из лучших музыкантов в мире. Играл он одни из самых сложных произведений, из когда-либо написанных, а инструментом служила скрипка Страдивари, стоимостью $3,5 миллиона. За два дня перед выступлением в метро, на его концерте в Бостоне, где средняя стоимость билета составляла $100, был аншлаг.

Игра Джошуа Белла в метро является частью социального эксперимента газеты Вашингтон Пост о восприятии, вкусе и приоритетах людей, принципы которого были: в будничной среде в неподходящий момент ощущаем ли мы красоту? Остановимся ли чтобы оценить ее? Распознаем ли талант в неожиданной обстановке?

Один из выводов из этого эксперимента может быть следующим: если мы не можем найти время на то что бы ненадолго остановиться и послушать лучшие из когда-либо написанных музыкальных произведений в исполнении одного из лучших музыкантов планеты; если темп современной жизни стал настолько стремителен, что мы становимся слепы и глухи к таким вещам. тогда зачем же нам такая жизнь? Зачем нам непрестанная погоня за чужими навязанными ценностями? И что еще мы теряем в этой безумной гонке?

Ответ один: мы теряем саму жизнь.

Share

Состояние замкнутости. Ролло Мэй

Одной из форм потери свободы является состояние замкнутости. Под замкнутостью понимается сужение сферы сознавания, подавление и другие распространенные невротические реакции, возникающие в ответ на тревогу. В истории, говорит Кьеркегор, такое состояние называли “одержимостью”. Он приводит библейские примеры истерии и немоты, из которых можно понять, что это состояние имеет отношение к разнообразным клиническим формам неврозов и психозов. По мнению Кьеркегора, главная проблема, возникающая при этом, – несвободное отношение к добру. Тревога принимает форму боязни добра; в результате человек отказывается от свободы и тормозит свое развитие. Свобода же, утверждает Кьеркегор, есть открытость; “свобода есть постоянное общение”. В состоянии одержимости “несвобода становится все более замкнутой и не хочет общения”. Кьеркегор поясняет, что замкнутость не имеет отношения к творческим резервам человека; это уход в себя и постоянное отрицание. “Одержимый замыкается не для того, чтобы остаться с чем-либо наедине, он замыкает самого себя”. Поэтому философ утверждает, что замкнутость делает человека скучным (поскольку в нем погасла жизнь) и пустым. Такой человек испытывает тревогу при встрече со свободой и добром (в данном случае эти два термина употребляются как синонимы). Добро, как понимает это слово Кьеркегор, бросает одержимому вызов, призывает его восстановить свою целостность с помощью свободы. Добро, согласно описанию Кьеркегора, есть открытость, стремление к общению с другими людьми.

Кьеркегор полагал, что было бы неправильно из ложного сострадания видеть в замкнувшемся человеке жертву рока, поскольку это значило бы, что тут ничего невозможно сделать. Реальное сострадание побуждает человека прямо глядеть на проблему, испытывая ответственность. Такая ответственность – дело каждого из нас, находимся ли мы в состоянии замкнутости или нет.

“Этическая личность, – продолжает Кьеркегор, – больше всего на свете опасается ссылок на судьбу и эстетических ухищрений, которые под видом сострадания похищают у него драгоценное сокровище – свободу”. Состояние замкнутости в конечном итоге основывается на иллюзиях: “Несложно заметить, что такая замкнутость есть ложь или, если хотите, заблуждение. Но когда теряется истина, исчезает свобода…”. Кьеркегор напоминал тем, кто работает с замкнувшимися людьми, что следует помнить о ценности молчания и всегда хранить “ясность своих категорий”. Он считал, что состояние замкнутости можно излечить с помощью выявления внутренних вещей или, другими словами, с помощью “прозрачности”.

Свободу можно потерять на психосоматическом уровне. Для Кьеркегора “соматическое, психическое и духовное” (то есть возможности) настолько тесно взаимосвязаны, что “непорядок в чем-то одном отражается и на всех остальных”. К двум общепризнанным сферам бытия человека – психике и телу – он добавляет еще одну, которая называется Собой. Кьеркегор не верит, что личность – это просто синтез психического и телесного аспектов человека. Полноценное развитие и раскрытие способностей человека зависит от того, как он, будучи Собой, относится к психическому, и к телесному. Тут мы снова можем заметить, что в представлении Кьеркегора Себя нельзя отождествить с какой-то частью психики, например, с эго. Будучи Собой, человек способен свободно смотреть и на психическое, и на телесное и может действовать, исходя из этой свободы.

Другой пример потери свободы под влиянием тревоги представляет собой ригидная личность. Встречаются люди, пишет Кьеркегор, которые теряют внутреннюю убежденность. “Сторонник самой жесткой ортодоксии вполне может быть одержимым. Он все прекрасно знает, он склоняется перед святыней, истина для него – это совокупность обрядов, он говорит о том, как надлежит предстоять перед Престолом Божиим, сколько раз там надо кланяться. Он знает все – как школьник, который может доказать математическую теорему, используя буквы ABC, – но растеряется, если ему предложат обозначить те же точки буквами DEF. Он испытывает тревогу, когда слышит слова, произнесенные не в том порядке. Посмотрите, как он при этом похож на современного умозрительного философа, который открыл новое доказательство бессмертия души, но в момент смертельной опасности не способен его применить, потому что не взял с собой своих тетрадок”.

Тревога при потере внутренней убежденности может проявляться, с одной стороны, в упрямстве и скептицизме (отрицающая установка), с другой – в суеверии. “И суеверие, и скептицизм есть формы несвободы”. Религиозный фанатик и неверующий оказываются рядом: их представления о мире формирует тревога. Обоим не хватает открытости; “обоим не хватает внутреннего, и они не осмеливаются искать самих себя”.

Кьеркегора не удивляет, что люди изо всех сил стремятся убежать от тревоги. Он говорит о “трусливой эпохе”, когда “человек стремится отвлечься любым доступным способом под янычарскую музыку громких дел, чтобы отогнать свои одинокие мысли, подобно жителям лесов Америки, которые зажигают огни, вопят и гремят жестянками, чтобы отогнать диких зверей”. Ибо тревога причиняет огромную боль. И снова хочется привести яркое и точное описание этой боли, оставленное Кьеркегором: “Ни один великий инквизитор не имеет тех кошмарных орудий пыток, которые находятся в распоряжении тревоги, и ни один шпион не может так удачно выбрать момент для нападения на подозреваемого, когда тот всего слабее, или не может так искусно расставить западни, в которые тот обязательно попадется, как это делает тревога, и ни один самый въедливый судья не может с таким искусством допрашивать обвиняемого, как это умеет тревога, никогда не отпускающая человека от себя, – ни в развлечениях, ни в шуме, ни в работе, ни в игре, ни днем, ни ночью”.

Но попытка убежать от тревоги обречена на провал. Более того, тот, кто желает избавиться от тревоги, теряет бесценную возможность осуществлять себя, не способен учиться быть человеком. “Если бы человек был зверем или ангелом, он бы не мог испытывать тревогу. Но, являясь синтезом того и другого, он способен ощущать тревогу, и чем полнее его тревога, тем более велик этот человек. Это утверждение было бы неверным, если бы, как принято думать, тревога относилась к чему-то внешнему, к тому, что лежит за пределами человека; но в действительности человек сам создает тревогу”.

Кьеркегор вдохновенно пишет о том, что тревога является для человека “школой”. Тревога даже лучший учитель, чем реальность, поскольку от реальности можно на какое-то время отключиться, если избегать встреч с неприятной ситуацией, но тревога непрестанно учит человека, поскольку тот носит ее внутри себя. Кьеркегор понимает, что многим такой совет – учиться у тревоги – покажется глупым, особенно тем людям, которые утверждают, что никогда не тревожились. “На это я бы ответил, что, без сомнения, не стоит страшиться людей или конечных вещей, однако только тот, кто прошел насквозь тревогу возможностей, может научиться не испытывать тревогу”.

С одной стороны – назовем это негативным аспектом – такое обучение предполагает, что мы честно и открыто принимаем человеческую ситуацию. Это означает, что мы не боимся признать факт смерти и другие явления, угрожающие нашему существованию, и эта Angst der Kreatur учит нас понимать реальность человеческой ситуации. “Когда выпускник школы возможности выходит в мир, он знает – лучше, чем ребенок алфавит, – ту истину, что абсолютно ничего не может требовать от жизни и что ужас, гибель, уничтожение живут рядом с каждым человеком, когда такой человек усвоил, что любой сигнал тревоги может предвещать подлинную опасность, такой человек обретает иное понимание действительности, он начинает петь действительности хвалу…”.

Сталкиваясь с тревогой, человек учится подлинной вере или внутренней уверенности. Тогда человек обретает “мужество отказаться от тревоги, не испытывая тревоги, на что способна только вера, – при этом вера не устраняет тревогу, но остается вечно юной и постоянно рождается снова из смертных мук тревоги”.

