ЖДИ МЕНЯ, БЕАТРИЧЧЕ…Рассказ.

beatrihe– Беатричче, Беатричче,- кричат люди во дворе. А я молчу. Тогда начинает кричать тётя Шива: “Беатричче, ласточка моя, сапожок мой+ струночка моя+”. Отвечаю грубым голосом: “Синьоры, сеньориты, чего вы все раскудахтались+ Я сижу за водосточной трубой и ем воробья+ Поставьте друг другу кляпы в ваши рты, и ещё куда хотите+
Тётя Шива подбегает ко мне: “Ты нашлась, ты нашлась, царевна моя…”. На ней глупейший зелёный халат, натянутый на голое жирное тело. Как жаба, выскочившая из болота. Она смотрит на меня подслеповатыми бессмысленными глазками. Она думает, что я её дочь, умершая 5 лет назад.
Двор полон гуляющих людей. Взявшись за руки ходят от забора до забора двое влюблённых, безумная старуха и слепой белоголовый парень. Дойдя до забора, они обнимаются, он её поднимает, опускает, и идут обратно, по безумной дороге своей любви. Они не видят друг друга, потому что он, слепой, а она, полностью безумная. Оба счастливо улыбаются.
Вышла в ватных брюках, подстриженная налысо, бывшая зэчка, ей кажется, что она продолжает работать среди заключенных на сибирской стройке, где ежедневно замерзают сотни людей.
Тётя Шива хихикая, спрашивает у меня: “Радость моя, почему ты изменила своё имя”? Я отвечаю ей каждый день одно и тоже:
” Белый лебедь с неба объяснил мне, что с новым именем Беатричче, меня никто не украдёт”. Если бы она знала, как я хочу, чтобы меня украли.
Бывшая зэчка взваливает на себя обломок бетонной панели и, шатаясь от тяжести, носит его по кругу. Психи испуганно отбегают от неё. Во дворе появляется толстомордый кот, которому сумасшедшие дали собачье имя Шарик. Презрительно понаблюдав за грязной пеной происходящего, кот зевнул, очень глубоко и очень долгим зевком.
Конечно, можно умереть и по-простому. Я знаю, как это можно сделать. Но ещё не решилась. Желание отомстить не даёт мне накинуть верёвку на шею. Я здесь уже год. Партнёрам показалось невыгодным убить меня. Партнёрам было выгоднее купить документы и людей, и отправить меня в этот дом. Они даже купили мужа. “Миленький ты мой, возьми меня с собой…”. Так мы пели, когда нам было хорошо. Остался сын, который скоро меня забудет, которому мои 50% никогда не отдадут. Мы все приходим к Богу, когда никого возле нас не остаётся. Когда нас предали, унизили, растоптали. И я пришла к Нему. Нормальному человеку выжить тут невозможно, и я притворяюсь сумасшедшей. Я стала Беатричче… И я привыкла ко всему, потому что Он поселился со мной в этом страшном доме. Только к одному не могу привыкнуть: к запаху. К запаху сошедшего с ума человеческого тела. Бог старается превратить его в запах райских садов, но этот запах безумия, непобедим. Возможно потому что у дьявола такой же запах.
Вы, кто прочитаете мои слова, станьте на колени и помолитесь за меня.
Я иду к самому дальнему углу забора, останавливаюсь почти вплотную к нему, и тогда оттуда выходит ко мне Он. Совсем не такой, как на иконах. Нос, какой странный нос. И глаза, как будто косят. Улыбается очень несмело. И говорит: “Дочь Сиона, ещё надо потерпеть. Ещё не пресытились львы и гиены, ещё волнует их запах крови. Но пройдёт немного времени, и они уткнутся мордами друг в друга, и заснут сном палачей. Тогда Я уведу тебя. Они не знают, что Я тут живу… Ведь Я не могу жить во всех сумасшедших домах мира. Они не знают, что Я здесь. И никто не знает, что Я здесь. Только сторож Филипп чувствует иногда Меня, он был рождён для ангельских дел, но был искушён, и совратился, и стал другим, но иногда старый дух просыпается и он чувствует Меня”.
Никто не видит моего Гостя. Но Филипп на другом конце двора стал беспокойно вертеться, и шумно втягивать носом воздух. А Он продолжает стоять возле меня. ” Ты только протянешь к ним пальцы, и они начнут падать, ибо в твоих пальцах будет железо Моего духа… Но подожди, подожди ещё… Дай им ещё время на раскаяние… О благостные звери, жадные к смерти и крови… Они повторяли слова пророка Исайи, говорившего обо Мне: “Ранами Его мы исцелились…”. Нет, они не исцелились… Им нужны мои раны, они приходят к ним, как к водопою… Они не исцелились, и потому раны Мои никогда не заживают…”.
Он закатал рукав хитона, кровавые струпья были везде, и из ладони сочилась розовая кровь. И на ногах струпья, а ступни ног небольшие, наверное, сороковой размер…
– Я должен уходить. Филипп идёт, он чует, чует… Его предки были волками… А ты подожди ещё, дай врагам время на раскаяние… У Филиппа в руке лом… Они любят ломы больше, чем копья… Я ухожу, девочка, а завтра буду снова с тобой…
Меня зовут к врачам. Комната для свиданий. Там мой муж.
Осторожно: – Как ты?
Я осторожно: – Хорошо. Всё время в садах, среди плодов и птиц.
Облегчённо: – Хорошо, что ты ничего не помнишь…
Не выдерживаю: – Всё помню, всё…
– Что?
