ЗВЁЗДНОЕ ЗАТМЕНИЕ. Марина Борщевская

К нам на сайт пришло письмо со Святой Земли, в котором напомнили, что сегодня, 27 января отмечается день Холокоста. Написала письмо Марина Борщевская, поэтесса, сотрудник отдела поэзии того легендарного журнала “Новый мир”, который достать нельзя было, только за переплату или по блату. Сама Марина удивительный поэт, умеющая смеяться сквозь слёзы. А какой дар есть выше этого? Нам ко дню Холокоста она прислала своё эссе-статью о другой поэтессе, знающей Холокост не понаслышке – Нелли Закс. Эта спасшаяся от крематория женщина кровоточила стихами об умерших, о б ушедших, о звёздах, буквах Торы, об улетающих цадиках, напоминающих летающих людей Шагала.

Читайте эти строки медленно, они не очень просты. И вспоминайте, и поминайте…

Михаил Моргулис

Кусок  ночи

Разглаженный  руками…

Тот кусок ночи, который ей достался, она разгладила своими руками, слезами , поцелуями, вопрошаниями…

Тьма рождения, тьма смерти, потерянные концы и начала, жесткая перестрелка причин и следствий,  клетка  времени,  узкая, острая  полоска  между  нельзя  и можно,  между  35  и  37 , –  шаг вправо,   шаг влево –  лед, пламень, смерть: жуткое земное  царство.  Сначала  убивают  младенца-теленка, сдирают с него кожу,  еще, может быть, теплую  от  ласки  материнского языка, а  потом  эту  кожу  сдирают еще раз –  с ног любимого:  перед  тем,  как его  убить. Музейные горы  обуви, горы  волос, ветошь… Смерть косит всех:  всех существ, все вещи, все отношения  –  исчезающая Вселенная, но люди хитроумно помогают смерти, изобретают способы убийства других людей, возводят печи, бросают туда детей, женщин, мужчин…

Есть образы, резко просвечивающие сквозь плоть и дух самой жизни, самой человеческой  истории.  Когда  посредине ХХ века  в сердце  просвещенной Европы запылали печи,  в которых  днем и ночью  сжигали евреев, дым и пепел видело и ощущало  множество свидетелей. Они торопились по своим конторам, к своим  детям, они играли на  воздухе в карты, некоторые шли в церковь, стояли на коленях перед алтарем, некоторые плакали о муках  Спасителя.  Они вдыхали  запах гари,  копоть – частички человеческого пепла, застревали в розовых тканях их  легких. Они дышали смертью, а думали, что это касается  совсем не  их.

…Если бы не случилось того, что случилось, Нелли Закс наверняка  бы осталась одним из тех безвестных миру одиноких духоплавателей, чье глубокое присутствие,  в общем человеческом бытии зримо и ведомо одному только  Господу Богу.  Но случилось то, что случилось. Небо рухнуло  –  и всё было погребено: европейский гуманизм, родные и близкие, довоенная, до гитлеровская Германия.  Откровение безмерной гибели человека объяло всё и снесло всё: будущее, настоящее, прошедшее, буржуазную идиллию начала жизни на вилле отца, берлинского фабриканта, детство с розами и ручною домашнею ланью в обнимку, лучшую в мире музыку на кончиках пальцев, танцы среди паркетов и люстр, окно в сад , сказки, книги…

Детство все же вернулось к ней – фея и принц  спасли её от неминуемой  гибели. Бла гословенная   Сельма Лагерлёф при содействии шведской  королевской семьи в мае 1940 вырвала её из самого пекла: из Германии Нелли Закс и её престпрелая мать бежали в Швецию. Там на чужбине, в Стокгольме, прожила она  до 1970 – до дня своей смерти.

Судьба Нелли Закс, человека и художника, действительно  овеяна страшной сказочностью,  ни на что не похожа – подлинность всегда обескураживает.

Воспитанная, как принято, на мировой культуре, Нелли Закс как бы не считала себя. еврейкой. Она читала  Бхагаватгиту, тянулась к древним источникам мудрости – эти тонкие  духовные узнавания себя в зеркале разных мистических учений стали с юности её внутренней жизнью, но там, в жизни её души, не было места для тайн и судеб народа, к которому ей выпало принадлежать. История, откровения и, наконец, сама раскаленная загадка  Израиля, давшего миру пророков, Библию, Иисуса Христа и  все неисчислимые последствия этого отдавания, – были для нее как бы недействительны.