Читателю, обладающему научным мышлением, может показаться, что Кьеркегор говорит на парадоксальном и поэтическом языке. И это, конечно, правда; но его мысль вполне конкретна, и ее можно выразить в точных научных терминах. Кьеркегор говорит, что тревога будет преследовать человека (если только это не невротик, которому удалось полностью вытеснить весь соответствующий материал), пока он не решит свою проблему. Он утверждает, что человек развивает силу быть Собой вследствие встречи с тревогой. Только таким способом личность достигает зрелости.

Кьеркегор писал о тревоге сто тридцать лет тому назад, когда у него не было рабочих инструментов для интерпретации бессознательного материала (эти средства, доведенные до совершенства, были созданы Фрейдом), – тем удивительнее, что он с такой проницательностью и глубиной предвосхитил современное понимание тревоги, достигнутое психоанализом. В то же время его идеи вписываются в более широкий контекст представлений о человеческой природе, они ближе к мышлению поэтов и философов. Мысли Кьеркегора предвозвещают наступление того дня, о котором мечтал французский физиолог Клод Бернар, того дня, когда “физиолог, теолог, философ и поэт будут говорить на одном и том же языке и смогут понимать друг друга”.

Источник: Ролло Мэй «Смысл тревоги»

Share

Один вкус. Кен Уилбер

…Год назад начал читать “Один вкус” Кена Уилбера. С тех пор докупил почти все его книги, но эту самую первую никак не мог закончить. Взялся за неё случайно, вернее сказать интуитивно. Пару дней читал понемногу, без особого интереса. Вчера в который раз удивился, как часто ответы и подсказки приходят к нам в нужный момент. Прочитал кусок интервью Уилбера одному из журналов, ради которого мне стоило бы читать всю книгу. Мне важно было прочитать понятно сформулированный ответ на вопрос:
– Почему Дух вообще дает себе труд проявляться, особенно когда это проявление неизбежно мучительно?
– Почему Бог воплощается?
– Как познать и прикоснуться к этому?
Поделиться хочется тем, что зацепило особенно.

* * *
«Всякий раз, когда цели того или иного движения лежат во времени, оно всегда прибегает к насилию».

* * *
Есть несколько способов, которыми можно сформулировать эти две важные функции религии. Первая функция — функция создания смысла для «я» — это разновидность горизонтального движения; вторая функция — функция превосхождения «я» — это вертикальное движение (в высоту или в глубину, в зависимости от выбранной метафоры). Первую я назвал трансляцией, а вторую — трансформацией.

При трансляции «я» просто получает новый способ мыслить о реальности или чувственно воспринимать ее. Оно получает новое убеждение, быть может, холистическое вместо атомистического, относительное вместо аналитического или прощение вместо осуждения. Затем «я» учится переводить свой мир и свое существо в понятия этого нового убеждения, или нового языка, или новой парадигмы, и эти новые и чарующие действия перевода, по крайней мере, временно, облегчают или ослабляют ужас, присущий сердцевине отдельного «я».

* * *
Вы поступаете нечестно, в стиле дурной бесконечности, поскольку понимаете: тревожный факт состоит в том, что любое постижение глубины несет с собой ужасное бремя: те, кому позволено видеть, одновременно связаны обязательством недвусмысленно передавать это видение: таково условие. Вам было позволено увидеть истину с уговором, что вы должны сообщать ее другим. И поэтому, если вы увидели, вы просто должны говорить. Говорить с состраданием, или говорить с гневной мудростью, или говорить, используя умелые средства, но вы должны говорить.

И это поистине кошмарное бремя, ужасное бремя, поскольку оно в любом случае не оставляет места робости. Тот факт, что вы можете ошибаться, просто не служит оправданием: ваше сообщение может быть верным или неверным, но это не имеет значения. Как столь резко напомнил нам Кьеркегор, важно то, что только если вы передаете и сообщаете свое видение со страстью, истина тем или иным образом может преодолеть сопротивление мира. Если вы правы или если вы неправы, одна лишь ваша страсть заставит обнаружить то или другое. Ваша обязанность — содействовать этому открытию, что бы оно ни показало, и потому ваша обязанность — провозглашать вашу истину с той страстью и отвагой, на которые вы только способны. Вы должны взывать любым доступным вам способом.

* * *
Вам по-прежнему полностью доступно эго состояния бодрствования, но вы больше не являетесь только им. Скорее самая глубинная часть вас едина со всем Космосом во всем его сияющем великолепии. Вы просто являетесь всем, что возникает от момента к моменту. Вы не видите небо — вы и есть небо. Вы не касаетесь земли — вы земля. Вы не слышите шум дождя — вы и есть дождь. Вы и вселенная представляете собой то, что мистики называют «Одним Вкусом».

* * *
Просветление — это …освобождение от наваждения кинофильма жизни. Это значит очнуться, стряхнуть его с себя. Вы просто смотрите и всегда смотрели кино, как зритель, как Свидетель. Но когда вы принимаете жизнь всерьез — когда думаете, что кино реально, — то забываете, что вы — чистый и свободный Свидетель, и отождествляетесь с маленьким «я» — эго, — как если бы вы были частью фильма, который вы на самом деле просто смотрите. Вы отождествляетесь с кем-то на экране. И потому вы пугаетесь, потому вы плачете, потому вы вообще страдаете.

* * *
Неведение — это отождествление Видящего с инструментами видения. Вместо того чтобы Свидетельствовать тело, мы отождествляемся с ним. Вместо того чтобы Свидетельствовать эго, мы отождествляемся с эго. Вместо того чтобы быть Свидетелем страдания, мы отождествляемся с ним. Но при этом мы неизбежно оказываемся во власти того, с чем отождествляемся; нас терзает все то, что мы не превзошли. Так, привязывая самих себя к позорному столбу страдания, мы терпим произвол пространства, времени и страха.

* * *
Проявление — это не грех; грех — потеряться в проявлениях. Мы думаем, что эго и природа — единственная реальность во всем Космосе, и в этом наш грех и наше страдание. Мы потерялись в грубом кинофильме жизни, забыв, что и проектор, и свет, и экран — это всего лишь формы Одного Вкуса, сверкающая рябь на поверхности сияющей Пустоты.

* * *
Кто же вы? Вы — не внешние объекты, не чувства, не мысли — вы без усилий осведомлены о всех них, и значит, вы — не они. Так кто же вы или что?

Скажите себе так: у меня есть чувства, но я — не эти чувства. Кто же я? У меня есть мысли, но я — не эти мысли. Кто же я? У меня есть желания, но я — не эти желания. Кто же я?

Так вы приступаете к Источнику вашего осознания. Вы отступаете к Свидетелю, и вы пребываете в Свидетеле. Я — ни объекты, ни чувства, ни желания, ни мысли.

Но потом люди обычно делают большую ошибку. Они думают, что если они пребывают в Свидетеле, то увидят или почувствуют нечто действительно замечательное или особое. Но вы ничего не увидите. Если вы что-то увидите, то это будет просто еще один объект — еще одно чувство, еще одна мысль, еще одно ощущение, еще один образ. Но все это — объекты; это то, чем вы не являетесь.

Нет, когда вы пребываете в Свидетеле, сознавая: я — не объекты, я — не чувства, я — не мысли, — все, что вы заметите, — это ощущение Свободы, ощущение Освобождения, ощущение Избавления — избавление от ужасного ограничения отождествления с этими маленькими конечными объектами — вашим маленьким телом, и маленьким умом, и маленьким эго; все это объекты, которые могут быть видимы и потому не являются подлинным Видящим, чистым Свидетелем — тем, что вы есть на самом деле.

* * *
Более всего, Один Вкус — это абсолютная простота. Мистические переживания в тонкой и каузальной сфере часто сопровождаются чувствами грандиозности, испуганного благоговения, сверхъестественного потрясения, света, блаженства и счастья, благодарности и слез радости. Но не при переживании Одного вкуса, которое чрезвычайно обычно и абсолютно просто: просто это.

Я нахожусь здесь, по шею в воде, три часа. Я не знаю, какую часть этого времени я провожу как эго, как Свидетель или как Один Вкус. В состоянии Одного Вкуса всегда присутствует ощущение, что вы постоянно остаетесь в нем, что бы с вами ни происходило, и потому вы в действительности никогда не чувствуете, что входите в него или покидаете его. Это просто так, всегда и навеки, даже сейчас, даже в конце мира.

* * *
Радость не бывает духовной, если только она не может принимать во внимание радость других людей. Радость, ограниченная исключительно твоим собственным эго, может быть радостью, но это вовсе не духовная радость или сущность радости или что-либо в этом роде. Она сосредоточена на себе, поглощена собой, прославляет себя, и если кто-то так представляет себе Дух, то он глубоко заблуждается.

* * *
Как правило, люди ощущают себя пойманными в ловушку жизнью, поскольку воображают, что они на самом деле находятся во вселенной, и потому вселенная способна прихлопнуть их, как букашку. Это не так. Не «вы во вселенной» — вселенная в вас.

Типичный ход рассуждений таков: мое сознание находится в моем теле (главным образом в голове); мое тело находится в этой комнате, а комната — в окружающем пространстве, то есть вселенной. Это верно с точки зрения эго, но абсолютно неверно с точки зрения Духа.