– Что меня похитили, и теперь я в райском саду…
– А кто похитил?
– Не помню…
Мы оба помним. Но он думает, что от уколов я всё забыла. От уколов и от общения с этим сумасшедшим миром и безумными людьми.
Вдруг в нём что-то проснулось, он гладит мою руку: – Прости, дитё моё…
Я смеюсь безумным смехом. Я смеюсь, и вместе со смехом тихонько начинаю выть. А потом выталкиваю: – А что будет, если прощу…
Он озадаченно смотрит на меня. Потом почти шепчет: – Мне кажется, я уже смерти не боюсь…
Уставилась безумно в маленькое зарешетенное окно. Он облегченно вздыхает. Я должна посмотреть на него по-другому. Уходя, он оборачивается, и я смотрю. И он не вписывается в дверь, а ударяется о стену, но потом вползает в проём незрячей двери, и пропадает.
Тот, в хитоне, просил, и я даю им время. Да, видишь, я умираю, но даю им время. А врач сочувственно качает головой. Я знаю имя этого врача: Гиппократ-мучитель – бездарь- палач…
Я снова во дворе. Гомосексуалист в рванных розовых панталонах улыбается и нюхает сухую травинку. На свободе его долго били по голове молодые ребята, и повредили разум. Почти всегда у него болит голова. В редкие минуты между болью, он нюхает травинки и разговаривает с кем-то из аристократов. Подхожу ближе и слышу:
– Нет, мне больше нравится другой фильм, где вы играете покинутого парня… Там прядь волос падает на вашу щеку, и вы грустно вспоминаете свою любовь…
Вдруг гомосексуалист становится на колени и шепчет: – Я готов, ваше сиятельство, я готов, я полон любви, князь…
От него совсем дурно пахнет и я отхожу. Тётя Шива снова ищет меня:
– Девочка моя, где ты, тут кавалеры тебя разыскивают… Одна дама сказала, что ты умерла… она не в своём уме… Прости её, дочка…
Я отвечаю: – Пошли вы все. Второй день я не могу доесть дохлого воробья…
Шива умилённо встряхивается: – Иди, иди, моя ненаглядная, покушай, и ни с кем не делись…
Я снова иду к забору. Мне пересекают путь старуха со слепым парнем. Они держатся за руки. У неё опухшие красные пальцы. Слышу его слова: – Я уеду на Гавайи и возьму тебя с собой… Там меня все любят. Мой другой брат, тоже принц… Но меня любят больше, потому что я красивее его …
Потом рядом со мной появляется бывший наездник цирка. С ним произошла невероятная метаморфоза. Он упал со скачущего коня, тот копытом попал ему в шею, и от этого удара, примитивный жокей неожиданно превратился в прекрасного философа. Почти, как в сказке с лягушкой. Теперь, когда он говорит, то слушает себя с величайшим изумлением. Сейчас он осторожно поднял край несуществующей шляпы. – Прошу прощения, но отвечу на ваш немой вопрос: Что ж это такое, жизнь? Это не реальное воплощение, это тени и призраки, приходящие и уходящие… Это бой часов по твоей душе, по твоему сгоревшему однодневному полёту, который случайно назвали жизнью. Знаете, я когда-то был в Мексике. И шёл по расплавленной от зноя улице, и увидел прелестную замурзанную и счастливую девочку. Я посмотрел на неё, и чисто улыбнулся, и пошёл дальше. Но за это мгновение прошла целая и невероятно прекрасная жизнь…
– Как вас зовут? – поинтересовалась я, нарушая этим этикет сумасшедших. Но он ответил: – Раньше был Тимур, а сейчас, Михаил…
– Вам бы писать книги…
Он вздохнул: – Я только один класс закончил в Душанбе, писать слова в области литературы, простите, не сумею… А вот Бодлер по этому поводу сказал так: “О, созерцай душа: весь ужас жизни тут, Разыгран куклами, но в настоящей драме. Они, как бледные лунатики, идут, И целят в пустоту померкшими шарами”. Он снова приподнял несуществующую шляпу.
Что это? Шутка небес? Игра природы? Намёк на то, что в нас заложено много, и что от одного удара копытом меняется вся жизнь? Господи, что это…
Я подхожу к забору. Он выходит из него. На лице слёзы. Среди них есть кровавые.
– Почему Ты сегодня плачешь?
– С Отцом говорил… Он сказал: – Я пожертвовал Тобой, не для того, чтобы Ты потом жертвовал Собой для спасения этих ничтожных карликов духа и плоти…
– И что Ты ответил?
– Сказал, что не знал этого. Что Я, один из этих карликов. И что Я не уйду, пока не покаются перед Беатричче враги, или пока Ты, Отец, не накажешь их… Я сказал так Отцу, потому что Я люблю тебя, Беатричче, и других…
Стал собираться дождь. Небо сморщилось в чёрный кулак. Запах далёких трав стал перебивать запах сумасшедшей плоти. Упали первые крупные капли. Сумасшедшие поспешно убегали со двора. Капли летели грозно и ровно. Далеко лаяла захлёбываясь собака. Мы стояли рядом. Он подставил руки и ноги под капли. Они смывали кровь. И он стал тихо говорить: ” Душа Моя скорбит смертельно… Я и Отец – одно… Ибо если не уверуете, что это Я, то умрёте во грехах ваших… Жди Меня, Беатричче…”.

Михаил Моргулис

Флорида. 9 ноября. 2009 г.

Share

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Я не робот.