Дым из печных труб, сооруженных в центре гуманистическоц цивилизации, огонь, разведенный   людьми, чтобы сжечь тело целого народа, заставили ее  очнуться.. Все печати с ее глубокой  души оказались сорванными –  душа, сплошная рана, отверзлась.

«Страшные переживания, которые привели меня как человека на край смерти и сумасшествия, выучили меня писать. Если бы я не умела писать, я бы не выжила», –

так объясняла Нелли Закс свое позднее посвящение в поэзию, отвергая тем самым всё, что нам,  как бы уже известно, о самих себе и о мире, в котором мы живем. На шестом десятке

лет Нелли Закс становится – как будто это возможно! – поэтом.

После войны стали выходить ее первые стихотворные книги: « В жилищах смерти» (1947),  «Звёздное затмение» (1949),  « И никто не знает как дальше» (1957),  « Побег и преображение» (1959) , « Смерть ещё празднует» (1961).  В 1962 выходит сборник ее пьес «Знаки на песке», а потом –  «Эли, или мистерия  страданий Израиля».  Как говорящие эти назания!

Подозреваю, что Нелли Закс так и не стала литератором в привычном смысле этого слова  и  слава, мировое признание ничего не изменили в существе её жизни; более того – вряд ли она смогла бы повторить вслед за Пушкиным его таинственную максиму – для звуков жизни не щадить. Смею, напротив, предположить, что все волшебные звуки своей лиры, свою славу, которая пришла к ней в конце жизни в обличье всего лишь славы, а не глубокого отклика, свою  Нобелевскую премию она  без раздумья отдала бы  за шёлковый локон незнакомого ребенка  –  спасенного, а не оплаканного в стихах, за полноту мгновения с любимым – живым,  а не потерянным навеки,  не сгинувшим  в  том  аду, в той страшной мертвой точке, на которую загляделась  ее  душа.

Всю оставшуюся жизнь она писала, в сущности, об одном,  задавала один и тот же вопрос,  но – трудно даже сказать, найдется ли в совсем не бедной поэзии ХХ века, найдется ли опыт, соразмерный тому масштабу, который так естественно, можно даже сказать, – буднично, открылся ее экзистенциональному  чувству.

То, что у Тютчева еще только подступало к смятенной, ночной человеческой душе, а мандельштамовская измордованная Психея , сорвавшаяся , быть может, в те  же бездны, успела только зачерпнуть, – стало дневным, насущным воздухом её поэзии.

 

«Нет еще любви между планетами, – говорится в одном стихотворении Нелли Закс, но тайное согласие трепещет уже…» О чем это?  О том,что звезда говорит с звездою ?

Есть, наверное, место во вселенной , где звезды поэтов действительно говорят друг с другом.  Там  невозможное –  возможно. Там – тайная встреча всех родных. Тайная – для невидящих . В стихах  Нелли Закс есть поразительные, необъяснимые в литературоведческой плоскости , почти дословные  (на разных языках! ) совпадения: Владимир Соловьев, Тютчев, Мандельштам…

Нелли Закс родилась в том же  «девяносто одном ненадежном году» , что и Осип Мандельштам. И это обстоятельство есть некий шифр одной почти невыразимой темы.

Последние стихи Мандельштама, такие не похожие на Мандельштама, и, по существу, первые стихи  Нелли Закс, сделавшие ее тем, что она есть, написаны почти в одно время – с разницей в 7 – 10 лет, –  разделены языком, пространством, судьбой и самим свойством дарований, и их неожиданные совпадения  – даже в буквальном видении  того, что невозможно увидеть телесными глазами, – есть какая-то глубокая правда  о  едином  океане бытия и о едином океане поэзии.

У Нелли Закс даже числа  –  каленым железом выжженные на человеческих руках – вырываются, уносятся из этого мира смерти.  Когда изувеченная, измученная, клеймённая плоть сгорела, на зов пространств устремляются метеоры чисел – туда, « где  световые  годы , как стрелы…»   « Свет  размолотых в луч скоростей» в «Стихах о неизвестном солдате» , рожденный Мандельштамом из тех же  «магических веществ боли» , –  тайная встреча двух муз: прощающейся с этим миром и только вступающей на его узкие стези,  –  их  печальный салют друг другу…

Но как это может быть?  Что делать поэзии там, где её  просто н е т  –  по самой природе вещей?   Вот граница, обрыв, перед которым слово, не рискующее впасть в кощунство, заведомо немеет:

« И  по улицам кровь детей  текла  просто как кровь детей». Это не Нелли Закс, это Пабло Неруда, чья поэзия, скорее, внешняя, громкая и даже декоративная, здесь, в стихах, где  речь идет о бомбардировке Мадрида, очень точно указывает  на эту границу.