Если я пребываю как Свидетель, становится очевидно, что в данный момент я не нахожусь в своем теле — мое тело находится в моем осознании. Я осознаю свое тело, следовательно, я — не мое тело. Я — чистый Свидетель, в котором сейчас возникает мое тело. Не я нахожусь в своем теле — мое тело находится в моем сознании. Поэтому будьте сознанием.

Если я пребываю как Свидетель, становится очевидно, что в данный момент я не нахожусь в этом доме — этот дом находится в моем осознании. Я — Свидетель, в котором сейчас возникает этот дом. Не я нахожусь в этом доме — этот дом находится в моем сознании. Поэтому будьте сознанием.

Если я смотрю из этого дома на окружающую местность — скажем, это земля, уходящая к горизонту, большой кусок неба, другие дома, дороги и автомобили, — короче говоря, если я смотрю на открывающуюся передо мной вселенную и если я пребываю как Свидетель, становится очевидно, что в данный момент я не нахожусь во вселенной — вселенная находится в моем осознании. Я — Свидетель, в котором сейчас возникает эта вселенная. Не я нахожусь во вселенной — вселенная находится в моем сознании. Поэтому будьте сознанием.

Верно, что физическая материя вашего тела находится внутри материи дома, а материя дома — внутри материи вселенной. Но ваше существо не исчерпывается чисто физическим аспектом. Кроме этого, вы — Сознание, как таковое, для которого материя служит всего лишь внешней оболочкой. Эго принимает точку зрения материи и потому постоянно пребывает в плену материи, пойманное в ловушку и истязаемое физикой боли. Но боль тоже возникает в вашем сознании, и вы можете либо быть в боли, либо находить боль в себе, так что вы окружаете боль, вы больше, чем боль, вы превосходите боль, пребывая в бескрайнем просторе чистой Пустоты, которая представляет собой вашу глубинную и подлинную сущность.

Так что же я вижу? Если я сжимаюсь до эго, кажется, будто я заключен в теле, которое заключено в доме, который находится в окружающей его огромной вселенной. Но если я пребываю как Свидетель — бескрайнее, открытое сознание, — становится очевидно, что не я нахожусь в теле, в тело во мне; не я нахожусь в доме, а дом во мне; не я нахожусь во вселенной, а вселенная во мне. Все это возникает в бескрайнем, открытом, пустом, светящемся Пространстве изначального Сознания прямо сейчас, и прямо сейчас, и вовеки прямо сейчас.

Поэтому будьте Сознанием.

Share

ПРЕДАНИЕ О ЗОЛОТОМ СЕРДЦЕ. Митрополит Иларион (Алфеев)

Церковь первых трех столетий после Христа жила интенсивным чувством присутствия Христа. Этому способствовали гонения на христиан со стороны римских императоров. Ранняя Церковь знает много примеров мученичества, когда христиане мужественно предавали себя на смерть, будучи уверены в том, что сразу же после смерти они встретят Христа.

В царствование императора Траяна (98–117) антиохийский епископ Игнатий Богоносец был приговорен к смерти. В сопровождении десяти жестоких стражников Игнатий шел в Рим, где его должны были отдать на растерзание львам. Он не боялся смерти, но желал ее, потому что думал о предстоящей встрече со Христом. На пути он написал семь посланий, которые сохранились до наших дней. В одном из них, к Римлянам, он говорит:

Я пишу Церквам и всем говорю, что добровольно умираю за Бога…
Я – пшеница Божия, и пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым…
О, если бы не лишиться мне приготовленных для меня зверей!
Молюсь, чтобы они с жадностью бросились на меня…
Лучше мне умереть за Иисуса Христа, нежели царствовать над всей землей.
Его ищу, за нас умершего, Его желаю, за нас воскресшего…
Живой пишу вам, горя желанием умереть.
Моя любовь распялась, и нет во мне огня, любящего материальное вещество,
но вода живая, говорящая во мне, взывает: иди к Отцу.

В Риме Игнатий был брошен на съедение львам. Идя на казнь, он непрестанно повторял одно имя – “Иисус”. После его смерти среди христиан распространилось предание, согласно которому львы растерзали мученика, но не тронули его сердце: один из воинов рассек сердце мечом и внутри него обнаружил написанное золотыми буквами имя Иисуса. Как бы мы ни относились к этому преданию, фактом остается то, что Игнатий отдал свою жизнь за Христа, Которого любил всем сердцем и всей душой: мистическое чувство близости Христа помогло ему с готовностью и радостью пойти на смерть.

Источник:
http://bishop.hilarion.orthodoxia.org/print/1-3-3-7-14-4

Share

СМЕЕМ ЛИ МЫ НАДЕЯТЬСЯ НА СПАСЕНИЕ ВСЕХ? Старец Силуан, Два вектора Писания, Ориген. Каллист (Уэр), епископ Диоклийский

“Бог не допускает зла, Он зло исправляет”

св. Исаак Сирин

“Любовь не может этого понести”

Каковы бы ни были наши нынешние познания, все равно остаются вопросы, на которые мы не можем ответить; но не задавать их себе мы тоже не можем. Пытаясь заглянуть за порог смерти, мы спрашиваем себя:
– Как возможно существование души вне тела?
– Какова природа нашего бестелесного сознания между смертью и окончательным воскресением?
– Как связано наше нынешнее тело с “телом духовным” (1 Кор 15, 44), которое получат праведники в жизни будущего века?

Наконец – и это самое насущное – мы спрашиваем себя, смеем ли надеяться на спасение всех?
На этом вопросе я и хочу сосредоточиться. Даже если ответить на него так и не удается, сам поиск ответа существенно проясняет для нас взаимоотношения Бога с миром. Завершится ли история спасения примирением всех со всеми? Каждому ли творению в конце концов найдется место в единой Троице, в безначальном и бесконечном потоке взаимной любви между Отцом, Сыном и Святым Духом?
“Грех в нашей природе, Но все будут в порядке, Всё будет хорошо”.
Вправе ли мы подписаться под столь решительным утверждением св. Юлиании Норвичской, как это сделал Т. С. Элиот в последнем из своих “Четырех квартетов”?
Поставим вопрос более четко, обратившись сначала к словам православного русского монаха XX века, а потом к начальной главе книги Бытия. Волнующая нас дилемма предельно ясно сформулирована в следующем разговоре, записанном архимандритом Софронием, учеником старца Силуана из Афона:
«Для старца Силуана было особенно характерным молиться за умерших, томящихся во аде… Для него было несносным сознавать, что люди будут во “тьме кромешной”. Помним его беседу с одним монахом-пустынником, который говорил:
– Бог накажет всех безбожников. Будут они гореть в вечном огне.
Очевидно, ему доставляло удовлетворение, что они будут наказаны вечным огнем. На это старец Силуан с видимым душевным волнением сказал:
– Ну, скажите, пожалуйста, если посадят тебя в рай, и ты будешь видеть, как кто-то горит в адском огне, будешь ли ты покоен?
– А что поделаешь, сами виноваты, говорит тот.
Тогда старец со скорбным лицом ответил:
– Любовь не может этого понести… Нужно молиться за всех».
1
В том-то и состоит наша проблема. Старец Силуан взывает к Божьему состраданию: “Любовь не может этого понести”. Отшельник же настаивает на человеческой ответственности: “Сами виноваты”. Мы сталкиваемся с двумя явно противоречащими друг другу принципами: Бог есть любовь и человек свободен.
Как же следует понимать и как согласовать эти два принципа? Бог есть любовь, гласит первый, и эта Его любовь щедра, неисчерпаема, бесконечно терпелива. Это значит, что Он никогда не перестанет любить всякое созданное Им разумное творение, но милостиво будет хранить их до тех пор, пока они, быть может, через мириады лет, в конце концов, свободно и добровольно не обратятся к Нему. Но как в таком случае быть со вторым принципом, согласно которому – человек свободен? Где же место для выбора, если Божия любовь все равно восторжествует? Как можем мы быть подлинно свободными, если нам, в конце концов, не из чего выбирать?
Но посмотрим на эти вопросы несколько иначе. На первой странице Библии говорится: “И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма” (Быт 1, 31). Итак, вначале было единство, все творение в полной мере было причастно истине, добру и красоте Творца. Так можем ли мы утверждать, что в конце будет не единство, а разделение (dualism)? Остается ли противостояние добра и зла, рая и ада, радости и муки? Если мы исходим из того, что Бог сотворил мир “хорошим весьма”, но при этом соглашаемся с тем, что значительная часть Его разумных созданий будет на веки вечные отделена от Него и кончит невыносимыми муками, не предполагаем ли мы, что творение “не получилось” и Бог побежден силами зла? Устраивает ли нас такой вывод? Или мы, хотя бы призрачно, смеем видеть за разделенностью окончательное восстановление единства, когда снова “все будет хорошо”?
К. С. Льюис во всеобщее спасение не верил: “Не все будут искуплены, – писал он. – Это утверждение, как никакое другое во всем христианстве, я, будь моя воля, с большой радостью бы оттуда вычеркнул. Но оно находит полное подтверждение в Писании, особенно в словах Самого Господа; его всегда почитал за истину весь христианский мир, и оно согласуется с разумом”.2 Так ли прав Льюис? Действительно ли “универсализм” столь вопиюще противоречит Писанию, преданию и разуму?

Два “вектора” Писания


В Новом Завете, как мне кажется, несложно отыскать тексты, недвусмысленно предупреждающие нас о перспективе нескончаемых мучений в аду. Взять хотя бы три речения, которые приписывают непосредственно Христу.
Мк 9, 43; 47-48: “И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геену, в огонь неугасимый. /… / И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь их не умирает, и огонь не угасает” (ср. Мф 18, 8-9; Ис 66, 24).
Мф 25, 41 (из притчи об овцах и козлищах): “Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: “идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его”.
Лк 16, 26 (слова Авраама, обращенные к богачу в аду): “И сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят”.
Трудно и едва ли возможно говорить о жизни после смерти, не прибегая к метафорам и символам. Поэтому не удивительно, что во всех приведенных текстах используется метафорический, “образный” язык – “огонь”, “червь”, “великая пропасть”. Конечно, метафоры не следует воспринимать буквально, но едва ли можно не заметить скрытый в них смысл: огонь, как сказано, “неугасимый” и “вечный”; червь “не умирает”; пропасть непроходимая. Если “вечный” (aionios, Мф 25, 41) на самом деле означает просто “вековой” – длящийся нынешний эон (временной период), но не переходящий в жизнь будущего века, и если пропасть лишь временно непроходима, то почему в Новом Завете об этом не сказано прямо?
Пожалуй, эти и другие “геенно-огненные” тексты лучше рассматривать на фоне других, реже цитируемых фрагментов Нового Завета, которые указуют, скорее, на “универсалистское” направление.
Параллель между всеохватностью греха, с одной стороны, и всеобщностью искупления, с другой, проводится в целом ряде посланий апостола Павла. Наглядней всего она представлена в Первом Послании к Коринфянам, где апостол Павел проводит аналогию между первым и вторым Адамом: “Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут” (1 Кор 15, 22). Несомненно, слово “все” в обеих частях этого предложения несет одинаковый смысл. Похожие высказывания содержатся также в Послании к Римлянам: “Посему как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни” (Рим 5, 18); “ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать” (Рим 11, 32). Можно бы возразить, что в этих трех текстах Павел имеет в виду лишь возможность всеобщего искупления смертью и воскресением Христовым. Но это еще не означает, что все будут или должны быть спасены: спасение зависит от сознательного выбора каждого. Можно сказать, что оно всем предложено, но не все его примут. На самом же деле, апостол Павел не просто предполагает возможность – он выражает твердое упование. Он не говорит: “может быть, все оживут”, но – “все оживут”. По меньшей мере, это вселяет в нас надежду на спасение всех. Следовательно, К. С. Льюис, утверждая бесспорный факт, что “не все будут искуплены”, противоречит апостолу Павлу.
Та же нота безусловного упования еще отчетливей слышна в Первом Послании Коринфянам. Для Оригена это ключевой текст. Христос будет царствовать, утверждает апостол Павел, “доколе [Бог] низложит всех врагов под ноги Свои… Когда же все покорит Ему [Сыну], тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем” (1 Кор 15, 27-28). Фраза “все во всем” (panta en pasin), бесспорно, указывает не на окончательное разделение (dualism), а на всеобщее и окончательное примирение в конце времен.
Отметим также другой текст, существенно повлиявший на арминиан и Джона Уэсли: “Ибо это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу, Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины” (1 Тим 2, 3-4). Здесь, конечно, можно сказать, что автор не утверждает неизбежно спасение всех, но лишь говорит, что это угодно Богу. Но вправе ли мы полагать, что Божия воля может быть нарушена? Выходит, и этот текст оставляет нам, по крайней мере, надежду на всеобщее спасение.
Итак, аппелируя к Писанию, необходимо принимать во внимание всю сложность и противоречивость его свидетельства. Не все в нем указывает в одном направлении, есть два противоположных “вектора”. Некоторые тексты как будто бросают нам вызов. Бог призывает, а не принуждает. Я свободен в своем выборе принять или отвергнуть зов Божий. Будущее неизвестно. Что именно мне определено? Может быть, меня выдворят с брачного пира? Но есть и другие тексты, в которых столь же решительно утверждается верховное владычество Бога. В конечном счете, Бог побежденным быть не может. “Все будет хорошо”, и в конце действительно Бог будет “все во всем”. Наш выбор и всевластие Бога – таковы два “вектора” Нового Завета.