И  по улицам  кровь  детей  текла  просто как кровь  детей.

Что и как можно сказать еще?

У Нелли Закс  м е р т в о е   д и т я  – г о в о р и т… Говорит весь потерянный, заблудившийся   Космос, отведавший черного яблока познания  –  все ещё грызущий, дргрызающий его.

В этом Космосе Нелли Закс действительно не забыт никто: даже рыбья жабра, вырванная с кровью, помещена этой поэзией в созвездие мученичества:

Сколько смертной заброшенности

В жемчужных глазах рыб…

И если бы… Если бы  –  у х о  л ю д с к о е ,  т ы , з а р о с ш е е  к р а п и в о й , – если бы оно этот мощный бессловесный язык  вслед  за этой поэзией все-таки расслышало!

Мертвое  дитя  говорит :

Мать держала меня за руку.

Тут поднял кто-то нож прощания…

 

Каждое стихотворение  Нелли Закс  –  залп образов,  облеченных в форму  верлибра, свободного стиха, где  слово – беззащитно, первозданно, ничем не поддержано, – здесь нет гипноза музыки, оно лишено кожи, оно один на один смиром, оно – с ним на  «Ты».

Я  и Ты – единственно возможный язык любви.

Её поэзия , оставаясь поэзией, сошла в ад. В тот, в котором никогда не бывали  ни Данте, ни Орфей… И она вышла из ада  –  оставаясь в нём, в сущности, всегда. «Мои метафоры , –  писала Нелли Закс, – это мои раны. Лишь отсюда может быть понято написанное мной…»

Мертвое  дитя  говорит :

И  пополам перерезал нож  прощания

Кусок у меня в горле.

Стоя перед этим обрывом, у невидимой черты, за которой простираются  прозрачные, глубокие и таинственные ландшафты  и дали этой поэзии, видишь и чувствуешь то, что непереводимо ни на какой язык: и метафизика, и философия,и богословие,и, уж конечно ,  плоская житейская обстоятельность здесь бессильны.

И  тогда оказывается, что  н о ж   п р о щ а н и я – слова, невозможные  ни в чьих устах, –  о котором твердит это убитое мертвое дитя ( не его ли заносила рука Авраама над сыном единственным, любимым?), острый нож прощания, так больно, так страшно, так насильственно  отсекающий  чудесную  пуповину  дитяти от  этого мира, –  не ужаснее, может быть, чем  наши голоса… Голоса утешителей, сочинителей  теодицеей, друзей Иова.

И голос  утешителя, –  говорит мертвое дитя, –  к о л о л  меня в сердце… Поэзия  Нелли Закс безутешна: она видит и на небесной коже незаживающие стигматы.

З в ё з д н о е    з а т м е н и е (так назывался один из её сборников) –  это  заблудившийся  потерянный мир , мир  страдающих  и  страждущих  звёздных существ … Что такое – эти  рыбы,  камни,   лани, деревья, даже тени – тени  жертв  и  палачей, даже стены домов, даже вещи, даже скалы, даже числа, выжженные на руке?.

Звёзды  Нелли Закс – не астрономические  и не метафизические , это блуждающие звёзды  –  волшебные, но помрачённые  искры жизни,  –  слепо  штурмующие самый, может быть, окольный  путь мирозданья  –  путь (мнимой!)  свободы во зле. Это мир затмившегося духа, мир страдания, апофеозом которого  становится  избранничество Израиля, на глазах у всего мира,  проходящего через мученическую  смерть.

Мученическая смерть при молчаливом согласии «созерцателей», «коренных жителей», мученическая  смерть,  сотворенная  руками  таких же  смертных, которые завтра станут прахом, есть  поистине ночь  рода людского, может быть, его последняя ночь  –  последний, может  быть, знак,  последний  жуткий  иероглиф, последняя  буква Священного алфавита, начертанная дымом из  печных  труб здесь, в четырех  стенах нашего заблудившегося дома.

Но  Нелли Закс  поворачивает этот знак и в другую сторону  –  подобно  Иову, она безмерно возвышает  свой голос, она говорит  –  очень  твердо:

Стражник, стражник,

Господу скажи:

Выстрадано все…

Но самый  потерянный, самый  беспомощный вопрос – почему?