Бог – Вселенский целитель


Перейдем от Писания к традиции и обратимся сначала к автору, более, чем кто-либо в христианстве, связанному с традицией универсалистского мышления, – к Оригену Александрийскому. На протяжении веков его превозносили и клеймили с равной силой. Превозносил его, к примеру, его соотечественник, александриец Дидим Слепой, называвший Оригена “величайшим учителем Церкви после апостолов”.3 А св. Винсент Лоранский восклицает: “Кто не предпочел бы ошибаться вместе с Оригеном, чем быть правым с кем-нибудь другим?”.4
Неожиданное, хотя и типичное выражение противоположной точки зрения находим в истории, рассказанной основателем общежительного монашества в Египте св. Пахомием. Во время беседы с посетившими его монахами Пахомий не мог понять, откуда исходит “премерзкий запах”. Вдруг он сообразил, откуда этот запах: его гости были оригенистами. “Узрел, и Бог мне свидетель, что все читающие Оригена и принимающие написанное им, будут ввергнуты в адову пучину. Их участь – тьма внешняя, где плач и скрежет зубовный… Соберите же все Оригеновы писания, какие у вас есть, и бросьте в реку”.5 К сожалению, совету Пахомия последовали слишком многие – труды Оригена безнадежно уничтожались, в результате чего несколько его главных сочинений дошли до нас не в греческом оригинале, а лишь в переводах. Печальная участь постигла, в частности, трактат “О началах”, в котором Ориген наиболее полно излагает свое учение о конце мира. Поэтому нам ничего не остается, кроме как полагаться на латинский, причем не везде точный, перевод Руфина.6
К чести Оригена следует сказать, что он оказался смиренней своих главных критиков – Иеронима и Юстиниана. Ориген никогда не “вламывается” в глубины богословия, но благоговейно склоняет голову перед божественной тайной. Он даже мысли не допускает, что у него есть все ответы. Это смирение проявляется, прежде всего, в том, как он говорит о Последних Вещах и о грядущей надежде. «Конец или совершение есть объявление совершенных вещей, – пишет он. – Это обстоятельство напоминает нам, что всякий желающий читать об этом совершении или познавать его, должен приступать к размышлению о столь возвышенных и трудных предметах с умом совершенным и искусным. /… / Впрочем, мы говорим об этих предметах с большим страхом и осторожностью и более исследуем и рассуждаем, чем утверждаем что-нибудь наверное и определенно».7
Но при всем своем смирении Ориген, тем не менее, был осужден и анафематствован как еретик на V Вселенском соборе, созванном в Константинополе в 553 году в правление императора Юстиниана. Первая из направленных против него пятнадцати анафем гласит: “Если кто утверждает мистическое предсуществование душ и следующий из него чудовищный apocatastasis, да будет тому анафема”.8 Кажется, предельно ясно и недвусмысленно: вера в окончательное “восставление” (apocatastasis) всякого творения и всякой личности, т. е. вера во спасение всех, в том числе и самого дьявола, официальном постановлении Вселенского собора, т. е. наивысшего земного вероучительного авторитета, со всей определенностью названа еретической.
Однако существуют некоторые сомнения в том, что эти 15 анафем действительно были приняты V Вселенским собором. Они могли быть поддержаны “малым собором”, собиравшимся в первые месяцы 553 года непосредственно перед началом основного собора. Но в таком случае они не обладают вселенской полнотой, даже если отцам Собора эти пятнадцать анафем были уже известны и они не пытались ни отменить, ни изменить их.9 Но независимо от этого, формулировка первой анафемы стоит того, чтобы ее рассмотреть. Речь идет не только об apocatastasis’e, т. е. восставлении, но о двух взаимосвязанных составляющих Оригенова богословия: о его рассуждениях о начале, т. е. о предсуществовании душ и предмирном грехопадении; и о его учении о конце, о всеобщем спасении и окончательном всеобщем примирении. Как видим, эсхатология Оригена непосредственно следует из его протологии – и обе они отвергаются.
То, что первая из пятнадцати анафем одной и той же фразой осуждает протологию и эсхатологию, вполне объяснимо – Ориген мыслит их как нераздельное единство. Он полагал, что вначале было царство logikoi или мыслящих умов (noes), существовавших до сотворения материального мира в виде бестелесных разумов. Изначально все logikoi пребывали в совершенном единстве с Создателем-Логосом. Затем произошло предвселенское грехопадение. Все logikoi, кроме одного logikos (ставшего человеческой душой Христа), отпали от Логоса и сделались кто ангелами, кто людьми, а кто и демонами, в зависимости от глубины падения. Они получили тела, отражающие степень их грехопадения: ангелы – легкие, эфирные, демоны – темные, отвратительные и люди – нечто среднее между тем и другим. В конце же, полагал Ориген, этот процесс расчленения будет пущен вспять. Ангелы, люди или демоны – все вернутся к единству с Логосом; изначальная гармония творения восстановится и вновь “Бог будет все во всем” (1 Кор 15, 28). Представление Оригена, таким образом, циклично – конец будет подобен началу.
Итак, первая из пятнадцати антиоригеновых анафем направлена, как уже было сказано, не только против учения Оригена о вселенском примирении, но против всего понимания им истории спасения – против идеи предсуществования душ, предмирного грехопадения и apocatastasis’a, рассматриваемой как единое и неделимое целое. Но предположим, мы отделили его эсхатологию от его протологии; предположим, что мы отвергли все рассуждения о царстве вечных logikoi; предположим, наконец, что мы придерживаемся общепринятого христианского представления, согласно которому никакого предсуществования души нет, но всякая новая личность обретает жизнь в единстве души и тела уже в момент зачатия эмбриона в материнском лоне (или вскоре после того). Но и в таком случае мы вполне могли бы принять учение о всеобщем спасении не как самоочевидную данность (чего, впрочем, не утверждал и Ориген), а как искреннее чаяние сердца, как предвосхищение и надежду. Тем самым мы размыкаем Оригенов круг и не подпадаем под упомянутые анафемы. Об этой возможности еще будет сказано в связи с представлениями св. Григория Нисского, пока же рассмотрим, как Ориген обосновывает конечный apocatastasis.
Многие убеждены, что вера во всеобщее спасение ущемляет данную нам свободу выбора, поскольку она подразумевает неизбежное торжество Божьей любви. Ориген, безусловно, предчувствовал возражения такого рода, тем не менее, при всей своей надежде и, может быть, даже вере в то, что Божья любовь в конце непременно победит, он никогда не умалял исключительной ценности человеческой свободы. Поэтому, утверждая, что “Бог есть любовь”, он не забывает и о другом, дополняющем утверждении: “Человек свободен”. Так, рассуждая о покорении всего Христу, а Христа – Отцу (1 Кор 15, 28), он замечает: “Это покорение будет совершаться некоторыми определенными способами, путем определенного научения и в определенные времена. При этом никакая необходимость не будет принуждать к покорению, так что весь мир будет покорен не силой, но словом, разумом, учением, призванием к добру, наилучшими учреждениями, а также надлежащими и соответствующими угрозами, справедливо устрашающими тех, кто пренебрегает своим здоровьем и заботою о своем спасении и пользе”10. Ориген высказывается совершенно ясно: принуждения или насилия нет. Если Божья любовь, в конце концов, восторжествует, это произойдет лишь потому, что ее, свободно и добровольно, примет вся разумная тварь. Apocatastasis Оригена – не очередной вывод из некой умозрительной теории, это – надежда.
Здесь мы сталкиваемся с трудностью, которая часто возникает не только в связи со спорами о всеобщем примирении в конце времен, но и в связи со всем нашим христианским опытом в “настоящем времени”, т. е. здесь и сейчас. Есть соблазн считать, что Божья милость и человеческая свобода неизбежно противоречат друг другу или даже исключают друг друга; потому нам нередко кажется, что чем сильнее благодать, тем меньше остается у нас свободы. Но разве это не ложная дилемма?
По словам Джона А. Т. Робинсона, “каждый может вспомнить случай, когда всевластная сила любви заставляла его ответить благодарностью. Но даже под столь странным принуждением разве чувствовал кто-нибудь свою свободу ущемленной, а себя униженным? Не в эти ли моменты человек (возможно, лишь на короткий миг) открывает дотоле неведомого “себя”, его жизнь обретает полноту и целостность, непостижимым образом связанную с его откликом на любовь другого? И это верно всегда, каким бы крепким ни было это принуждение любви, и более того: чем крепче оно, тем вернее. Под “принуждением” Божьей любви во Христе каждый из нас раскрывается и осуществляется во всей своей полноте. Опыт поколений свидетельствует, что любовь может стать совершенной только в служении“11.
Несомненно, в жизни будущего века любовь Божия восторжествует в высшей степени. Ее победоносная сила – сила любви сострадающей – и потому ее победа не унижает, а возвышает нашу свободу.
Ориген особенно осторожен, когда говорит о спасении “сатаны и ангелов его”. Совершенно ясно, что он рассматривает это не как данность, а лишь как возможность. В “Комментарии на Иоанна” он только ставит вопрос: “Поскольку люди способны раскаиваться и обращаться от неверия к вере, не отпугнет ли нас утверждение чего-то подобного и об ангельских силах?”12. В сочинении “О молитве” Ориген всего лишь говорит о том, что в будущем веке у Бога есть замысел и о дьяволе, но каков этот замысел сейчас, мы не знаем: “Бог распорядится о нем, но как – мне не ведомо”13. В трактате “О началах” этот вопрос оставлен на суд читателя:
“Против нас враждуют и противоборствуют именно эти существа, которые без всякой осмотрительности ниспали из лучшего состояния и к которым относятся так называемые дьявол и ангелы его, а также и прочие чины злобы, о которых упомянул апостол в чине противных сил. Но, спрашивается, некоторые из этих чинов, действующих под начальством дьявола и повинующихся его злобе, могут ли когда-нибудь в будущие века обратиться к добру ввиду того, что им все же присуща способность свободного произволения, или же постоянная и застарелая злоба, вследствие привычки, должна обратиться у них как бы в некоторую природу? Ты, читатель, должен исследовать, действительно ли эта часть (существ) совершенно не будет во внутреннем разногласии с тем конечным единством и гармонией, ни в этих видимых временных веках, ни в тех, невидимых и вечных?“.14
Здесь Ориген допускает две возможности: либо демоны все еще обладают силой свободной воли, либо они уже пересекли ту роковую черту, за которой невозможно раскаяние. Однако он не выносит приговор, обе возможности остаются открытыми.
Это наводит на любопытный вопрос, который я как-то задал одному греческому архиепископу. Нам предстояло провести четыре часа в дороге, и я надеялся таким образом скоротать время. Итак, если предположить, что дьявол, существо наверняка очень одинокое и несчастное, в конце концов может раскаяться и будет спасен, почему мы никогда не молимся за него? К моему разочарованию (так как в тот момент я не мог придумать никаких других тем для разговора), архиепископ разрешил мой вопрос быстро и безапеляционно: “Не лезьте не в свои дела”, – отрезал он. И был прав. Для нас, людей, дьявол – вечный враг, и потому незачем вступать с ним в какие-либо переговоры, ни молиться о нем, ни вообще иметь с ним дело. Его спасение – не наша забота. Да, у дьявола свои отношения с Богом, о чем мы знаем из пролога книги Иова, когда “Противоречащий” появляется при небесном дворе среди “сынов Божиих” (Иов 1, 6-2, 7). Однако у нас нет ни малейшего представления о характере этих отношений, поэтому заглядывать в них бессмысленно. Тем не менее, даже если молиться о дьяволе не наша забота – это еще не означает, что он окончательно и бесповоротно исключен из милости Божией. Мы действительно не знаем. Говоря словами Виттгенштейна, “когда человек не может о чем-то говорить, он должен об этом молчать”15.
Самый сильный Оригенов аргумент в пользу универсализма содержится в представленном им анализе наказания. Чтобы прояснить его позицию, выделим три основные причины, какими обычно оправдывают применение наказания.
Первая причина – карательная. Принято считать, что злодей заслуживает страданий, прямо пропорциональных совершенному им злу. “Око за око и зуб за зуб” (Исх 21, 24) – только так может быть восстановлена справедливость. Однако этот принцип со всей категоричностью отвергает Христос в Нагорной проповеди (Мф 5, 38). И если нам, людям, Христос запретил таким способом наказывать наших собратьев, по какому праву мы приписываем мстительность и намерение карать Богу? Было бы кощунством предполагать, что Святая Троица обуяна жаждой мести. Да и в любом случае, как нам кажется, Бог поступил бы несправедливо, если бы стал налагать пожизненное наказание в качестве возмездия за ограниченную во времени глупость.
Вторая причина гласит: “наказание нужно для устрашения”. Только перспектива адова огня способна удержать нас от злых поступков. Но, спрашивается, почему в качестве “пугала” для нас годится только нескончаемое, вечное наказание? Не достаточно ли пригрозить потенциальным злодеям мучительным, чрезвычайно долгим, но все же не бесконечным отделением от Бога? Как бы там ни было, но слишком очевидно, и особенно в наши дни, что угроза адова огня больше не срабатывает. Если мы надеемся своей проповедью христианской веры хоть сколько-нибудь серьезно повлиять на других, нам нужна не отрицательная, а положительная стратегия. Не лучше ли вместо жутких угроз попытаться пробудить в людях удивление Божьим миром и способность любить.
Остается третья причина – наказание исправляет нравы. Собственно, такое представление, как считал Ориген, приемлемо с этической точки зрения. Наказание нравственно, когда оно исцеляет злодея, а не только карает или удерживает от зла. Когда родители наказывают своих детей, или государство – преступника, целью должно быть только исцеление, исправление наказуемых. Собственно, ради этого, как убежден Ориген, и посылает нам наказания Бог; Он всегда действует как “врач наш”.16 Иногда доктор вынужден прибегать к крайним средствам, причиняющим мучения больному (особенно так было до открытия анестезии). Он может прижечь рану или ампутировать орган. Но всегда это делается с благой целью, ради того, чтобы вернуть больному здоровье. Так же и Бог, врачеватель душ наших, может посылать нам страдания и при жизни, и после смерти, но всегда движет Им нежная любовь, и цель у Него благая – омыть от грехов, очистить и исцелить нас. По словам Оригена, “ярость наказания Божьего служит средством для очищения душ“17.
Итак, если мы принимаем, что наказание есть средство исправления и врачевания (а только такие мотивы наказания “достойно и праведно” приписывать Богу), тогда очевидно, что оно не может длиться бесконечно. Если цель наказания – исцелить, значит, после выздоровления продолжать наказывать – бессмысленно. Но если допустить, что наказание будет вечным, трудно понять, как в таком случае оно может воспитывать или исцелять. Из вечного ада нет выхода, следовательно, нет и исцеления, значит, наказывать таким адом бесполезно и безнравственно. Итак, описанное нами (третье) представление о наказании несовместимо с понятием о вечных адовых муках, скорее, оно заставляет предположить нечто вроде посмертного чистилища. Но в таком случае оно будет не камерой пыток, а здравницей, не тюрьмой, а лечебницей18. В своем величественном видении Бога как Вселенского Целителя Ориген убедительнее всего.

Примечания:
1Archimandrite Sophrony (Sakharov), Saint Silouan the Athonite, 48.^
2The Problem of pain 2 (London: Geoffrey Bles, 1940), 106.^
3См. предисловие Иеронима к сочинению Оригена, Homilis on Ezekiel: ed. Baehrens, 318.^
4Commonitorium 17 (23): tr. C. A. Huertley, Nicene and Post-Nicene Fathers, second series, II (Oxford: James Parker, 1894), 144. ^
5Paralipomena 7: ed. Halkin, 130-32; tr. Armand Veilleux, Pachomian Koinonia, Cistercian Studies Series 45-47, 3 vols. (Kalamazoo, Ml: Cistercian Publications, 1980-82), 2: 28-29.^
6Возникает также вопрос – насколько мы можем полагаться на точность греческих цитат, содержащихся в “Письме Юстиниана к Мине” и использованных Коэчо в его издании сочинения Оригена “О началах”?^
7Ориген, О началах 1. 6. 1, РА, Самара, 1993, с. 77. ^
8Греческий текст см. Franz Diekamp, Die origenistischen Streitigkeiten im sechsten Jahrhundert und das funfte allgemeine Condi (Munster: Verlag Aschendorff, 1899), 90. Ориген заимствовал термин apocatastasis из книги Деяний 3, 21.^
9См Grillmeier and Hainthaler, op. cit., 403-404. Следует отметить, что существует две группы анафем, выдвинутых против Оригена. десять анафем, перечисленных в письме Юстиниана к Патриарху Константинопольскому Мине в 534 году, и пятнадцать, упомянутых в письме Юстиниана 553 года, адресованном епископам, собравшимся в Константинополе накануне открытия Пятого Вселенского Собора Кроме этих пятнадцати анафем, есть еще четыре, касающиеся вопроса о “трех главах”, которые были формально одобрены Пятым Вселенским Собором, а в одиннадцатой содержится общее осуждение позиции Оригена, однако термин apocatastasis отдельно не упоминается.^
10О началах 1 6. 1, с 236^
11Maximos the Confessor, Ambigua (PG 91, 1164B)^
12Nicolas Berdyaev, Dream and reality: Essays in Autobiography (London, 1950), p. 46^
13On Prayer 27. 15; tr. Greer, 146.^
14О началах 1. 6. 3, ее. 80-81.^
15Из предисловия к Логико-философскому трактату.^
16О началах 2. 10. 6, с. 150.^
17О началах 2. 10. 6, с. 151.^
18Православные богословы, как правило, подвергают сомнению учение о чистилище, поскольку оно получило развитие в средневековой, а затем в позднейшей католической теологии, но в то же время большинство из них признают возможность некоей формы очищения после смерти. См. мою книгу (опубликованную под именем timothy Ware) Eustratios Argenti: A Study of the Greek Church Under Turkish Rule (Oxford: Clarendon Press, 1964), 139-60. В другом месте я высказываю идею, что отличие между католическим и православным восприятием “промежуточного состояния”, наступающего после смерти, не так велико, как может показаться на первый взгляд. См. мою статью “One Body in Christ: Death and the Communion of Saints, ” Sobornost 3: 2 (1981), 179-91. ^

Источник: « «ВНУТРЕННЕЕ ЦАРСТВО»

Share

Выбор сердца. Григорий Померанц

Не субъективных и неодносторонних точек зрения нет, и каждый вправе сказать то, что думает: целостность истины складывается из множества осколков. В иных случаях эти острые осколки, попадая в чужую плоть, вызывают жгучую боль, и когда Анна Шмаина писала мне о страданиях, с которыми сочиняла послание мне, я вполне ее понимал. С таким же страданием (еще более долгим и, может быть, еще более глубоким) я писал Солженицыну в 67-м и потом полемизировал с ним в 74-76гг. Я думаю, что такие страдания плодотворны. Так возникают многие тексты: от колючки, попавшей в душу, от боли, которую ты сам испытал или причинил другим. Невозможно мыслить, писать – и никого не задеть. Не только в разговоре о живых людях. С живыми идеями – то же самое.

Я ничего не могу поделать: заведомая мертвечина не вызывает меня на спор. Мне неохота даже думать о ней. Разве отшутиться, вспомнив анекдот или вопрос армянскому радио.Задевает ложь, скрытая личиной живой истины. Хочется эту личину сорвать. И я иду на то, чтобы обидеть людей, которые верят лжепророкам. Но это еще сполгоря. Настоящее горе, когда ложь вплетается в самую сердцевину истины, вырастает из пророческой страсти (в основе своей святой и истинной). В попытке анализа такой болезни невозможно быть совершенно правым, невозможно не резать по живому. Мало того, что людям невыносимо само прикосновение критической мысли к кумиру. Ты сам сознаешь, что антитезис, противопоставленный тезису, тоже не совсем верен и как бы выгнут в сторону от истины, противоположную выгибу твоего противника. И хотя стараешься смягчить противопоказания спора и впрыскиваешь в текст оговорки – в то, что утверждаешь в одном тексте, ограничиваешь в другом, – и споришь с самим собой – но все это не помогает. По крайней мере, на политическом уровне плохо помогает; может помочь очень внимательному читателю; глубоко и спокойно мыслящему; но на обыденном уровне этого читателя нет. И я иду на риск и даже неизбежность политических искажений и несу на себе груз партийной ненависти, который стал гораздо тяжелее с тех пор, как Стендаль записал свою заметную фразу – что  «каждая партия может считать его членом партии своих врагов».

«Ты думаешь правда проста? Попробуй скажи…» (М. Петровых)

«Я верю в способность человека решать, когда соблюдать заповеди (писал я в «Письмах о нравственном выборе»), а когда взять на себя ответственность за нарушение закона… Тот, кто не идет на риск нравственного выбора, зарывает в землю свой талант. В Гефсиманском саду родился новый нравственный порядок – для иудеев соблазн, для эллинов безумие. И этот порядок требует  личного нравственного риска». Мы живем в мире, где законы сталкиваются, спорят друг с другом. И мы должны понять: безгрешного выбора нет, безупречно разумного выбора нет. Мы должны быть готовы решать так, как хорошо выбранные присяжные: из глубины сердца. Допуская право сказать явному преступнику: не виновен.Есть только одно непоколебимое основание: «так я стою и не могу иначе»…

«Записки гадкого утенка»
Гл. «Неразрешимое»

Share

Быть христианином не только по названию. Саду Сундар Сингх

ТИВОЛИ, 6 марта 1922 г.
В 4-й главе Евангелия от Иоанна, в 42-м стихе мы читаем: “А женщине той говорили: уже не по твоим речам веруем; ибо сами слышали и узнали, что Он истинно Спаситель мира, Христос”. То же самое хочу и я сказать вам: не с чужих слов уверовал я, а потому что сам видел воскресшего Христа и истинно знаю, что Он – Бог.

Не так давно я был в Палестине и сидел у этого самого колодезя Иакова. Читая в Евангелии о встрече Христа с самарянкой, я себе не мог это так живо представить. Здесь же картина встала передо мной со всей реальностью. И колодезь, и город Сихарь все еще существуют, все так и сохранилось, как было при Христе. И вот, когда Он попросил самарянку дать Ему пить, она очень удивилась: “Как Ты, будучи Иудей, просишь пить у меня, самарянки?!”
Но Христос не чувствовал Себя иудеем. Он также не видел в ней просто самарянку. Для Него это была душа, которой надо было дать “воду живую”. И Он говорил с ней, как Бог и Спаситель.

“Кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек”. Я это испытал на себе и свидетельствую перед вами, что сделало для меня Святое Евангелие. Когда я был язычником и читал индусские священные книги, я не мог утолить духовной жажды, но, уверовав во Христа, я нашел всё в этом живом Источнике. Христос вполне утолил мою жажду. Из этого источника воды живой может пить каждый. Когда Христос открывается в сердце, никто не в силах молчать. Человек, принявший Христа охотно будет свидетельствовать об своем счастье. Так поступила и эта женщина: она бросила у колодезя свой водонос, забыв, что её ждали с водой, и пошла в город, звать других, говоря, что она нашла Христа. И они, пришедши и услышав Его, уверовали после личного знакомства с Ним.

Такое личное знакомство необходимо всем нам. Христос хочет и может открыться каждому из нас. Для Него все мы дороги. Но несчастье в том, что не каждый готов впустить Его к себе в сердце. Насильно же Бог никогда не действует. Он не тянет силой к добру.

Если вы хотите украсть, Он не станет силой удерживать вашу руку. Если вы хотите лгать, Он не придет зажать вам рот. Если вы хотите другой какой грех совершить, Он не будет вам мешать. Но, если в вас есть стремление к Нему, к Его любви, к добру, – Он вас примет и поможет. Но Он хочет, чтобы ваше приход к Нему и совершенствование были добровольными.

К несчастью, люди видят лишь своими телесными глазами, духовные же глаза их закрыты. Оттого они и не видят Бога или же видят Его, как бы сквозь туман. То же было и с учениками Господа, которые три года провели со Христом. А когда Он, по Воскресении Своем, явился им по дороге в Эммаус, они долго не могли узнать Его. И только, когда Он преломил хлеб, у них открылись их духовные глаза. Они узнали, что с ними был Христос и сказали друг другу: “Не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге, и когда изъяснял нам Писание?” (Лк. 24, 32). Не головой познаем мы Бога, а особенным горением сердца.
Мария, которая так любила Христа, тоже не сразу узнала Его по Воскресении, а приняла сперва за садовника. И только тогда, когда Христос назвал ее по имени, у нее спала пелена с глаз.

Сердце человека перерождается, как только Христос входит в него. “Пребудьте во Мне, и Я в вас” (Ин. 15, 4). Но во многих ли Он пребывает? Люди охотно отводят Христу место в церкви, но не дают места в своем сердце.
Они живут в Божией вселенной, потому что Бог всюду, все Собою наполняет. Но Бог не пребывает в них, потому что они Его не ищут и не принимают. Сердце их заполнено другим.

Во время моего путешествия по Гималаям, сидя однажды на берегу, я взял камень, лежавший в воде, и разбил его, чтобы посмотреть, мокрый ли он внутри. Но был совсем сухой, хотя много лет пролежал в воде. То же и с сердцем человека: оно окружено Богом, но Бог не живет в нем, ибо оно твердо и жестко, как камень. Оно должно стать подобным губке. Губка в воде и вода в губке; они как бы едино, хотя губка не вода, и вода не губка. То же и с железом и огнем. Железо вне огня черно, а положите его в огонь, и огонь наполнит, и преобразит его.

К сожалению, очень и многие и из называющих себя христианами, говорят: “Мы признаем, что Христос – великий Человек, но не можем понять Его Божественности”. Они не могут понять этого, потому что не желают испытать на себе Его Божественной силы. Я же испытал её и свидетельствую перед вами, что Христос жив, и что Он не только великий Человек, Он – Бог.

Могу ли я забыть все те чудеса, свидетелем которых я был в Индии? Индиец – благовестник Картар Синг, мой близкий друг, был замучен язычниками. Когда он начал проповедовать Евангелие, ему сказали: “Замолчи, мы не желаем слышать о Христе!” Будучи сыном очень богатого человека, он оставил все, чтобы благовествовать Евангелие в Тибете. Он на своем опыте убедился, что все блага мира не могут дать ни покоя, ни удовлетворения душе. Это может сделать только лишь один Христос. Мне рассказывали, как этот ученик Христов умер за своего Господа.

Я поехал на то место, где это случилось. Меня повели на ту самую гору, где его пытали, и где он умер. Он был зашит в сырую буйволову кожу, которая, ссыхаясь на солнце, сжималась и душила его. Он оставался в этом положении в течение трех дней. И когда после того его спросили, как он себя чувствует, он ответил: “Благодарю Бога за это великое преимущество пострадать за Него!” Эти страдания превратились в радость. И он мог бы вместе с Апостолом сказать: “Для меня жизнь Христос, а смерть приобретение”.

И так как Картар Синг все еще был жив, то в его тело стали вбивать железные гвозди. Кровь его лилась ручьем, но он все время сохранял ту же самую удивительную и непередаваемую радость. Он продолжал говорить: Люди меня оставили, но мой Спаситель не покинул меня. Он со мной и во мне. В этой звериной шкуре, в действительности, я нахожусь на Небе. Славлю Бога за это блаженство!”

У рассказывавшего мне об этом случае индуса на лице была написана радость. Я спросил с удивлением: “Вы говорите такие печальные вещи, а лицо у вас радостное?” – “Это потому, что я видел нечто удивительное. Это была не смерть, а торжество и радость поразительные. У этого человека, умиравшего в пытках, лицо было исполнено такого блаженства, и он так благодарил Христа за данное ему преимущество пострадать за Него, что все были поражены, и многие даже уверовали”. (Когда Сундар Синг принес отцу Картара оставшееся от сына Евангелие и рассказал о его смерти за Христа, старик со слезами сказал дрожащим голосом: «Я тоже верую в Него!»)

Другой мой товарищ был схвачен язычниками, которые сказали ему: “Или ты отрекись от Христа, или мы тебя сбросим в пропасть”. Вид бездны внизу был столь страшен, что его охватил ужас. Но он в молитве веры положился на Христа. Когда индусы увидели, что он не хочет отречься, они столкнули его в бездну. Он полетел вниз в глубокую пропасть. Но произошло чудо: он остался жив. Что было с ним потом, он сам мне рассказывал: «Когда я поднял голову, я увидел себя всего в крови и был совершенно без сил, чтобы двинуться. Я подумал: “Вот я один, и никого нет, кто бы мог помочь мне”. Вдруг слышу голос: “Нет, ты не один”. Я даже попытался оглянуться. И вдруг вижу, подходит Человек, помогает мне придвинуться к скале и опереться на нее. Я попросил пить. Незнакомец пошел к ручью и принес мне два раза воды в пригоршне. На третий раз, когда я пил из Его рук, я заметил, что руки Его носят следы ран от гвоздей. Тут я понял, что это Христос. Сердце мое горело благодарностью и, когда я произнес: “О, мой Спаситель!”, – Прохожий исчез. Но Он оставил мне исцеление. Я почувствовал, что тело мое как будто не разбито. Через час я уже мог встать и пойти в ту же самую деревню свидетельствовать о том, что сделал со мною Бог”.

Когда он мне всё это рассказал, я невольно усомнился, потому что люди к таким вещам как-то не привыкли, и мне хотелось самому убедиться в полной истинности этого чуда. Через некоторое время я поехал в ту самую деревню, и мне местные жители, язычники, подтвердили мне этот факт, рассказав, как они были потрясены, увидев этого миссионера снова среди них. “Он был совсем здоров, хотя мы были уверены, что он лежит разбившимся в пропасти”.

Лично со мной, например, совершилось такое чудо. В одной индусской деревне мне сказали, что, если я еще раз приду говорить о Христе, меня убьют. Не смотря на это, я все-таки продолжал проповедовать. Они меня за это не убили, но, раздев донага, туго привязали цепями к дереву и, что было ужаснее всего, у меня взяли мое Евангелие и мой единственный плащ и, замкнув цепи на замок, оставили меня одного. Это было трудное испытание. Вначале я очень страдал от голода. Потом стал горячо молиться, и получил уверенность, что Христос не оставит меня. Всю ночь я мерз и не мог уснуть. Я молился. Вдруг мне стало так легко: я ясно ощутил присутствие Христа. Радость охватила мою душу. И тогда я понял, что значит “Небо на земле”. Холод больше не мучил меня, я даже мог уснуть. Я проснулся от шума, – с дерева, к которому я был привязан, упал созревший плод. Я вздрогнул, и в это время почувствовал, что цепи с меня спадают… Я был свободен!.. Тут же на земле лежал зрелый плод, которым я освежил свое горло. Со всей любовью и от всего сердца я возблагодарил Христа, моего Спасителя.

На утро я вернулся в ту же самую деревню. Вы можете представить себе изумление жителей!? Они стали расспрашивать, кто открыл замок. Но замок остался запертым, а ключ от него, к тому же единственный, находился в руках самого жреца-ламы. Они недоумевали… Мне же было вполне ясно, Кто меня избавил.
Но вы спросите меня, почему на Востоке происходят чудеса, а здесь нет? Это потому, что вы отдалились от Бога. На Западе теряют Его благословение. Там они заняты своими материальными благами, удобствами, машинами, научились даже по воздуху летать; у них всё есть – и Бога им не надо. Столетиями они слышат о Боге, но не принимают Его в свою жизнь, и Он остается для них далеким, неживым. Мы, же язычники, совсем недавно, как услышали о Христе, но мы хотим действительного живого общения с Ним. Быть может, поэтому Христос поддерживает нас даже чудесами и дает нам обильные благословения.