Почему  чёрный  ответ  ненависти

На бытие  твоё, Израиль?

Корень слова «ненависть» на  языке  Священного писания  звучит так же, что и слово Синай. Знала ли об этом Нелли Закс, писавшая  но-немецки?.. Взойдя на Синай, Израиль вступил одновременно в поле ненависти. Вместе с ношей божественных установлений, вместе с Книгой  для всего человечества, с заповедями – Израиль принял на себя  благословение и проклятье. Высота Синая, высота Божественного вызова  человека и человечества  –  и  адская  бездна  противления  Божественному  замыслу,  ответ звериного царства, скрытого  под  одеждами  цивилизации. ( В прямых высказываниях Гитлера и его идеологов  социального  дарвинизма  это  явлено  очень  просто и доступно.

Взять хотя бы их сожаление о том, что евреи  нанесли  на  тело  мира  незаживающую рану :  не будучи , якобы, способными выжить в здоровой  конкурентной игре витальных  сил , они  придумали – нравственность).

Меж  чудесами и чудовищами  –  долгий и страшный путь Израиля в мире.

К т о  и з  в а с, – спрашивает Нелли Закс, – х о ч е т   в о е в а т ь  п р о т и в  т а й н ы?

Мистерия  Израиля  –  в  горизонтали истории:  показательная  мистерия  его изгнанничества и возвращения, мученического прохождения через смерть и даже будущая развязка  этого уникального в своем  роде  исторического сюжета  есть  нечто, имеющее отношение к судьбе каждого.  Ведь всё здесь таинственно повторяет метафизический, вертикальный сюжет человека и человечества:  и потерянный рай, и изгнанничество, и  чаянье возвращения, и смерть, и воскресение…

Религиозна ли поэзия Нелли Закс?  У слова, не защищенного никакой предвзятостью,  кроме предвзятости  боли, раны, любви, как бы  сорвавшего с себя   последнюю  кожу, – свои,  частные , отношения с миром.  Образы, открывающиеся глубокому   художественному чувству,  свободны от каких бы то ни было корпоративных  обязательств –  пусть даже это и обязательства веры. Они никому не навязывают себя. В  них  нет  неизбежности для всех…

Ибо от образа к новому образу

Ангел в человеке плачет…

Перегородки, отделяющие друг от друга человеческие религии, неразличимы сквозь эти слёзы.  Зато видна тень Гефсиманского сада, скрывающая, заслоняющая со- бою ещё и Иова… Израиль и Тот, кому выпало в мире называться  Иисусом Христом, – не разведены по разным человеческим ведомствам.  Иов – Израиль – Иешуа   –   единый крик .  « Смертельное одиночество  Израиля» , дымом написанное на лбу неба,  и « самый одинокий час» в загадочной  мгле Гефсиманского сада  в  ангелическом зрении этой  поэзии  –  единая жертва…

Поэзия  умеет  преодолевать то, на  что, в сущности, обречено наше земное сознание, – она по своей природе не догматична.  Ведь истина глазами поэзии – не      камень, а  тончайший эфир…

Агада  рассказывает о раби Ханине,  осуждённом за чтение Торы на сожжение. Это было во времена императора Адриана. Тело раби обернули свитком  Торы, обложили вязанками хвороста  и  подожгли…  «Что ты видишь, рабби?» – спросили ученики.  Рабби  ответил: «Пергамент сгорает, буквы же улетают  ввысь».

Поэзия Нелли Закс  тоже увидела  э т и  буквы, улетающие уже из мирового

костра, в котором на этот раз сгорает целый народ:

Это  Священное  Писание

спасающееся  бегством

карабкающееся  на  небо

всеми своими буквами

оперенное  блаженство

прячущееся в медовые соты

Share

1 Comment

  1. Марина Борщевская

    Опечатки, к сожалению, неизбежны. С невинными ещё можно смириться (без особого
    удовольствия!). Но случаются опечатки – злокачественные! Очень прошу обратить внимание на фразу, которая, к сожалению, потеряла всякий смысл, и которую
    следует читать так: ” Высота Синая, высота Божественного вызова ЧЕЛОВЕКУ и ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ.. ”     Благодарю за публикацию ! За то,что даже сказанное шёпотом  услышано через моря и океаны…  И спасибо за чудесные изменения в оформлении
    статьи,  –  за детское лицо Нелли Закс. 
       

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Я не робот.