Не обижайтесь, что я огорчаю вас этими словами! Но я должен исполнить свой долг, – сказать вам о том, что Бог велит мне вам передать: вы Его мало знаете, и Вы Его не ищете. Грустно будет, если «последние» станут «первыми». Принять Христа можно только в этой жизни. Но придет к вам смерть, и вы ей не скажете: “Нет времени умирать”. И смерть не скажет вам: “Ну, хорошо, я подожду, пока вы кончите все свои дела!” Вы придете одни в долину смерти. Никто не будет вам сопутствовать.

Там только Христос смог бы встретить вас, если бы вы раньше приняли Его в сердце, как своего Спасителя. Тот же, кто занят только мирскими делами, никогда не узнает Спасителя и не найдет «Неба на земле».
Ищите Христа и не медлите!

Если Христос открылся мне, великому грешнику, который Его преследовал, то, тем более, Он откроется вам, которые, может быть, никогда Его не гнали. Из Евангелия мы видим, что Он никогда не презирал грешников. Он их жалел и любил, но сам грех ненавидел. “Без Меня не можете делать ничего”. Если бы вы путешествовали в языческих странах, вы бы убедились в истине этих слов.

Если жизнь во Христе может дать здесь, на земле, такое блаженство, такую неизъяснимую радость, то что же должно быть в другой, вечной жизни, в Его присутствии? Прежде, чем закончить, я должен вас горячо поблагодарить за то внимание и тишину, с которой вы меня слушали. Слушайте также внимательно и в полной тишине Христа, когда будете с Ним наедине.
Будем молиться, чтобы мы стали христианами не только по названию. Аминь.

http://uhendus-kristuses.com/load/33-1-0-7

Share

ПРОСТО МЫСЛИ. Михаил Моргулис

О редкой человеческой привычке: Хорошо, когда человек  легко говорит о том, что он трудно делал.

Каждый человек – это отдельный  мир. Когда они убивают меня, они убивают целый мир. В каждом человеке есть частичка Бога. Поэтому, когда они убивают меня, они убивают Бога.

Когда меня охватывает предсмертная тоска и покрывает предсмертная дрожь, я знаю – всё это чувствовал Иисус перед смертью на кресте.

Когда я целую тех, кто меня предаёт, я, как Христос, целую свою смерть.

Когда я представляю, как в Него вбивают  тяжёлые гвозди, то чувствую, как они входят в меня и рвут мою плоть.

Когда Пилат с сожалением, брезгливостью и сочувствием  смотрит на него, – этот взгляд впечатывается и в меня.

Все знают, время никогда не останавливается. Каждый новый день буквально наступает на пятки уходящему дню.

Время движется к черте, за которой заканчивается жизнь и начинается смерть.

Время не танцует танец сиртаки, фрейлехс или лезгинку, потому-что оно не двигается по кругу, оно движется  только вперёд, к той черте, границе между жизнью и смертью.

Этот танец называется пляской смерти. И вся жизнь проходит в исполнении этого танца.

Я уже у самой черты.  Остались считанные шаги, один или десять, может чуть больше. Черта уже рядом. Я вижу на ней каждую песчинку, каждую травинку. Каждая песчинка и травинка, – это ушедшие жизни.

И всё же, никак не начну петь прощальную песню. А надо, потому что может случиться, что уйду без песни, в тишине.

Перед последним, осознанным шагом к смерти, мы всегда на мгновенье замираем, ибо после последнего шага всё исчезает и всё появляется, всё заканчивается и всё начинается.

Мне кажется, надо об этом помнить до последнего вздоха.

Share

Вальтер Кеерс Любовь – это Узнавание Себя в Другом

Любовь – это обнаружение себя (света) в другом; узнавание того Безмолвия, которым являюсь я, в другом. Это – любовь. Любовь нельзя дать кому-либо, и вы не можете получить любовь; вы не можете сделать воду мокрой, ибо вода – это мокрота. Также, никто не может дать любовь вам, никто не может получить любовь от вас, вы можете лишь узнать любовь в себе и вы можете узнать любовь в других. В тот момент, когда это происходит естественно, больше нет другого, ибо вы действительно узнаете в другом, ясно замечаете – в самом буквальном смысле – себя. Я никогда ни с кем не разговариваю кроме самого себя, и вы никогда не слышите никого, кроме себя. Я не могу выразить, насколько это все буквально.


Любить – это значит узнать себя в другом, в том, кого вы неоправданно рассматривали как “другого” до этого момента.
Но вы видите в нем лишь самого себя, ибо есть лишь одно единое Я. Есть лишь один свет. Есть лишь одна любовь. Узнавание себя в другом, узнавание Безмолвия, которым вы являетесь, в другом, света, которым вы являетесь, в другом – это и есть то, что мы называем любовью. Это не вопрос давания, не вопрос получения, это вопрос узнавания. Истинно то, что когда происходит узнавание, в нас возникает смена направления движения на обратное. Пока я еще не признал этого, во мне работает счетная машинка, и тогда я рассматриваю вас как хорошего или не хорошего человека. И тогда я могу или не могу заработать на вас, тогда ваши слова будут казаться мне дружелюбным или, напротив, вы будете мне неприятны. Это все рассчитывается центростремительно направленным менталитетом.

Но в тот момент, когда я узнаю себя в другом, который уже более не является “другим”, ибо я говорю с самим собой, находящимся за этими глазами, в этот момент центростремительно направленное движение становится центробежно-направленным. Вам нужно лишь раз влюбиться, чтобы понять, что вы безграничны, как вселенная.

Страх – это одно из препятствий. А любой страх – это страх потерять любовь. Я боюсь, чтобы меня увидели таким, какой я есть, потому что вы можете подумать, что я чокнутый или плохой. И тогда возникает стена: и тогда “я” здесь, а другой – там. Я боюсь, что могу потерять любовь другого. Когда я начинаю думать, что любовь – это нечто, чем я могу обладать, тогда я начинаю бояться, что могу потерять ее. Но когда я увидел – всем своим существом – что я и есть эта Любовь, что же тогда? Вода не может стать мокрой, ибо вода и так мокрая: вы не можете потерять любовь, ибо вы есть любовь. Ясное видение этого растворяет все страхи один за другим, страх смерти становится смехотворным. И тогда вы можете быть полностью самим собой в психологическом смысле; вы можете отбросить все свое сопротивление, ибо тогда то, что другие думают о вас, становится их проблемой; “вы” и есть то, что другие ищут.

И если они проецируют ментальную картинку на вас, то это потому, что они проецируют ментальную картину на себя; они рассматривают себя как личность и, следовательно, рассматривают все живые существа также как личности.
Пока я занимаю позицию того, чем я не являюсь, а именно чего-то, что может обладать Любовью, что ищет Любовь, до тех пор я подвержен законам желания и страха. Как только я вижу, чем я действительно являюсь, этот воображаемый мир распадается на части.

В то мгновение, как я признаю это – всегда неожиданно – происходит тонкий взрыв, и этот материальный мир оказывается ничем иным, как сновидением, в точности таким же, как ночное сновидение. Между ними нет абсолютно никакой разницы, оба представляют собой не что иное, как движения в сознании, и движение, происходящее в данный момент, рассматривается мной как реальное. Днем это бодрствующее состояние, мир, первичное ощущение, а ночью это мир сновидений, который для меня так же реален тогда, как и мир бодрствования сейчас. Но если я посмотрю на то общее переживание, которое есть в мире сновидений и мире бодрствования, тогда я увижу, что они есть не что иное, как движения в том Едином Сознании, которым я всегда был. Мне не нужно ничего делать, чтобы стать им, ибо я уже есть оно.

Я есть Единое Переживание. Во всем и во всех, в каждом движении “я есть” – это Единое Переживание. Когда это Переживание становится частью жизни, больше не может быть никакого страха, тогда может быть боль, но страдание более невозможно. Я узнаю То во всех людях, я узнаю То как самого себя во всех, и поскольку я знаю – как прочувствованное переживание, а не теоретически – что кроме любви ничего нет, я люблю всех людей, ибо я вижу Себя также через глаза шизофреника, преступника и т.д.
Каждый из нас состоит не из чего иного, как света. Этот свет – это то, что религиозные люди называют Богом. Каждая великая традиция и религия говорит, что Бог вездесущ и что Он есть Свет и Любовь. Другими словами: Джон беседует не с Питером, а Бог беседует Сам с Собой, через одного и другого. Если есть видение всего этого, и если весь балласт старых идей, таких как “Я – некто, весящий столько-то килограмм”, исчезает, тогда остается одно живое Переживание. Это то, что именуют Просветлением или Свободой. Это не нечто новое.

Вы всегда были тем, что вы есть сейчас, и тот, кто заявляет, что может дать вам это – обманщик.

Вальтер Кеерс. “О любви”


Share